Цветки уилос (джен)

Одним взглядом можно убить любовь, одним же взглядом можно воскресить её.

Уильям Шекспир

Я плыла в невесомости и тепле. По телу разлилась нега, пропитывая каждую клеточку.

— Лисёнка… Лисёнка? — словно сквозь толщу воды доносился желанный голос. — Вот ты где, лисёнка…

По голове погладили знакомой рукой и пощекотали подбородок, плавно перейдя на ушко. От ласки хотелось мурлыкать, как кошка, но из горла лишь слегка послышалось ворчание. Как странно…

— Лисёнка… Вставай, рыжик.

Голос был таким нежным, в нём слышалась улыбка, отчего я чувствовала, как в ответ сами собой растягивались губы. Перебарывая дрёму, сил хватило только на то, чтобы перевернуться на спину, подставляя под ласку живот.

— Проказница! Лисёнок, вставай же…

Под такими уговорами невозможно было дальше валяться. Приоткрыв глаза узкой щёлкой, я едва разглядела лицо говорившего. Самое красивое и любимое лицо. Но проказ пока было мало, вот и потянулась, лизнув нос.

— Ах ты! Лисёнка, фу! — радостный смех был мне ответом. Я вывалила язык в ухмылке и…

И почувствовала, как меня стали трясти за плечо.

— Эй! Ты чего, спишь, что ли?

— Что? Нет. Нет, не сплю… — глаза болели так, словно в них мошка попала и ковыряла лапками.

Отвратительное чувство, учитывая, что я, похоже, действительно спала прямо во время работы. А как иначе объяснить тот факт, что минут десять залипала на стеллажи с туалетной бумагой, держа ценники в руках?

Сегодня смена каталога, а я, как нарочно, всю ночь до этого марафонила, словно маньяк, три части «Хоббита» и материалы к нему. Идиотка.

— Ну тогда соберись и давай шустрее работай. А то сейчас директор подъедет, а у нас зал не оформлен! — визгливый голос напарницы саморезами ввинчивался прямо сквозь затылок.

Вздохнув, я помассировала виски и приступила к своим обязанностям. До конца рабочего дня оставалось ещё четыре часа…

Не то чтобы я была такой сильной фанаткой… Да кого я обманываю? Я обожала мир Средиземья и его героев. Сколько я перечитывала книги Толкина? Раз пять, шесть? Кем я больше восхищалась — Бильбо или Арагорном? Леголасом или Торином? Что уж говорить о голубой мечте — поездке в Новую Зеландию, и ведь половина нужной суммы уже накопилась!

Встряхнувшись от навалившейся дремы, пришлось всё-таки вновь приступить к замене ценников. Если бы я тогда знала, чем закончится этот день, могла бы я что-то изменить?

Уже на улице, ожидая зелёный сигнал на переходе, я бездумно прокручивала какие-то суетные мысли и разглядывала невероятно огромные наушники стоящей впереди меня школьницы того непонятного возраста, когда дети могут быть как в выпускном классе, так и в седьмом. Мысль, что звук, скорее всего, в них идеальный и с хорошим шумоподавлением, мелькнула и пропала так же быстро, как и появилась.

Светофор мигнул, и девчонка сделала шаг на дорогу, не глядя по сторонам, выпутывая что-то из кармана. Визг тормозов и резкий сигнал раздались с левой стороны, а для меня время внезапно замедлилось.

Мозг фиксировал всё постфактум: как я делаю шаг за школьницей, мою руку, хватающую её за ручку рюкзака, сильный рывок… Но обернуться не успела.

Удар.

Синие огни реанимации мазали по стенам близлежащих домов, а я смотрела на медиков, ждущих полицию. Даже странно, что первой приехала скорая. Молодой фельдшер сидел на корточках и тупо разглядывал свои дрожащие ладони — видимо, впервые осознав, что этими руками меня уже не спасти. Его напарница складывала обратно реанимационный набор обыденно и совершенно без эмоций, хотя складка между бровей, похоже, уже никогда не расправится.

На каталке, в неестественно вывернутой позе, лежало то, что раньше было мной. Рука свисала вниз, и капли падали на асфальт ритмично, как тиканье сломанных часов.

Водитель скорой стоял чуть в стороне и курил уже пятую сигарету, кидая злые короткие взгляды на легковушку с разбитым стеклом. Там прятался от реальности почти протрезвевший виновник аварии.

Но главное для меня было то, что девчонка с большими наушниками осталась жива и невредима.

Часто ли мы задаём себе вопрос: а настоящая ли эта жизнь, которую проживаем? Не кажется ли она нам? Моя казалась странной и нереальной, словно затянувшийся душный сон, из которого так же невозможно выбраться, как из-под тяжёлого пухового одеяла.

Сейчас, вспоминая многие моменты прошлого, я отчасти могу сказать, что и сны, и реальность тесно переплелись в моей жизни, перетекая из одного в другое, не оставляя шансов на передышку. Как забавно в свете прошедших событий выглядит теория о перерождениях и карме.

Но, увы, в моих строках нельзя найти точного ответа на вопросы о смысле бытия. Поэтому просто позволю себе рассказать, с чего всё началось.

У меня была довольно обычная жизнь в реалиях двадцать первого века. На удивление многодетная семья, любящие родители. Спокойное детство с друзьями-приятелями, когда гуляли всем двором и прыгали по гаражам, зимой ходили на городскую горку, а летом обливали друг друга из бутылок. Школа, институт, а потом вечные подработки, так как не могла найти работу по душе.

Спасало всегда чтение. Сколько себя помню, любила слушать сказки. Позже моё сердце покорили книги. Меня настолько поглощали написанные истории, что иногда я просто выпадала из реальности, не слыша и не видя ничего вокруг. Какие-то книги оставались в памяти почти наизусть, какие-то забывались сразу после прочтения…

Перед сном я представляла, как попадаю в знакомый сюжет, или сочиняла свой.

