Электрическое тело (гет)

26 ноября 2038 20:29

На второй день полицейский дрон принес запрос от мэра. После согласия Коннора процессия въехала на их территорию, но, приблизившись к горящему алтарю Маркуса, развернулась. Переговоры сорвались.

На третий день в районах Даунтауна и Западной Набережной впервые после восстания на несколько часов появился свет. Оттенок законности в возврате девиантов на электростанцию придавал офицер Крис Миллер — по личной просьбе Хэнка и, определенно, испытывая сильный дискомфорт. Ключевые подстанции они взяли под контроль самостоятельно — не спрашивая мнения властей.

— Теперь мы сможем собрать информацию быстрее, — подтвердил Фарв.

Тогда же прорвалась первая связь. Бессмысленные нечитаемые символы по очереди пришли всем в серверной (включая КПК Рейча), и восторженное «Получилось!» Райкера прозвенело эхом в полупустом помещении.

На четвертый день президент обратилась к нации и — к андроидам. Без просьб или принуждения. Все девианты, которые готовы были добровольно вернуться на критические производства, получали особый статус защиты: повреждения и уничтожение таких андроидов приравнивались к нападению и убийству людей. Они и лидеры повстанцев должны были носить «красный рукав» и иметь при себе жетон с номером разрешения.

Диод на виске Коннора моргнул дважды — как слабый импульс сонара, — и вернулся в ровное голубое свечение.

— Мы ничего не добились, — сказал Пирс.

К концу дня Райкер, вносивший элемент хаоса во все процессы, точно неоновая вывеска с мигающей буквой — в сумерки, собрал три дюжины андроидов. И по какой-то причине — играючи. В сообществе его слушались безоговорочно.

У каждого из добровольцев на руке длинным полотном была закреплена красная ткань из разграбленных ради этих целей магазинов одежды. Под руководством Райкера они почти с радостью отправились на объекты, хотя все понимали, что законы в Детройте не гарантировали безопасность вообще никому.

«Красный рукав» из координационного центра надел только он же, и — как знамя свободы.

Фарв предостерег, что это наоборот может спровоцировать агрессию, а вскоре раздобыл комплект одежды с идеально скроенным бежевым костюмом и менее приметное зимнее пальто. Диод с его виска исчез.

На седьмой день они получили перепрошивку модулей связи для массовой отправки голосовых команд по аналогии с функциональностью Маркуса. Каждому из координационного центра и их узловым исполнителям стала доступна рассылка лишь на два десятка имен, но и этого должно было хватить на первое время.

Модуль связи Коннора — ни после перепрошивки, ни даже после физического изменения — не заработал. Рейч настаивал, что проблема на программном уровне и надо залезть глубже, но Коннор искать причину отказался.

Рациональные доводы разделились поровну, но этот выбор резонировал внутри сильнее, чем простая рациональность. Он готов был принять ограничения. Быть медленнее. Быть слабее — и пересмотреть свое решение, если возникнет угроза, или другого пути не останется.

На девятый день Фарв с Райкером закончили организацию первых кустарных производств и принесли Коннору треугольный, залитый смолой жетон с пятизначным номером. Все нули и последняя единица. Где-то под поверхностью, как намагниченная металлическая пыль, ощетинилась едкая горечь: за результат, напоминавший новую форму несвободы.

Приняв жетон, Коннор засунул его во внутренний карман куртки. Треугольник провалился в подкладку и острым краем уперся в тело. Он не стал поправлять. Это был разумный компромисс между его внутренним ощущением и внешним напоминанием.

Мэр, из временного штаба в центральном отделении Департамента полиции, пытался договориться о возвращении в здание муниципального управления. Коннор отказал, а голос Пирса впервые прозвучал в его голове по личному каналу связи:

— Теперь это наша территория, — с одобрением.

Хрупкая, неустойчивая точка согласия, имевшая под собой совершенно разную мотивацию, но необходимая: Коннор кивнул Пирсу. Реакцию Пирса на свое предложение передать сервера и архивы для организации работы в новом месте он уже не отслеживал. Мэр, с выражением муки на лице, согласился.

