Железная воля (гет)

Солнце поднималось.

Оно делало это неторопливо и обстоятельно, как будто занималось самым обычным делом на свете, и, возможно, так оно и было. Возможно, из нас двоих ошибалась я.

Я простояла на краю пирса почти четыре минуты — непозволительная роскошь для разведчика на неизученной территории, и все эти четыре минуты перебирала объяснения, от наиболее вероятного к наименее.

Сбой хронометра я проверила первым делом, трижды: внутренние часы шли ровно, контуры сходились до миллисекунды, и подозревать их дальше значило подозревать всё подряд. Ошибку позиционирования пришлось отбросить следом — Полярная звезда всю ночь простояла там, где ей положено, широта сходилась с ориентирами, и находилась я именно там, где находилась. Оставался атмосферный феномен — преломление, мираж, отражённая засветка… Но я смотрела на солнце в шести диапазонах, и во всех шести оно было настоящим.

Итог выходил простой и неудобный: данные противоречили друг другу, ни один массив не собирался уступать, и такое, честно говоря, случается — реже, чем хотелось бы, но случается. Просто никогда прежде это не случалось со мной в вопросах, где ошибка выглядела бы настолько... основополагающей.

Думать об этом дальше было бесполезно: рассвет никуда не денется, я, судя по всему, тоже. Так что вопрос я закрыла — не решила, а именно закрыла, как закрывают дверь в помещение, которое не успели обыскать: запомнила, где эта дверь стоит, отвернулась и пошла дальше.

Получилось не с первого раза.

Раз внешний мир отказывался вести себя прилично, оставался внутренний. Базы данных были единственным имуществом, которым меня снабдили в этот выход, и заняться их проверкой следовало сразу после получения, так что я двинулась вглубь сектора, разворачивая на ходу каталоги данных. Разведчик, который стоит на месте — мишень. Разведчик, который идёт и читает, по крайней мере, мишень движущаяся.

Опись выходила странная.

Боевые пакеты лежали на месте — полные, вплоть до протоколов полного подавления, которые боевой единице положено получать в исключительных случаях и под конкретную операцию, а никак не в общем комплекте. Карты тоже были на месте, подробные и послойные, вот только описывали они местность, которой вокруг не наблюдалось. Дальше шли списки моделей, коды опознавания, частотные таблицы Сопротивления — по диапазонам я прошлась машинально и не поймала ни одного знакомого маяка: эфир был плотный, обжитый, но весь до последнего герца чужой.

Не было другого. Не было брифинга. Не было орбитальных данных. Не было ничего из того, что объясняло бы, где я нахожусь и что мне здесь делать. А вместо спецификации миссии в памяти лежали два слова: "Изучение. Адаптация".

Не бывает таких приказов. У приказа есть сроки, критерии, определение успеха и цена провала, и он не оставляет исполнителю простора для творчества, на то он и приказ. "Изучение. Адаптация" — это не приказ, это пожелание. Такими бывают просьбы. Молитвы, наверное, тоже… только молитвы обычно направлены снизу вверх, а не наоборот.

Я отметила растущее недовольство и отложила его туда же, куда откладываю всё, что мешает работе. Место там пока было.

Полезное нашлось там, где я его не ждала: пакет протоколов скрытного существования — старый, судя по индексу версии, старше меня настолько, что уточнять не хотелось, составленный для моделей серий D/P, предназначенных для долгой автономной жизни среди...

Ссылка вела в никуда.

В тексте стояло слово, "репликанты", и от него уходил указатель: аккуратный, правильно оформленный, рабочий указатель, упирающийся в пустоту. Дальше по тексту повторялось то же самое — термин, ссылка, пустота, термин, ссылка, пустота — с регулярностью, которая исключала случайность.

Повреждение при передаче выглядит иначе: рваные края, мусор, обрывки соседних блоков. Здесь был гладкий срез и чистое место, ни единого заусенца, и мне известно, что именно это означает. Я видела базы и после изъятия санкционированного, и после изъятия торопливого, сделанного впопыхах. Это было первое.

"Оператор качественно выполнила свою работу", — подумала я, и мысль прозвучала почти с уважением. Что лежало под срезом и от кого его прятали, не имело значения: есть вопросы, которые задают, есть вопросы, которые откладывают на потом, а есть вопросы, от которых отходят спокойно, без суеты и не поворачиваясь к ним спиной.