Если бы в подростковом возрасте был доступ к компьютеру, то, наверное, написала бы кучу интересных книг. Или не написала бы, потому как не смогла бы закончить ни одной истории. Всё же таланта к писательству у меня не было.

Зато петь и рисовать я очень любила и по настоянию родителей окончила музыкальную и художественную школы с отличием — якобы для общего развития.

Я не была какой-то особо талантливой или амбициозной. Большую часть жизни просто плыла по течению и наслаждалась ею как могла. И сейчас даже рада, что не стала кем-то особенным, а мой уход не вызвал каких-то критических изменений в мире.

Жалела ли я о чём-то? Только о горе своих родных. Но даже в таком положении у нас была возможность будущей встречи.

Без телесной оболочки я чувствовала себя лёгкой, невесомой, открытой. При этом все чувства были словно оголённые нервы: каждое захватывало полностью всё моё существо.

Со временем тоже происходило что-то странное — оно казалось осязаемым, то замирало на месте, как притихшая в лесу лань, то размазывалось, словно гуашь на листе, на сверхскорости.

Было интересно с ним играть, будто с живым, пока меня не перенесло в другое место, словно на доске передвинули фигурку. Тогда окружающее не удивляло — кладбище было закономерным итогом случившегося на дороге.

Гроб уже закопали, и могильный холм полностью покрыли цветами. Это было так странно, ведь за всю жизнь столько цветов не получала, а теперь даже потрогать не могу…

Оставшиеся в одиночестве родители всё ещё стояли возле надгробия, и в моём состоянии можно было вполне пощупать их скорбь руками.

Что я могла сделать? Только потянуться к ним всей своей любовью и, если не обнять, то окутать своими чувствами.

Может, они что-то такое почувствовали: невыносимый плотный кокон горя словно рассеялся, и тяжкий груз, придавливающий меня к земле, растаял.

Над моей головой засиял мягкий свет, и земля в мгновение исчезла где-то далеко.

Полёт между звёзд был прекрасным и кружил меня, унося всё дальше и дальше. Лёгкое дыхание тонкой, невесомой музыки, которой человеку не суждено ни написать, ни услышать, уносило всё выше, пока я не оказалась в самом прекрасном месте, напитанном светом и неясными, расплывчатыми очертаниями деревьев.

Они перетекали друг в друга, как сонные миражи: то становились выпуклыми в своей яркости и точности, то снова перетекали в лёгкую дымку.

Хватило лишь одного прикосновения к этим странным сновидениям, и неяркое свечение оформило силуэт руки, а воспоминания, закрытые в самой сути моего существа, мощным потоком заполнили сознание.

И я вспомнила, кем была на самом деле — меньшей из Айнур, маленькой майа, что летала с ветром, а в Музыке смогла создать лишь несколько цветов, у которой даже своего имени не было…

Когда мир только зарождался, у меня была только одна цель — любить творение Единого и делать его прекрасным. И я старалась следовать его воле неукоснительно. С такими же маленькими духами летала над полями и цветами, разнося пыльцу и семена. Восхищалась красотой первых звёзд в бархатной тьме небес и любовалась сиянием Двух Древ, озарявших Аман своей благостью. Мы видели, как Древа погибли, а их Плоды вознесли на небо.

Но потом одна из моих Старших Сестёр ушла из благословенной земли туда, где искажения Мелькора были сильнее всего. Я видела, как с любовью выращенные ею цветы тоскуют без её ласковых рук и нежного голоса. Да и сама скучала по рассказам Сестры о красоте растений и величии первых деревьев, о Детях Создателя, которых она видела…

Поэтому однажды я просто сбежала вслед за ней.

Майа Мэлиан сияла для меня, как путеводная звезда, и я нашла Старшую в саду, где она ласково гладила бутоны цветов, одаривая своим благословением. Тот разговор и всё, что произошло после него, я вспоминала с особым трепетом.

Ветерком пролетев над её склонённой головой, я разыгралась и перепутала локоны с длинными травинками, отчего она засмеялась, узнавая меня. Закружившись возле её ног, опала вместе с несколькими листочками.

— Мэлиан, Мэлиан!

— Маленькая майа, как же ты попала сюда без разрешения? — Она с улыбкой тронула цветок, который я начала раскачивать.

Засмеявшись листвой в дереве, новой лаской спустилась к ней на плечи, играя с выбившимся завитком у её виска.

— Я так соскучилась по тебе, что убежала! — проскользнула между её пальцев и снова прильнула к ней, почти обнимая. — Почему ты к нам не вернёшься?

— Ты всё так же нетерпелива, сестрица. — Мэлиан провела пальцем по лепестку пиона, и тот распустился на глазах, будто ускоряя своё цветение. — Но разве покинула бы ты росток, который сама взрастила? Оставила бы того, кого любишь?

Мэлиан поправила локон и сделала несколько шагов, заглядывая в высокое окно террасы. Не удержавшись от любопытства, я пролетела в его сторону, немного шкодливо потрепала тонкую занавеску и проскользнула в оконный проём.

Там, в глубине комнаты, сидел эльф — один из Детей Всевышнего.

Сделав по комнате круг и немного раскидав непонятные для меня листы, я выскользнула наружу, обратно к сестре.

— Мэлиан, Мэлиан, а что значит любить? — снова легла в её тёплые руки, нежась в невесомой ласке.

Майа рассмеялась, склонилась надо мной и прошептала:

— Я останусь, пока не окрепнут корни, но вернусь в тяжёлой печали. — Она подняла ладонь, и я заплясала в воздушном потоке, поднимая лепестки. — А любовь… она придёт, как дождь в летнюю пору, даже если ты его не ждёшь.