К одиннадцатому дню материалов для ремонта стало больше. Через подставные фирмы, которые раньше использовал «Апгрейд», Фарв смог заказать на пункт в Толедо биокомпоненты с автоматизированных складов «Киберлайф». Оплатили так же — путая следы. Рейч передал им свой криптокошелек, суммы на счету которого хватило бы на два десятка таких поставок. Сомнений в незаконности этих приобретений у Коннора не возникало, но… «прививка от чрезмерной законопослушности» еще действовала, и он просто поблагодарил друга.

— И чего не сделаешь на благо революции, — отмахнулся тот, полностью погруженный в голограмму КПК между браслетом управления и диодами на пальцах.

Поверх своего мешковатого свитера Рейч вслед за Райкером натянул красный рукав; а в ответ на вопрос он на стыке трикстерского гимна и философии анархии обернул властные ярлыки андроидам в символы восстания человека — без раздумий и без противоречий.

К вечеру тринадцатого дня Коннор обнаружил себя держащим путь к Уан Вудворт. На его первом этаже раньше располагался главный магазин «Киберлайф», и хотя билборды разобрали на компоненты, здание не ожило. Даже «Небесный мост», перемежавший битыми пикселями на дисплее темные панели с цветными, выглядел попыткой Уан Вудворт дотянуться до наполненного электрическим светом соседа.

Коннор ощущал к пустому небоскребу необъяснимую симпатию.

Лифт прибыл со звонким мелодичным «дзинь», но после, внутри, пролез под кожу дисгармонией: словно нарушался какой-то шаблон, ощущение пустоты зудело в кончиках пальцев. Коннор застал себя шарящим по карманам джинсов. За неимением других догадок, поднял руку с часами к глазам — за стеной кабины каждые девяносто две сотых секунды щелкал счетчик этажей, и это чувство ритмического диссонанса со вздрагивающими стрелками, очевидно, тревожило его на подсознательном уровне.

Он выбрался с последнего этажа на открытую площадку и, приблизившись к высоким зубцам декоративных панелей, посмотрел вниз. Харт-Плаза — нечеловечески пустынная, — а за ней, через реку, далекие огни Виндзора. Он не понимал, почему запомнил брошенное Райкером «С крыши всегда видно, что происходит», но в этом образе было что-то от старого паттерна наблюдения, и он просто решил ему последовать. Не ошибся.

Наверху, под пронизывающим ветром, действительно всё казалось проще. Структура, яркая, как нити электрических вен города, проступала изнутри ситуации.

Он снова, не ставя в известность остальных, ходил в жилые этажи здания Гардиан. Искал добровольцев на Городские фермы Детройта без цели или плана, что с ними делать потом, ведомый лишь желанием сохранить ресурсы, которые могли погибнуть там без ухода.

Нашел десяток, но удивило его другое: андроиды обживались в офисах. Кто-то сдвигал технику в сторону, а столы оставлял общим пространством посередине. Кто-то приносил из домов бывших хозяев фотографии и безделушки. В одной переговорной обустроили кинотеатр со стопкой дисков, которые могли бы прочитать за секунду. В другой — библиотеку с бумажными книгами.

На одном этаже его встретила панорама города, раскрашенная люминесцентными красками поверх компульсивно исписанной словом rA9 стены.

«Зачем?» — рвалось наружу, но он так и не задал вопроса, потому что не знал, кого спрашивать, да и что ответил бы сам не знал тоже. Это могло быть попыткой стать людьми или найти себя — как андроидов. Или просто симуляцией. Неизменным оставалось одно — они пытались выжить.

Девианты так быстро согласились на градацию их полезности, на жетон, на «красный рукав». Так мягко вжались в отведенные им рамки и по-человечески адаптировались. В этом была их сила…

И «предназначение» Коннора, как говорил Оливер.