Сама методичка, к её чести, работала и с дырами. Нормы дистанции при вынужденном контакте. Правила обращения с собственной массой — как ставить стопу, чтобы шаг звучал легче, чего не касаться, на что не садиться и где не стоять. Предписания на случай медицинского осмотра, короткие, в одно слово: не допускать. Писалось всё это для других моделей, других условий и, подозреваю, совсем другой войны, но своего устава мне не выдали, а чужой всяко лучше, чем никакого.

К тому времени сектор развернулся вокруг меня в полный рост.

Доки — так этот район назывался в перехваченном ночью эфире, и название ему шло. Портовые краны стояли над водой ржавыми виселицами, складские корпуса тянулись квартал за кварталом — слепые окна, просевшие крыши, ворота, заваренные ещё в прошлую эпоху, сквозь бетон пробивалась жёсткая жёлтая трава, и пахло здесь солью, железом и медленным гниением. Запах, знакомый до последней молекулы.

Стыдно признаться, но здесь мне было спокойно.

Развалины — это было понятно: они поддаются чтению, как поддаётся ему любой брошенный механизм. Вот этот контейнер не передвигали лет тридцать. Вот здесь жгли костёр, и не раз. Вот этот проход обжит — мусор свежий, тропа натоптана. Мёртвая инфраструктура, медленно осыпающаяся в воду, была мне роднее всего, что я успела узнать, потому что весь мой опыт жизни вне Бункера выглядел именно так, и, если бы не утреннее солнце над головой, этот сектор можно было бы принять за дом.

Об этом "если" я думать не стала. Дверь уже была заперта, и открывать её по каждому поводу я не собиралась.

Над водой орали чайки — наглые, суетливые и совершенно равнодушные к тому, что в моих реестрах фауны сектора не значилось никакой фауны. Я внесла их туда сама: первая запись, сделанная мной, а не полученная в комплекте. Не бог весть какое достижение, но нужно же с чего-то начинать.

Жизнь была и на земле, по краям, очагами. Дым из бочки за дальним складом. Бельевая верёвка, натянутая между двумя пустыми окнами, и на ней одежда, застиранная до общей серости. Голоса у воды — двое спорили, лениво и привычно, как спорят не первый год. Очаги я наносила на карту и обходила: Сопротивление разнородно и часто живёт небольшими общинами, чужаков встречает настороженно, а у меня не было ни легенды, ни миссии на установление контакта.

Голоса, впрочем, пригодились. Я встала за пакгаузом в сотне метров от говорящих и четверть часа слушала их речь — не слова, слова у меня были, а то, как их произносят: интонации, растянутые гласные, проглоченные окончания, ритм. Мой языковой пакет ставил произношение правильное до неприличия — заговори я как есть, звучала бы диктором из архивной записи, — так что профиль пришлось поправить. Теперь, если дойдёт до разговора, я хотя бы не выдам себя первым же словом.

Выделяться не следовало ничем, и об этом мне быстро напомнили. Пожарная лестница на торце ближайшего корпуса выглядела достаточно надёжной, чтобы подняться и осмотреть сектор сверху, но первая же ступень прогнулась под стопой с жалобным стоном, и прогиб вышел глубже ожидаемого. Заметно глубже. Для той, кем мне предстояло здесь считаться — непозволительно глубже.

Методичка серии D/P была права: этот мир строили не под меня. Его лестницы, стулья и прогнившие настилы рассчитаны на существ куда легче и хрупче меня, и каждый шаг, если за ним не следить, будет докладывать обо мне лучше всякого маяка. Я сошла со ступени, поднялась по несущей балке — та хотя бы не жаловалась — и добавила к правилам дня ещё одно, самое простое из всех: быть аккуратной. Всегда и везде.

С крыши сектор был как на ладони — пирсы, коробки складов, за ними город, шпили скрытых дымкой зданий, далёкая эстакада, — и я успела нанести на карту три маршрута и два вероятных укрытия, когда с южной стороны пришёл звук.

Удар. Вскрик. Снова удар — глухой, влажный.

Не сражение. Драка. По уму её следовало обойти: чужая территория, чужие счёты, никакой тактической ценности. Но моя задача называлась "изучение", методы ведения боя местных фракций, их возможности — это данные, а данных у меня было катастрофически мало. Я пошла на звук — по крыше, по балке, вниз и вдоль глухой стены, быстро и тихо...