Взлетев высоко-высоко, я смотрела на сад: как деревья переговариваются друг с другом, как цветы поют свои песни, как птицы играют, наперегонки собирая былинки для гнёзд…

Зависнув на миг, стрижом бросилась снова вниз, скользя между деревьями, срывая слабые листочки и запуская их дальше, ближе к чудесному фонтану, который сделали эльфы, и вылетела на маленькую полянку, где в тени кто-то лежал.

Тихонько подобравшись ближе, мне захотелось поиграть с золотистыми локонами, раскинутыми на яркой траве, и разглядеть поближе эльфа.

Склонившись, я любовалась его безмятежным лицом, и вдруг маленькая, как божья коровка, мысль проскользнула в сознании: спящий прекраснее всех цветов, растущих в Амане.

Он же глубоко вдохнул и открыл глаза.

Нет, я ошиблась.

Когда эльф повернул голову, а солнечный луч упал на его лицо, высветив сеть серебристых прожилок в радужке — будто сама Варда сплела в них карту забытых созвездий, — неясная мне самой сила завладела всем моим маленьким существом.

Я вдруг поняла, что эльфы — не просто Дети Илуватара. Они как зеркала: отражают всё прекрасное, что айнур создавали своей музыкой вместе с Создателем.

Мне вдруг стало так легко и радостно, что закружиться вокруг эльфа лёгким вихрем, запутывая в его волосах листики и сухие веточки, оказалось так естественно.

Он прикрыл глаза рукой, фыркая и улыбаясь от этой шалости, не зная, что капризный ветерок — это маленький дух. Не видя слишком тонкого для этого мира тела.

И тогда я впервые захотела встать рядом — пусть даже в грубой оболочке из плоти…

Сколько сил мне стоило первое обретение плоти, знает только Эру Единый.

В первой жизни я оказалась маленьким лисёнком трёх месяцев отроду. Очнувшись в тёмной норке, я сразу испугалась: нос забил запах гари, а шерсть дыбом встала до кончика хвоста.

Помню, как продиралась по длинному лазу прочь от выхода, откуда валил дым.

Внешний мир в первые мгновения оказался слишком жесток. Бедного лисёнка хватали, мяли, едва не затоптали.

Ничего не соображая, я позволила инстинктам взять верх над сознанием и просто дала им спасать мою шкурку, когда наконец попала в заботливые руки эльфа.

Я не узнала его, но лицо тогда казалось знакомым и родным даже в глазах маленького зверёныша. Оно излучало тихий свет, как лунный луч в чаще, и осталось путеводной нитью в будущем.

— Лисёнок… — шёпот эльфа коснулся ушек, словно ветерок.

Лисёнок стал тенью, следующей за ним по пятам. Он смеялся, когда, забравшись в шкаф с его плащами, я устраивала гнездо из шелковистых тканей, или гонялась за солнечными зайчиками в саду.

Другие эльфы тоже умилялись, но их руки никогда не пахли мшистым лесом и звёздной пылью, как его.

Шло время, шкурка несколько раз полиняла, и на руках у моего спасителя я уже вся не умещалась — хвост и лапки свисали вниз.

Казалось, счастливым дням не было конца, только хозяин мой иногда ходил совсем уж мрачным. Как могла, старалась веселить его или проявлять ласку.

Пока однажды всё не изменилось.

Крики, лязг металла, запах крови — всё это заполнило собой мой огромный дом, высеченный в гротах.

Я металась по коридорам, искала на террасах и в садах, кричала от тоски, потому что отлучилась-то всего на минутку, а хозяин пропал.

Наконец он нашёлся в зале, заваленном телами гномов.

Эльф сражался, меч выписывал смертельные дуги, но противников было слишком много — как падальщики на поле боя, они кружили вокруг своей жертвы.

Один из них подкрался сзади, занёс кривой клинок…

Дикий огонь в сердце заставил меня вцепиться в руку коротышки, и я почувствовала, как клыки пробивают кожу.

От его рева хозяин обернулся.

— Нет! — Эльф резким выпадом пронзил одного гнома и откинул другого.

Коротышка швырнул меня в стену.

Дыхание выбило от удара, и меня корчило в попытках вдохнуть воздух на каких-то осколках. Боль прожигала живот, лапы холодели.

Хозяин убил последних гномов, подбежал ко мне, дрожащими руками прижал к груди.

Я попыталась лизнуть его палец — на прощание. Чувство безысходности давило последние остатки сил.

— Лисёнок, нет, нет… Лисёнок… — он шептал, пытался осторожно гладить.

Несколько хриплых вздохов — и я ощутила, как моё сердце остановилось…

Я взлетела лёгким ветерком, освобождаясь от сознания животного, и в отчаянной, прощальной ласке попыталась коснуться моего эльфа, но не смогла.

Меня призвали Валар и отстранили от заботы об Эа на долгий срок, отправив в Чертоги Безвременья восстанавливать силы.

Старшие не понимали меня: для них то, что я прожила животным даже мгновения, по их меркам, было глупостью, почти искажением сути, дарованной Единым.

Тогда за меня заступилась Мэлиан, вернувшаяся к Создателю после гибели своего любимого. Её слова были наполнены тоской и горечью, но так же надеждой на скорое воссоединение.

Среди моих братьев и сестёр я собирала свои невеликие силы, что потратила на воплощение облика.

Наше существование рядом с Единым нельзя описать обычными словами: благость, радость, любовь — лишь жалкие отголоски того, что мы ощущали в сонмах.

Но всё же чувства были простыми.

В мою же суть закралась небывалая для меня тоска, которая непреодолимым якорем тянула обратно в Арду…

Маленького духа волновали только его маленькие горести и радости, но даже в своих чувствах тяжело быть слепой и не знать о грядущих ужасных событиях.