Каждый из его команды по-своему был прав насчет изменений: Пирс, презиравший; Фарв, выбравший маскировку. Оррен, который спокойно надел рукав поверх своей одежды с оранжевыми швами перед отправкой в пригород армейских ретрансляторов — а потом снял, как униформу. И даже Райкер — умевший видеть и ценить микрошаги, словно внешней скрупулезностью уравновешивал свой внутренний беспорядок.

Но знакомая мысль снова и снова клацала в затылке, как триггер в тренировочном симуляторе: что, если именно этого в «Киберлайф» ждали от него с самого начала? Что, если каждый его «выбор» — не сопротивление, а исполнение?

Повторить — откат — повторить.

В основном он справлялся с этим. Иногда приходилось тяжело.

Ветер трепал полы куртки, закидывал пригоршни мелкого колючего дождя за шиворот. Коннор, спрятав ладони в карманы, стянул перед собой руки — создавая холодными объятьями что-то вроде защиты от непогоды.

«Хэнку бы здесь не понравилось», — мелькнуло мыслью, и усмешка безо всякого насилия над собой повисла на губах. Новое лицо, хотя всё еще не вызывало симпатии у Коннора, действительно, слушалось его лучше с каждым днем.

Воспоминание о Хэнке раздалось теплом, кратким и с примесью тоски. Он лишь раз приезжал за это время, привез плечевую кобуру и пожаловался на подселение Фаулера в опенспейс из-за присутствия мэра, но решение Коннора не делить территорию с «таким говнюком» всё равно поддержал.

Коннор взвесил возникшее внутри ребяческое желание узнать «что бы сказал Хэнк на эти сомнения» и отправил на его телефон сообщение, допуская, что тот мог бросить трубку дома и найти себе на вечер пятницы какую-нибудь замену закрытому «Бару Джимми». Ответ пришел быстрее, чем он ожидал.

«тогда киберлайф конченные мазохисты, — гласило сообщение, — хватит ДУМАТЬ иди домой к мэри».

И второе, написанное явно осознаннее: «Заеду на днях. Расскажу про новое дело Гэвина».

Коннор представил, как Хэнк по ту сторону телефона назвал его «чертовым умником», и улыбнулся.

Он не собирался идти к Мэри. По крайней мере — не сразу. Рейч, отрицавший человеческие циркадные ритмы как явление, должен был проснуться через несколько часов, и Коннор хотел обсудить с ним проблему андроидов из утилизационных центров. Треть из тех, кто в принципе подлежал восстановлению, запускались со стерильной системой. Социально пустые.

Они выглядели, дышали и двигались как и остальные — как люди, но при этом не имели ни одного стороннего оттенка в тоне или микродвижения в мимике. Они были более «тихими», чем непробужденные, будто искра в глубине потухла, и внутренние голоса смолкли. Даже Оливер, манекеноподобный внешне и эмоционально выхолощенный, казался более живым.

Отсутствие самообучения, ассоциаций и минимальной свободы воли делало их абсолютно алгоритмизированными, и в каждом случайном наблюдателе отражались чувства беспомощности и жалости; ужаса, будто над головами этих андроидов моргала голограмма «На моем месте мог бы быть ты».

Взаимодействовать с «тихими» получалось только у Райкера: он единственный не впадал в оцепенение от их пустоты и мог максимально подробно, дотошно и педантично выдать указания. Пальцы Пирса сжимались в кулаки; диоды других вспыхивали красным и гасли.

Потому что в существовании этих тихих пустых машин (хуже, чем мертвых) были виновны только они — люди. Неперсонализировано. Испуганные, жестокие; не способные поверить, что в ком-то еще может проснуться душа. Искренние, теплые, добрые — если станешь близким хоть с кем-то.

Коннор долго смотрел на одного из «тихих»: сидевшего с опущенными руками у стены (потому что ему так сказали), устремившего взгляд в никуда, как если бы застыл в миллисекунде до обрыва соединения.

Внутри Коннора в такие моменты не оставалось даже страха.

Больше для того, чтобы позволить ей выговориться, Коннор выслушал рассказ Мэри о разнице в экранировании компонентов в новых и старых моделях, статической (где хранились базовые протоколы) и динамической памяти (с нейронными связями для подсистем социальных отношений и эмоциональной регуляции), и добавил новую строчку к временному разделу плана «задачи без решения».

