Проверено на грамотность 
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Саундтрек — ВИА «Красные маки» «Давай попробуем вернуть»
Ирина Роднина не могла себе представить, что третья Олимпиада станет для неё настолько тяжким испытанием. Как и множество женщин, она думала, что после рождения ребёнка с лёгкостью вернётся в строй. Не тут-то было! После восьми месяцев почти полной неподвижности организм оказался непригоден даже для обычной жизни, не то, что для большого спорта.
А вернуться в большой спорт хотелось страшно. Помимо очевидных причин — тоски тела по физическим нагрузкам, ног — по конькам, души — по смыслу жизни (потому что у материнства не вышло заполнить всю её жизнь), была ещё одна, неявная: попытка сохранить треснувший брак. Восемь месяцев разлуки с мужем превратили их союз в сожительство двух посторонних людей. Ирина этого не хотела. Пусть она уже окончательно уверилась, что мужа не любит, но между ними ещё оставались дружба и спортивное партнёрство. Должны были оставаться. И, конечно, Александр Зайцев — отныне и навсегда отец её ребёнка, и этого уже не могут изменить никакие обстоятельства.
Лёд когда-то соединил их, лёд должен был связать их заново. Ирина верила в спорт и тренировки как в средство решения любых проблем так же истово, как верил Жуков. Да и как она могла верить во что-то другое?
Но всё оказалось не так просто. На тренировках Зайцев провожал взглядом отнюдь не законную жену, а их общего тренера. И та улыбалась ему так зазывно, что притяжение между ними двумя было видно невооружённым глазом. Что ж, пока Саша тренировался один, они с Натальей Анатольевной, очевидно, сблизились. Теперь и Роднина на собственном опыте ощутила, что такое быть третьей лишней.
Однажды Ирина не выдержала и, видя, как Сашка загляделся на Наталью Анатольевну в очередном умопомрачительном платье, грубо бросила ему:
— Варежку закрой!
Сашка скорчил глумливую физиономию:
— Слушаюсь, Станислав Анатольевич!
Потом, дома, в каком-то споре, ввернул:
— Лучше бы я от него ушёл, а ты бы осталась!
И Ирина подумала, что, может быть, и правда, это было бы лучше.
Но тренировки продолжались. Впереди маячила Олимпиада. И Роднина сосредоточилась на том, что умела лучше всего — бороться и побеждать. Умение строить отношения с окружающими не было её сильной стороной.
«Делом доказывай, птенчик, чего ты стоишь! Только так. А языком чесать любой может», — так часто говорил ей Жуков, и она по-прежнему следовала его указаниям.
Физическую форму ей удалось восстановить, хоть и с огромным трудом (тридцать лет — это всё-таки не двадцать и даже не двадцать пять), чего нельзя сказать о психологическом состоянии. Материнский инстинкт властно требовал от неё находиться дома с сыном. Женщина в ней страдала от разлада с мужем, от его почти явной измены. И всё это отвлекало первую фигуристку Советского Союза от главной цели — олимпийского золота.
Прибытие в американский Лэйк-Плэсид никак не успокоило Роднину. Что японский Саппоро, что австрийский Инсбрук принимали иностранных спортсменов куда приветливее. Здесь же одно заселение в здание тюрьмы вместо гостиницы чего стоило!
Над тюрьмой, по русскому обычаю, посмеялись, а вот на тренировках стало не до смеха. Для американцев вновь вернувшаяся на лёд знаменитая советская пара была просто костью в горле. Фаворитами прошлого сезона стали молодые Тай Бабилония и Рэй Гарднер, неожиданно выигравшие Чемпионат мира. Америка возлагала на них огромные надежды, единственной помехой к олимпийскому золоту для них считая Ирину Роднину и Александра Зайцева. Негатив на них выливался огромный — в виде газетных статей, телевизионных передач, интервью с авторитетными экспертами от спорта, высказываний спортивных журналистов. Конечно, газеты можно не читать и телевизор не смотреть — да и времени на всё это не оставалось, но от присутствия вездесущих репортёров на тренировках было не отмахнуться. Трибуны щерились фото- и видеокамерами, снимавшими каждое движение советских спортсменов.
Роднина прекрасно понимала, что, случись это несколько лет назад, она преспокойно бы выдержала и не такой прессинг. Всё-таки Жуков не ошибался в выборе подопечных. Но теперь... Теперь возраст и рождение ребёнка, как ни крути, изменили её тело и, как оказалось, необратимо изменили психику. Особенно остро она ощутила это здесь, в Америке. Уже не манил так олимпийский пьедестал, потому что Роднина знала, что где-то, за тысячи километров отсюда, плакал маленький Саша, которому нужна была мама, живая, тёплая и рядом, а не какие-то металлические побрякушки, пусть даже и позолоченные. О сыне она думала непрерывно — и не только потому, что была матерью. Её далёкий покинутый ребёнок виделся ей отсюда, из унылого заснеженного Лэйк-Плэсида, единственным источником человеческого тепла. Парадокс, но здесь, в команде олимпийской сборной, при наличии тренера и партнёра (который, не будем забывать, всё ещё оставался её законным мужем) Роднина ощущала себя абсолютно одинокой. Холод и пустота за спиной никуда не девались, даже когда на лёд вместе с ней выходил Зайцев. Душевно она чувствовала себя ровно так же, как много лет назад, когда приговор врачей чуть не оставил её не только без спорта, но и без самой жизни.