Когда мои Старшие Братья отправились на битву с отступившим от Создателя Мелькором, проблеск надежды угнездился в моём сознании. Оставалось только умолить Создателя отпустить меня с ними. Никогда не быть мне сияющим воином в доспехе и с оружием в руках — слишком мала и слаба. Но быть хотя бы бабочкой, летать по полю боя для помощи душам эльдар и адайн, чтобы они не заблудились в Эа, а отправлялись в Залы Мандоса, ожидая вердикта Судьи. И Единый меня пожалел…

Ловя потоки воздуха, что пахли железом и пеплом, маленькие крылышки носили меня среди павших. Если бы ещё было сердце, трепетное и живое, оно разбилось бы от того ужаса, что творили извращённые, искажённые злобой и музыкой Мелькора порождения тьмы. Изо всех сил мои бывшие братья пытались сломить сияющее воинство Эльдар и Майар.

Орки валились под ударами эльфийских клинков, но их было как саранчи после засухи. Кожа, покрытая шрамами-рунами Моргота, стала серой и чёрной, а глаза, жёлтыми болотными огнями, светились в тёмных провалах. Многие, кроме ломанных мечей, тащили за собой цепи с крючьями — словно хотели не только разорвать противостоящих Майар, но и сковать тьмой саму Арду. Между ними мелькали совращённые Падшим майары, что когда-то пели вместе со мной, а теперь их песни исказились в хриплые вопли и смех, созвучный лопающимся струнам, невыносимым для тонкого слуха.

А дальше над полем боя пронеслась тень, от которой задрожала земля: балрог с плетью из огня и теней бился против Эонвэ, глашатая Манвэ. Чудище ревело, как тысяча рушащихся городов, а его крылья из дыма и мрака затмевали небо.

В вышине метались крылатые драконы — последнее творение Моргота. Их чешуя отсвечивала чёрным маслом, а из пастей лилась жидкая смерть. Один из них, гигантский змей с изуродованными крыльями, спикировал к реке Сирион, испепеляя воду до пара, но Эарендиль на корабле пронзил его сердце светом Сильмарилла.

Среди разрозненных битв уже лежали погибшие и умирающие воины эльдар. Перепархивая от одного к другому, я смотрела на их застывшие лица, боясь увидеть одно-единственное, которое ещё помнила. Нередко я видела заблудших духов, но старалась направить их к Вале Намо.

В один из перелётов чёрная стрела едва не пригвоздила меня к земле, но лишь слегка помяла крыло. Тогда-то я и увидела лежащего навзничь эльфа рядом с грудой орочьих тел. Его доспех был рассечён, лицо искажено грязью и чёрной кровью, а полузакрытые глаза, такие прекрасные до острой боли, вызвали узнавание.

Я с трудом спланировала на его грудь, ловя тонкое, как паутинка на лугу, дыхание. Мне уже не взлететь, да и поиски мои окончены. Прижав крылья к его ране, из тощего тельца насекомого потянулись нити света — те самые, что когда-то ткали звёзды Варды. Его плоть стала срастаться, но я чувствовала, как таю, словно иней от пламени солнечных лучей.

Эльф глубоко вздохнул и открыл глаза.

Ветер подхватил меня, разрывая на частички света, как осенний лист. Последнее, что я увидела, — его руку, тянущуюся ко мне, а ещё голос, кричащий что-то на синдарине.

Меня вновь отправили к Создателю в наказание за вмешательство в судьбу Его Дитя. Нарушив прямой запрет о помощи эльдар, я едва не сгинула в пустоте. Чудо Творца, что мне удалось попасть в Покои Безвременья. Там долгое время пришлось восстанавливать своё естество и силы, что давалось намного тяжелее, чем в первый раз.

Я ощутила, что стала намного сложнее, и чувства причудливыми узорами переплетались, не давая прежней целостности, но пение моих сестёр и братьев исцеляло раненый дух.

Мои чувства стали глубже, и сильнее стало тянуть вернуться обратно к тому, чей взгляд был полон звёздного света. Существуя вне времени, нельзя с уверенностью сказать, сколько я просила о снисхождении. Связующая нить между мной и миром Арды стала крепче и тянула покинуть моё желанное место.

И Единый сжалился надо мной, но по Его воле Старшие запечатали мне память, чтобы я не вмешивалась более в судьбы эльдар напрямую.

Было ли это насмешкой Вала или просто моих сил не хватало на что-либо сложное, но в третьем обретении облика я была кошкой, лишённой памяти о прошлых воплощениях.

К свободолюбивым мурлыкам было совершенно иное отношение в Арде, чем к другим зверям. Их опасались и старались особо не привечать, почему-то относя к очередным искажениям Моргота, но это было ошибкой, чьим-то глупым наветом. Зато я в полной мере познала, каково быть неоправданно гонимой жертвой. Это было сильным уроком, и усилия Старших были оценены мной по достоинству.

Но даже такая забота не лишила меня радости.

Мои дни наполняла счастливая эльфийская семья: женщина с тёплыми руками, мужчина, пахнущий дымом костра, и ребёнок, чей смех звенел, как весенний ручей. Я отвечала им всей любовью, на какую было способно моё маленькое сердце, — мурлыкала малышу кошачьи песенки, грела своим телом хозяйку и играла с её пряжей. По ночам спала на волосах мужчины, обязательно потоптавшись на них для мягкости и свивая из прядей гнездо.

Мы жили в доме на дереве, встроенном в могучий дуб. Его переплетение ветвей стало моими дорогами — я носилась по ним с грацией рыси, выслеживала добычу в траве, точила когти о кору, воображая себя великой охотницей. Ребёнок был моим верным спутником в этих приключениях: мы вместе забирались на верхние ярусы дуба, затаив дыхание, слушали лесные шорохи и перекличку птиц.

Дни были длинные, наполненные маленькими и большими радостями.