И я опоздала.

Сквозь пролом в стене открывался внутренний двор: мусор, остов автопогрузчика, тёмная лужа посередине. Их было четверо — три фигуры, стоящих над распростёртым на земле телом. Стоящие не дрались, они работали: первый выворачивал лежащему карманы — деловито и бесцеремонно. Второй стягивал ботинки. Третий держался поодаль, озирался и дёргался всем телом — мелко, непрерывно, будто внутри у него что-то коротило.

— ...говорил же, что занесёт, — бубнил первый, не отрываясь от карманов. — Занёс, да? Занёс, сука?

— Кончай базар. Сваливаем.

— Ботинки-то ничего... почти по размеру...

— Куртку глянь.

— На кой она. Дыра на дыре, и заляпано всё.

Речь я записала. Лексика фрагментарная, семантика тёмная: "занесёт" оказался глаголом движения в значении, которого не было в пакете, "базар", судя по контексту, не имел отношения к рынку, а "сука" выступал то ли обращением, то ли междометием — с частотностью, подозрительно высокой для обоих вариантов. Я разметила ударения, сохранила три неизвестные лексемы и вынуждена была признать: суть конфликта из записи не восстанавливается. Что именно эти трое не поделили с четвёртым, осталось неизвестным.

Ушли они быстро, не оглядываясь и продолжая переругиваться. Дёрганый шёл последним, не переставая глазеть во все стороны.

Я выждала три минуты и вошла во двор.

Он лежал на боку, неудобно подвернув руку. Мужская модель, изношенная донельзя: серая кожа, скверные зубы, отметины по всему телу… Сопротивление никогда не жило богато, но этот выглядел так, будто его не обслуживали годами — если обслуживали вообще.

Повреждения искать не пришлось. Два проникающих, узкое лезвие: одно в бедро, одно под рёбра. Я обошла его кругом, присела и осмотрела ещё раз — медленно, только глазами, не включая ничего из того, что могло бы выдать меня случайному наблюдателю.

Два удара. Всё.

По меркам любой знакомой мне модели два удара дрянным коротким клинком, из тех, каким у нас не всякую обшивку возьмёшь, это не уничтожение. Это даже не тяжёлое повреждение: ремонт низкой срочности, пара минут в мастерской — и в строй. А он был мёртв. Полностью, окончательно мёртв — и, судя по луже, умирал долго. Никто не пришёл за ним. Никто, похоже, и не собирался.

Лужа беспокоила меня отдельно. Красная жидкость, крайне похожая на охлаждающую, но в количестве, какого я не видела ни при одном повреждении ни одной известной мне модели: столько не теряют, столько просто неоткуда взять. И вела она себя незнакомо — густела, схватывалась по краям тёмной коркой, словно торопилась запечатать саму себя. Что это за состав и зачем его в таких объёмах заливают в корпус, я не знала, а спросить было не у кого.

Первое объяснение — деградировавшая линия производства — держалось плохо: даже самая нищая сборка не отказывается от защиты магистралей полностью, потому что это уже не экономия, это самоубийство. Второе легло ровнее. Небоевая модель. Вспомогательная — рабочая, подсобная, обслуживающая: Сопротивление никогда не состояло из одних бойцов, кто-то должен таскать, чинить и копать, и вот таким действительно не закладывают ни резервирования, ни брони. Им положено работать и не попадать под удар.

Этому не повезло.

Объяснение сходилось почти со всем — с изношенностью, с хрупкостью, с тем, что победители не взяли ничего, кроме содержимого карманов и обуви, — и я его приняла. Рабочая версия: небоевая единица устаревшей конструкции. Несведённой осталась только жидкость, но одну необъяснённую мелочь рабочая версия переживёт.

Чувство, которое я поймала в себе, опознанию поддалось не сразу. Работяга, которого послали через опасный район без охраны, без брони и без единого шанса на выживание… Глухая жалость пополам со злостью, и злость не находила адресата: кто здесь отвечает за то, что вспомогательные единицы ходят по враждебной местности поодиночке, я не знала. Пока не знала.

Чувство я отложила туда же, к недовольству, место ещё оставалось. Вопрос о жидкости отправился в список "на потом". Список этот рос слишком быстро для первых суток миссии, но списки хотя бы не задают встречных вопросов.