Зайцев же, в отличие от жены и партнёрши, самообладания не терял, наоборот, хорохорился перед Наташей. Та благосклонно улыбалась. Роднина снова чувствовала себя лишней.
Кризис наступил в тот самый важный, самый последний день соревнований по фигурному катанию. Перед разминкой, в раздевалке, завязывая шнурки на коньках, Ирина подумала: не могу. Кажется, за всю спортивную карьеру такая мысль посетила её впервые. Ирина медленно выпустила из рук так и не завязанный шнурок. Потом так же медленно сняла коньки и села в шкафчик, съёжилась, прижав колени к груди, и застыла.
Это было странное состояние. Гул трибун доносился до неё, будто сквозь вату. О старте она будто забыла. Одна мысль оставалась ясной и чёткой: она сейчас может встать и уйти. Из раздевалки, из ледового комплекса, из Лэйк-Плэсида, из Америки. И никто её не остановит.
Ирина не услышала, как открылась дверь раздевалки, кто-то подошёл к её шкафчику, сел рядом. Зато отлично увидела, как на её коленку легла знакомая широкая ладонь, скользнула вниз по ноге на щиколотку, накрыла и сжала ступню, а знакомый голос участливо произнёс:
— Ну, ты чего, задрыга? Там тебя все ждут.
И мир снова сделался правильным.
Ирина выглянула из своего убежища, испуганно, изумлённо — и в то же время радостно. Стас был здесь, рядом с ней, — и она не могла не отметить, что выглядел он куда лучше, чем в их последнюю встречу.
И всё же... Ира отвернулась и нахмурилась.
— Пусть не ждут.
— Как это? — поперхнулся Жуков. — Ты видела, что там творится? Трибуны полные, болельщики глотки сорвали. Весь Советский Союз к экранам прилип — а там у нас не рассвело ещё, между прочим. Я, в конце концов, свои старые кости на край света притащил, чтобы посмотреть, как Ирина Роднина третью золотую олимпийскую медаль получит.
— Правда? — по-детски изумилась Ира.
— Кривда! — передразнил Жуков. — А Ирина Роднина тут сидит, труса празднует.
— У меня аксель не выходит, — пожаловалась Ира.
— Ещё чего расскажи! Видел я твой аксель. Сносно. Для Олимпиады сойдёт.
— Как это — видели? Вы что, за мной следили, что ли? — снова удивилась Ирина.
— А ты думала, нет? — Жуков ответила на её прямой любопытный взгляд таким же прямым и открытым. И, заглянув в его глаза, Ирина устыдилась. Как она хоть на секунду могла подумать, что ему безразлична?
Вот только ей уже всё равно...
— Станислав Анатольевич, я не понимаю, что я тут делаю? Я сына не видела вечность! Он меня забыл уже...
Жуков взял её за руку.
— А что ты ему расскажешь, когда он подрастёт? — неожиданно мягко заговорил Станислав Анатольевич. — Что всё было зря? Что мама в последнюю минут американских сопляков испугалась? — он сжал её ладонь. — Нехорошо, Ир. Пусть он тобой гордится. Как мы все гордимся. Как я горжусь, — он помолчал. — Давай-ка, вставай, надевай коньки.
Жуков помог ей зашнуровать ботинки и поднял Иру на ноги.
— Станислав Анатольевич, я не могу! — запротестовала Ирина.
— Ты можешь, — спокойно и веско произнёс Жуков.
Ей на плечи легли его тяжёлые ладони, он пристально посмотрел ей в глаза... да нет, в зрачки, в самую душу. Ирина будто оцепенела под этим взглядом.
Среди множества слухов, ходивших про её тренера, был и такой, что он обладает даром гипноза и его спортсмены так блестяще катают программы под влиянием внушения. Роднина, конечно, считала это чушью. Если бы всё было так просто, для чего тогда нужны годы тяжелейших тренировок? Но сейчас...
Сейчас Ирина поняла: она может. Она выйдет на лёд — и выйдет так, будто за спиной у неё — целое войско.
Или всего лишь один человек, который её любит?
И ради него она готова совершить любой подвиг.