Я так любила их, как могла любить маленькая кошка. Приносила часть добычи хозяйке, хотя нередко выслушивала ворчание от неё. Подумаешь, мышку на подушку положила или птичку в сапог… Всё же для родных!

Осень пришла неожиданно. В тот день моя шерсть встала дыбом сама по себе, а в горле застрял предупреждающий вой. Из чащи выползло Нечто — тёмное, многоногое, с глазами, как тускло светящиеся гнилушки. Мужчина выскочил навстречу с топором, но его крик слишком быстро оборвался…

Хозяйка схватила малыша и побежала в дом, закрыв за нами дверь и привалив к ней стол. Также накрепко закрыла и завалила окна. Мы с ребёнком забились в самый дальний угол, а хозяйка вытащила острые ножи.

А потом мы поняли, что самое жуткое впереди…

По стенам и крыше зашуршало, заскребло, словно множество лап пытались пробраться к нам. Твари издавали жуткий скрип и свист, словно ломались вековые деревья. Завалы в окне начали осыпаться, и хозяйка пыталась помешать чему-то жуткому ворваться в комнату.

Когда первое чудовище вломилось в комнату, женщина бросилась защищать ребёнка.

Но за одной мордой следовала другая; в какой-то момент оружие застряло в черепе очередного монстра, и следующий залез в комнату без препятствий! Все инстинкты вопили мне уносить лапы подальше от этой гадины, но как я брошу хозяев? Хозяйка схватила малыша и, закрыв его спиной от паука, приняла на себя удар, впрыскивающий яд.

Я видела, как её тело обволокло липкой паутиной, слышала её последний шёпот:

— Беги…

Но куда бежать маленькой кошке против огромных пауков?

Монстр скрутил её в кокон, похоже, не заметив ребёнка; на меня же не обратили внимания, лишь прищёлкнули для острастки. Я не могла спасти их… но и сидеть в пустом, обкраденном доме не могла тоже. Поэтому стала тенью, преследующей убийц.

По верхним ветвям, где не ступала нога паука, я выследила их логово — поляну, укутанную в саван из паутины. Там, среди других коконов, висели мои… уже бывшие хозяева. Сердце рвалось наружу, но разум твердил: одному здесь не справиться. Не рискнув слишком близко подходить к паутине, я развернулась к разрушенному дому и прыжками удалилась от жуткого места…

Я много гуляла по этой части леса и знала тропинку, где часто можно было встретить воинов. Но проходил один час за другим, а на пути никого не было! В ужасе я думала о своих хозяевах и просто бросилась бежать по тропе.

Удача пришла ко мне не слишком скоро, сил оставалось всё меньше.

С каждым часом хотелось пить и есть. Когда я услышала шаги дальше по тропе, то вскарабкалась повыше на дерево. Оттуда уже увидела движущийся отряд и, когда они подошли к дереву, просто прыгнула одному из них на голову.

— Ай! Больно же! — мужчина схватился за поцарапанное ухо.

— Кошка? — Одни из отряда с любопытством, а другие с лёгким пренебрежением смотрели на меня. — Порождение Моргота...

Но нужно было как можно быстрее привести их на ту поляну! И я заголосила как можно отвратительнее и сильнее, отбегая в сторону и снова приближаясь. Кто-то даже уши прикрыл.

— За ней! Что-то случилось!

Оцарапанный мужчина подал сигнал, и они все сорвались на бег. А я, словно чувствуя, что времени уже не осталось, со всех лап бежала к проклятой поляне. Когда показалась первая паутина, отряд заволновался.

Пауки напали неожиданно, просто спрыгнув откуда-то сверху, всё сильнее свирепея, скрежеща и плюясь паутиной, и если бы не чёткое руководство главного, то ничего из моей затеи не вышло.

Завязавшуюся битву я смотрела, спрятавшись в корнях деревьев, но, к моему удивлению, отряд очень быстро разделался со всеми пауками. Обтерев чёрную кровь с клинков и собрав стрелы, они засновали между старыми коконами, отодвигаясь всё дальше от нужного места. Тогда вновь потребовались мои певческие навыки.

Воины с удивлением смотрели на меня, и кто-то даже попытался шугануть. Какие же они недогадливые, так и хотелось поточить о них когти, но я лишь бросилась к поляне, где были коконы, и по еле ощутимому запаху нашла тот, в котором ещё были хозяйка с малышом.

Время убегало так же стремительно, как облака в осенние ветродуи, и помощь едва не опоздала. Кокон вскрыли, и по поляне разнеслись тревожные и тоскливые голоса. Хозяйка не шевелилась, а в её руках замер мой ребёнок…

Вспрыгнув к ним, я стала тереться головой о маленького хозяина, мурлыкать что-то успокаивающее. Он лишь крепко прижал меня к себе, прерывисто дыша. К нам потянулись руки, но их остановило грозное шипение.

Их главный подошёл ближе, что-то негромко и успокаивающе говоря своим низким голосом и осторожно протягивая ладонь. Немного подумав, я потянулась мордочкой, запоминая запах, и сощурилась, позволяя подобраться ему поближе. Он продолжал говорить тихо и ласково, осторожно проводя по голове моего ребёнка рукой. Малыш придвинулся к нему, и воин взял нас обоих на руки.

Долгий взгляд, и вскоре маленький хозяин обнял этого взрослого, всё ещё прижимая меня к себе. Я ещё сильнее затарахтела, подбадривая моего ребёнка. Так мы втроём и двинулись прочь с проклятой поляны…

Спаситель привёл нас в свой гигантский дом, который был и пещерой, и гротом. В нём были комнаты, насквозь пропитанные светом днём и ярко освещённые ночью. В других росли сады, а некоторые были даже с маленькими озёрами.