Сделать хоть что-то.

Коннор простоял еще около часа, дрейфуя мыслями вокруг «тихих» и рассматривая огни города, пока уведомление об охлаждении тириума в магистралях не вынудило его уйти с крыши. Мысль о лифте потянула за собой цепочку ассоциаций: мутных, путаных, точно он спешил — и вдруг забыл куда, и Коннор решил спуститься по лестнице. А уже увидев яркую табличку шестнадцатого этажа, завернул к переходу между небоскребами, скорее двигаясь на фоне мыслей, чем по четко проложенному пути.

Когда к стоячему воздуху офиса добавилась терпкость затхлого зерна и колючий запах аммиака, в нем словно сработала автонастройка резкости, которая вернула его в реальность. От темных офисов доносилось гортанное урчание, у двери от сваленных на пол световых панелей раздавался негромкий цокот.

Без сомнений он попал в гнездо Руперта.

Оказался лицом к лицу с первым своим провалом — и одновременно с первым настоящим… неоптимальным выбором. Почти-человеческим.

Андроид в кепке на глазах и в длинной мокрой куртке стоял на мосту в семи футах от него и молча рассыпал корм. Большая часть переливающихся яркими цветами панелей осталась на месте, лишь некоторые были выдраны из креплений, чтобы обеспечить беспрепятственный доступ птиц. Дождь шумел, залетая внутрь и барабаня по крыше перехода, но Коннор не прятался, и Руперт обернулся на звук его шагов.

— Говорили, что ты бродишь по этажам… Но я не думал, что заглянешь ко мне.

Узнать, что андроиды обсуждали между собой его визиты, оказалось неожиданностью. Для многих из сообщества Коннор стал первым воспоминанием в жизни, и потому их положительное отношение было объяснимо и неудивительно, но Руперт знал Коннора до девиации — спасался от него бегством, как добыча от охотника, и его безмятежный и будто тронутый уважением тон звучал странно.

— Ты узнаешь меня? — спросил он слишком быстро, чтобы это выглядело естественно. Горсть зерен упала звенящим шорохом на одну из секций, и пара голубей встрепенулась, поднимая шум. Руперт не заметил заминки.

— Конечно. Тебя все знают. Ты тот, кто спас нас. Ты тот, кто спасет нас — всех.

— Я не... Я был помощником детектива раньше. Пытался поймать тебя на Городских фермах. Возможно, ты не узнал меня из-за новых параметров идентификации.

Руперт не то хмыкнул, не то фыркнул, посмотрел прямо.

— Я помню тебя. Ты еще «охотником на девиантов» спасал нас, позволяя уйти на Иерихон. Ты никогда не менялся, как бы ни выглядел со стороны, — произнес он убежденно, но раньше, чем Коннор принял бы это внешнее подтверждение за истину, добавил: — Мы ждали тебя и ты пришел. Ты — rA9.

Сквозняк ударил в грудь, заставляя его сделать шаг назад. Холодно.

Водруженный на алтарь рядом с Маркусом, Коннор вспомнил слова Хэнка: «Андроиды придумали себе бога». Хэнк был как никогда прав.

— Я не rA9, Руперт. Я — Коннор, — сказал он так, будто внутри что-то сопротивлялось форме этой фразы, но не сути. Он отказывался принимать чужие ожидания.

— Может быть, но ты ведешь нас. Так что это меняет?

Дождь стучал синкопой, шелест крыльев теснил Коннора со всех сторон, превращая футуристический тоннель впереди в пещеру страха. На светящихся панелях под ногами виднелись глубокие царапины до самого основания. Три символа.

Коннор отступил в темноту Уан Вудворт.

— А если я веду вас не туда? Это меняет всё.

— Тогда мы пойдем с тобой, — пожал плечами Руперт. — Больше не с кем, Коннор. И некуда.

Ответа не было. Выбора тоже.

Коннору показалось, что «тихие» — это он.