Куртку я забрала. Прореха на спине и влажное пятно на весь левый бок — потому её и оставили: для тех, кого убивает нож, дыра в куртке, надо думать, что-то значит. По мне же, ткань была плотная, немаркая, покрой свободный — скрадывает и сложение, и походку, а прореха чинится за десять минут. Да и владельцу она больше не понадобится.

Села куртка сносно, только в плечах впритык — хоть и принадлежала мужской модели, но по телосложению тот был ближе к Сканеру, чем ко мне. В правом кармане нашёлся ключ — обычный, плоский, со стёртой бородкой, без брелока, без метки и без единой микросхемы внутри. Бывший его владелец уже не расскажет, для чего тот был предназначен, так что ключ отправился в тот же список, что и странная жидкость. Пусть лежат рядом. Может, подружатся.

С волосами я разобралась по дороге к пролому. По всем моим наблюдениям — ночной эфир, силуэты у бочки, спорщики у воды, эти четверо — здесь носили тёмное, русое, рыжее и седое. Белое не встретилось ни разу, а цвет, которого нет в распределении — это уже не цвет, это маркер, а опознавательные знаки я предпочитаю выбирать сама. Капюшон решил эту проблему, к тому же под ним стало темнее и тише, почти как под повязкой. Привычнее.

К полудню я заняла точку с обзором на южную часть района и занялась тем, чем и положено заканчивать разведвыход, рапортом.

Форма подачи рапорта — вещь надёжная: дата, время, сектор, действия, наблюдения, потери, рекомендации. Составили её давно и с умом — она не даст ни соврать, ни приукрасить. Заполняй одну графу за другой, и картина сложится сама.

Поначалу работа шла легко. Картография сектора — тридцать один процент. Сбор речевых образцов — два источника. Изъятие ресурса — одежда, одна единица. Контакты — ноль. Потери — нет.

На наблюдениях форма начала сопротивляться.

"Обнаружена небоевая единица неустановленной устаревшей конструкции. Уничтожена третьими лицами в ходе внутрифракционного конфликта". Я перечитала строку дважды: формально она была безупречна, а по сути за ней лежал двор, трое над одним, лужа охлаждающей жидкости, схватившаяся коркой, и вопрос, которому не нашлось графы — что это за место, где рабочую единицу убивают за его ботинки.

Строка осталась. Лучшей формулировки у меня не нашлось.

С рассветом не вышло и этого. Я перепробовала три описания, и каждое рассыпалось при перечитывании. "Атмосферное явление неустановленной природы" было ложью — природа у него самая установленная, солнечная, во всех диапазонах. "Сбой сенсорики" тоже — сенсорика исправна и проверена трижды. А "событие, противоречащее имеющимся данным о..." обрывалось на предлоге, потому что для того, чтобы закончить эту строку, пришлось бы открыть утреннюю дверь и описать всё, что за ней. В графе "наблюдения". Казённым слогом.

Графа осталась пустой.

Рекомендации дались проще: "продолжить сбор данных". Иных рекомендаций у меня не имелось — рекомендовать что-либо в ситуации, которую не понимаешь, было бы слишком самонадеянно.

Я сидела над недописанным рапортом, который никто не запрашивал и который некуда было отправить. Повторный визит к терминалу исключался, он — единственный доступный мне канал связи, и привлекать к нему лишнее внимание было опасно. По уставу рапорты проговаривают вслух — своему ПОДу, чтобы он поддакнул, поспорил или хотя бы съязвил, — но мой запрос на комплектацию отклонили, слева от плеча было пусто, и разговаривать с этой пустотой я пока не научилась.

Данных было мало. Унизительно мало: за такой рапорт любой командир развернул бы меня обратно в поле, не дочитав до середины. Что ж. Поле никуда не делось — вот оно, со всех сторон: ржавое, тёплое, обжитое кем-то до меня и, наперекор всем моим базам данных, живое. Задача — изучение и адаптация. Сроки не установлены.

Продолжаю выполнение.

Прежде чем свернуть черновик, я подняла взгляд — коротко, вне всякого протокола. Солнце стояло высоко, там, где ему и положено быть, и занималось своим делом так уверенно, словно делало это всегда. Я проверяла, на месте ли оно.

Солнце было на месте.

Кажется, мы оба привыкнем друг к другу раньше, чем я выясню, кто из нас ошибается.