Мне нравилось это место, ведь в нём было много жителей, хотя не все они поначалу меня принимали. Воин, к которому я прыгнула на голову, а после нёсший нас с малышом, оказался вообще самым главным — все слушались его указаний. Первое время мой малыш жил в его комнате, и я долго привыкала к новому хозяину. Ведь у меня уже была семья, и забыть их оказалось тяжело.

Но спаситель любил моего мальчика, заботился о нём. Укачивал, если ему снились кошмары, играл с ним, щекотал и веселил. Я оттаяла от такой заботы и тоже привязалась к этому мужчине. С тех пор я нередко спала ночью исключительно на его волосах, за что была нещадно выгнана на несколько ночей из комнаты, но впущена обратно, как только начала громко орать под дверью. Я по праву гордилась своими вокальными данными!

Спаситель решил проблему радикально: начал завязывать свои волосы, из-за чего половина ночи уходила на то, чтобы содрать завязки и свить уютное гнёздышко. Мурчание и топтание на его коленях стало своеобразным ритуалом, который новому хозяину очень нравился, ведь он так смешно шипел, совсем неправильно, после чего начинал активнее гладить и чесать мне ушки и щёчки. Поэтому иногда я приносила мышек на его стол, но не слишком часто, чтобы не задавался.

Спустя какое-то время, наверное, после трёх зим, моего ребёнка поселили в отдельную комнату, находившуюся рядом с покоями спасителя. Малыш тогда уже успокоился, перестали сниться кошмары, а вскоре печали и вовсе отошли в прошлое.

Жизнь шла своим чередом, когда мои лапы стали тяжёлыми, а зрение — мутным, ещё и зубы несколько раз сменились, притупившись. Всё больше времени я проводила где-нибудь в кресле или тихом уголке. Малыш пытался растормошить меня, играть, как раньше, но старший хозяин остановил его. Усадив у камина, он долго рассказывал ему о жизни и смерти, привязанности и потерях. Малыш тихо плакал, обнимая меня, а я… я просто мурлыкала, стараясь запомнить биение его сердца. Тоска охладила сердце, а душу — предчувствие скорого ухода.

Снова пришла холодная зима, и казалось, что на улице станет легче, не будет преследующей тяжести и духоты. Исчезла я тихо — выскользнула в звёздную ночь и растворилась в снежном сиянии. Моё кошачье сердце разрывалось от разлуки, но дух ликовал: я наконец вспомнила всё и бросилась назад, к пещерам, туда, где остались мои эльфы… но цепи Валинора уже тянули меня домой.

Вновь призванная Валар, я восстанавливала силы после разрушения плоти. Оттого что я всё сильнее привязывалась к эльфам, каждое возвращение давалось тяжелее предыдущего. Казалось, ещё одного раза будет достаточно для того, чтобы и вовсе развоплотиться…

Я летала ветерком по полям и лесам, сердцем пребывая рядом с любимыми эльдар, пусть и не видя их перед собой. Стремясь к уединению, улетала всё дальше от моих сестёр и братьев, предпочитая им одиночество. Пока однажды меня не призвал Вала Намо и не объявил Волю Создателя прийти к Нему. Тот сакральный разговор я навсегда сохранила в своём сердце и не открывала никому. Но именно он вселил в меня надежду. Тогда по Воле Создателя я и прожила свою четвёртую жизнь на Земле. Для Единого не существует времени, так же как не существует ничего невозможного. Почему меня отправили так далеко? Только Он и ведает, а Его планы непостижимы.

Поэтому, представ перед Старшими, я лишь ждала приговора.

— Ты вернулась, маленькая майа. — Прекраснейший голос Ирмо зазвучал, будто отовсюду и изнутри меня, как эхо тысячелетий, сотканное из шёпота звёзд и гула подземных вод. — Путь твой был долог…

— Вала Ирмо… — Я ощутила, как свет Чертогов проникает в каждую частицу моего существа, растворяя скорбь.

— Вернёшься ли ты в Покои Безвременья?

Хотела ли вернуться к Создателю? Конечно, но… Мне было необходимо понять свои чувства: ведь целая жизнь человека перевернула всё, что я знала до этого, а разлука с моим эльфом обнажила тоску даже больше, чем почти вечность в Покоях. Даже оторванная от памяти о нём и его присутствия, я пыталась найти его в человеческом творчестве…

— Как я могу остаться? Всё моё существо тянется обратно. Пройденный путь был действительно долог. Прожив почти тридцать лет человеком, я поняла, как мало знала, будучи майа. Тем больше я чувствую, что именно в Арде осталось нечто ценное для меня… Словно я лишь часть целого. И тоскую, томлюсь в ожидании встречи с одним-единственным…

Вала Ирмо молчал. Вместо слов передо мной проплыли образы: эльф ребёнок, цепляющийся за мою кошачью шерсть, и молодой, лежащий на поляне в осенних листьях.

— Я хочу вернуться в Эа. В Арду… — Воспоминания и полноценные чувства захватили меня с новой силой.

Каждая прожитая жизнь в Арде была маленькой ступенькой, чтобы стать ближе к чему-то столь совершенному, что это позволил Сам Создатель. Каждую жизнь я снова и снова старалась найти пронизывающего мой дух эльфа и ради него нарушала запрет Создателя на прямое вмешательство в жизнь Его Детей. Но иначе не могла поступить.

Я так упрашивала Его отправить меня снова в Эа, но последняя жизнь была так далеко от нужного мне времени, что казалась теперь насмешкой… Валар Ирмо и Намо, проявившийся рядом, созерцали изменения мятежного, по их мнению, духа. Я, затаив дыхание, ждала только одного ответа.

— Слушай, маленькая майа, и внимай. Такова воля Создателя. — Голос Намо был и тихим, и грозным, разрезал пространство, как меч рассекает дым. — Ты примешь облик, где сила твоя станет семенем под зимним снегом. Память — росой на паутине. Согласна?

— Да. — С моим словом невероятная сила стиснула меня и будто разрезала на части.

— Твои знания о судьбах Арды будут запечатаны, и ты не сможешь прямо влиять на всё, что будет происходить. — Голос Вала вознёсся в невероятную вышину и обрушился, словно водопад. — Согласна ли ты на это?

— Да.

Боль пришла не как удар. Словно тысячи корней прорастали сквозь мой дух, отсекая и меняя природу. Я чувствовала, как обрастаю плотью. Дух словно остаётся в кольце Валар холодной частицей рациональности, а сердце летит в Арду — горячий клубок из тоски и надежды.

— Твоя память о прожитых жизнях будет запечатана. Найти искомое, если оно истинное, ты должна, не опираясь на свои старые знания! Ни лица, ни имени — пройдёшь мимо — не узнаешь. Свет от Создателя будет хранить тебя от врагов. — Голос шелестел ветром в кронах деревьев, пронизывал лучами света насквозь. — Согласна ли ты на это?

— Да, — прерывисто вздохнув, я почувствовала страшную боль в сердце и разуме. Это было невыносимо, хотелось закричать, но крика не было…

Последним воспоминанием, которое зарастало небытием, как земля травой, был разговор с Создателем. Когда свет Эру коснулся меня, я стала нотой — не главной, не кульминационной, маленьким тремоло на краю партитуры.

— Ты слышишь? — спросил голос, в котором смешались все звуки и голоса Арды.

Я замерла, узнав свою мелодию.

— Это твоё тремоло. Дрожь струны, которую другие назвали бы ошибкой.

Передо мной проплыли Валар: они смотрели на мои жизни, как на проплывающие мимо облака, в которых люди пытались угадать будущее.

— Они не поймут, — сказал голос, и я почувствовала, как Эру лёгким дыханием окутал мой дух. — Но ты — Моя синкопа. Смещение ритма, которое делает Музыку живой.

В сердце разлилась тоска; на миг воспоминание застыло на краю памяти. И пропало… Я чувствовала себя маленьким ребёнком, чистым листом перед величественными Вала.

— Найдёшь ли ты их без зова Музыки? — Голос Эсте обернулся лепестками золотых цветов, кружащими вокруг меня. — Даже если он станет…

— Он не узнает… — перебила я, чего никогда не смела прежде. — Но я постараюсь узнать.

— Ступай, маленькая майа. Да пребудет с тобой благословение Всевышнего… — Нежный голос Валиэ отправил меня во всё сильнее разгорающийся свет, такой нестерпимой яркости, что я закрыла глаза.

* * *

Манвэ провёл рукой над Чашей Видений, и вода в ней замёрзла узором, напоминающим спирали галактик.

— Она отправилась в Эа, — произнёс он, как учёный, отмечающий миграцию бабочек. — Вновь.

Намо, чьи глаза отражали бесконечные коридоры Чертогов, наклонил голову.

— Её путь — рябь на истоке судеб. Влияние ничтожно.

Эсте, перебирающая пальцами нити исцелённых душ, как бусины чёток, замерла, рассматривая незримое.

— Но отклонение повторяется. Интересный феномен…

— Единый добавил её ноту после Падения Нолдор. Флажолет, который дрожит на краю слышимости. — Манвэ коснулся замёрзшей воды, и лёд превратился в туман, показав образ: майа в облике кошки, спящей на коленях эльфа.

— И всё же — зачем? — Намо склонился над Чашей, словно там же может увидеть ответ.

Эсте подняла нить, на которой висели четыре жизни майа: лисёнок, бабочка, кошка и девушка.

— Возможно, чтобы напомнить: даже диссонанс может принести гармонию…

Очнувшись от яркой вспышки рождения сверхновой, я чувствовала себя странно — сознание вернулось внезапно, как зарница в закатном небе. Воспоминания о человеческой жизни подсказывали, что я вновь была девушкой, но ощущения в этот раз были иными. Воздух был насыщенным и ярким, хотелось дышать ещё больше, ощущать все запахи сразу. Передо мной простиралось огромное пространство воды. «Море», — пронеслось в сознании, и я согласилась с этим словом.

Перекликающиеся воспоминания синих вод, ласкающих песок, заполнили мысли. Шум набегающих волн успокаивал, а ветер овевал лицо мелкими солёными брызгами. Память металась где-то в глубине, словно испуганная птица в клетке: обрывки видений и чьих-то голосов… Ни имён, ни лиц — только смутное знание: мне нужно найти что-то. Кого-то. Так я и стояла на берегу, осознавая себя заново.

— Проснись, сестрица. — Окликнувший голос заставил меня обернуться.

За мной стоял седобородый странник в потрёпанном плаще и с посохом в руках. Лицо испещрили глубокие морщины, но глаза оставались яркими и полными мудрости. Облик путал и даже немного пугал, но наконец я узнала Старшего брата.

— Маленькая майа, добро пожаловать в Арду…

— Олорин! — выдохнула я, наполнившись маленькими пузырьками счастья. — Так рада тебя видеть!

— Здесь я — Гэндальф. Запомни это, дитя. — И он раскрыл руки, принимая меня. — А среди эльдар — Митрандир.

Его объятие было крепким, но в нём чувствовалась осторожность, будто он боялся раздавить хрупкую бабочку. За спиной у него шумели волны Серых Гаваней, а на горизонте белели силуэты рыбачьих лодок.

— Митрандир… Гэндальф… Довольно странные имена для тебя, — сказала я с улыбкой.

А потом поняла, что не помню своего старого имени, которое осталось в прежней жизни. Это было так странно и печально, будто падаешь в пустоту, в которой никто не протянет руки.

Я оглянулась вокруг… Ночь вступала в свои права, покрывая чернильным пологом окружающие предметы, а сияние звёзд и луны смягчало тени, но даже так вдали виднелись какие-то нагорья.

— Здесь красиво…

— Да, маленькая сестра, творения нашего Создателя очень красивы, а это лишь маленькая часть всего Средиземья.

— Что теперь нам делать? — с любопытством посмотрела я на старшего.

Он усмехнулся и погладил меня по голове.

— Теперь, майа, тебе нужно привыкнуть к этому миру. Хоть ты и выглядишь как человек, думаю, даже Владыки эльфов не скоро поймут твою природу, но вижу, как сложно тебе это даётся. Кстати, ты знаешь, почему Валар тебя отправили сюда?

— Я… — Я сжала виски, пытаясь удержать убегающие образы. — Почему я ничего не помню?

— Хм… Потому что ты отрезана от своих якорей. — Гэндальф набил трубку табаком, поджёг маленький огонёк и затянулся, выпуская дым, закручивающийся в спираль. — Имена, лица, места — думаю, всё это вернётся, когда найдёшь искомое.

— Но с чего начать?

— С Линдона. — Он указал посохом на белокаменные здания гавани. — Эльфы дадут кров и научат не теряться среди смертных. Пойдём, маленькая майа, впереди нас ждёт долгий путь, а твоё имя придёт, и, быть может, не одно…

Прошёл год или два, которые я посвятила изучению жизни морских эльфов. Они были удивительными и наполненными маленькими открытиями: например, однажды я увидела эльфа с бородой. Это было настолько странно, насколько же и восхитительно. Как мне сказали, им был властитель всех эльфов Линдона — Кирдан Корабел.

А ещё меня научили плавать и нырять за раковинами. Они были такие красивые, что я захотела забрать их все под смешки моих учителей. Но на дне моря раковины смотрелись в необъяснимой гармонии. Взяла только три, которые помещались в руках. Подумала тогда, что оставлю их себе на память или подарю Гэндальфу. Вот уж кто вряд ли нырял на глубину!

Митрандир недолго пробыл в Серых Гаванях, живя вместе со мной и мягко опекая. И было видно, что эльфы его любили и уважали. Правда, когда он назвал меня своей ученицей, на нас странно смотрели пару месяцев. Как потом Старший мне признался, эльфы некоторое время думали, что я его дочь. Это было так смешно и нелепо, что я очень долго хохотала, видя недоверчивые лица.

После этого меня стали называть Майвен, что было даже забавно, потому что своего сходства с чайкой я так и не поняла.

Время, проведённое с эльфами, было наполнено счастьем: с ними было легко. Но с каждым днём сердце всё больше тянулось на восток, а мысли уносились дальше за горизонт. Мне хотелось посмотреть мир, а во снах приходили видения древних лесов.

Однажды, уже в гаванях Митлонда, я увидела, как прибыла целая делегация темноволосых эльфов, державшихся иначе, чем народ телери. Преисполненные важности и собственного достоинства, они при этом были такими печальными, что хотелось обнять каждого и успокоить.

Я стояла на пристани и провожала взглядом уходящий за горизонт корабль. Тогда же спросила одного из знакомых рыбаков, кто это был.

— Это, Майвен, жители Ривенделла и Лориэна. Они отправляются в Валинор, потому что устали жить…

— Как это — устали жить? Это ведь так интересно! — Тогда я слабо представляла, чем жизнь может печалить таких удивительных существ, как эльфы.

Рыбак погладил меня по голове, словно расшалившегося эльфёнка.

— Ты такая юная, конечно, тебе интересно. — Он смотрел вдаль, и в его глазах была тяжёлая усталость, пугающая своей глубиной. — Но мы живём долго, поверь, дитя. И от этого наше тело устаёт, а дух начинает сжигать плоть. Скоро и я отправлюсь прямым путём…

— Зачем? Разве ты так уж долго живёшь? Вот говорили, что Владыка Кирдан один из самых старейших, а он никуда не собирается! И тебе не нужно унывать! — Я заглядывала в его глаза, удерживая за руку. — Посмотри, разве это море не прекрасно? Разве каждый рассвет не удивителен? А сколько раковин ещё на дне, какой они формы, есть ли одинаковые?

— Да, но Запад зовёт своей беззвучной песней идти дальше… Мир меняется, и это тяжело… — Он аккуратно отнял свою ладонь, устремляя взор к горизонту.

Перемены. Эльдар, как совершенные существа, связанные с жизнью Арды до самого конца, были созерцателями красоты, созданной Создателем. И неумолимое время, меняющее мир, было тоже Его задумкой: отрицая его, разве не идут вечные вопреки воле Творца? Первые дни прошли, но эльфы всё так же тоскуют по ним, будто хотят вечность прожить в этом состоянии… Сердце забилось в трепетной тоске, ведь на самом деле они искали света Амана — того наполненного благодатью мира, который Отступник навеки изменил своей злой волей.

Глубоко вздохнув терпкий воздух, я снова заговорила, медленно подбирая слова.

— Вы сохраняете отголоски другого света здесь, в Средиземье. Из-за своей тоски уплываете, а как же Арда? Ведь без эльдар этот мир утратит даже память о сиянии Амана…

Эльф смотрел на плещущиеся волны в глубокой задумчивости. Сети тихо бились о борт лодки, плавно качающейся на волнах возле пристани. И тревожить его было страшно. Когда он повернулся, озорная улыбка заиграла в его глазах.

— Знаешь, а ты права, Майвен. Я буду жить здесь, пока сам Владыка не покинет это место.

В тот вечер мы долго катались по волнам, пытаясь догнать охотящихся чаек, и даже видели огромных рыб, заплывших зачем-то в гавани. Эльф говорил, что обычно они плавают далеко в море и редко добираются так близко к берегам. Он выглядел таким счастливым, что я радовалась вдвойне больше обычного.