Наверное, что-то изменилось в выражении её глаз, потому что Жуков удовлетворённо кивнул и крепко её обнял. И она с восторгом ощутила, что по-прежнему ему желанна. Кровь будто быстрее побежала по жилам, отдаваясь жаркой пульсацией в застывших, словно от холода, мышцах. Собственное тело снова стало сильным, собранным, абсолютно ей подвластным. Что там не получалось? Аксель? Ещё чего расскажи!
Ира прерывисто всхлипнула Стасу в плечо.
— Ну-ну, — встряхнул её за плечи Жуков. — Слёзы на пьедестале будешь лить. А сейчас иди — и порви там всех, к чёртовой матери, чтоб только клочки летели. Чтобы все увидели, что русская школа фигурного катания — непобедимая. А потом возвращайся, — он снова заглянул ей в глаза. — Я тебе отдельную наградную церемонию устрою, — Стас прижал её к себе ещё крепче, чтобы никаких сомнений ни в чём ни у кого уже не осталось. — Поняла?
Ирина поняла. И просияла.
Улыбнулась ему, уже совсем как прежде, — широко, лихо, смело, обещающе и угрожающе одновременно.
— За все медали мои отработаешь, Жуков.
И пошла на старт, слыша за спиной заливистый смех своего тренера.
* * *
Когда в дверь его номера-камеры громко и требовательно постучали, Жуков не смог сдержать широченной довольной улыбки. Конечно, Ирка, за обещанной наградой пришла. Что ж, заслужила, ничего не скажешь.
Несколько часов назад там, на льду, всё и решилось. Американцы спеклись ещё на разминке. И Жукова это не удивило. Роднина вышла на каток таким тяжёлым стремительным шагом, что, казалось, лёд прогибался под её коньками. Что уж тут говорить о живых людях! Чёрной сверкающей молнией Ирина Роднина рассекала пространство (ох, и угадали с костюмом! Надо Наташке сказать), как артиллерийский снаряд, как смертоносная ракета... как беззаконная комета в кругу расчисленном светил, — и каток мгновенно стал маленьким и тесным, будто место на нём оставалось только для одной пары. Понятно, для какой.
Растерянная девчонка с испуганными глазами, которую несколько минут назад Жуков успокаивал в раздевалке, исчезла бесследно. Нет, теперь на льду была хищница, взрослая, сильная, опасная... послушная только одной-единственной руке, — глаз не оторвать!
Он и не отрывал, благо, на тренеров, как обычно, никто не обращал внимания. А то бы задались вопросом, с чего бы это Станислав Жуков с такой гордостью и любовью смотрит совсем не на свою пару.
А как было не смотреть? Сейчас на льду царила только она одна, другие пары бросались от неё врассыпную. О такой спортсменке он всегда мечтал, ещё только приведя на каток ЦСКА маленькую нескладёху, в которую тогда только он один видел будущую чемпионку.
… И вот теперь она стояла у него на пороге. Жуков вспоминал, когда в последний раз видел её так близко? На её свадьбе, да. На свадьбе, после которой для него наступил полный крах.
Жуков ушёл в запой, такой чёрный и страшный, что вышел из него... уже абсолютно свободным человеком.
Он смутно помнил застывшее маской страдания лицо жены:
— Хватит, Стас. Сил моих больше нет. Меня тебе не жалко, хоть себя пожалей.
Он пробормотал что-то о том, что жалость унижает человека.
Когда их разводили, Жуков, правда, в этом усомнился. Его дочь жалась к матери и смотрела на родного отца с таким ужасом, что её даже не стали спрашивать, с кем из родителей она хочет жить. Сам отец выглядел настолько непрезентабельно, что у суда этого вопроса даже не возникло.
Вторым актом драмы стало обсуждение на партсобрании. О, спортивные чиновники и коллеги по цеху с нескрываемым удовольствием припоминали все его грешки, по косточкам разбирая моральный облик товарища Жукова. Что и говорить, облик, что моральный, что физический, оставлял желать лучшего.
В тот раз обошлось. За Жукова неожиданно вступился Лисов. Да что там вступился — горой встал. Жукова даже выбросило из неведомого ему прежде чувства апатии, он во все глаза уставился на своего заклятого приятеля, уверенным тоном перечислявшего все его регалии и заслуги, убеждавшего всех в его незаменимости для советского спорта. Чего ещё не знал Жуков о скользком чиновнике-приспособленце Альберте Ивановиче Лисове?..
Следующие месяцы стали падением в пропасть. Опротивело всё, даже работа. Жуков отлично помнил, как после Иркиного визита перед свадьбой ученики провожали своего благостно улыбающегося тренера, впервые не устроившего за всю тренировку ни одного разноса, испуганным шёпотом: «Совсем допился!» Знали бы они, в чём в действительности было дело...
Жуков, конечно, никогда не верил во всякую чушь, вроде колдовства и приворота. Но и такое в голову лезло. В те дни ему буквально хотелось выть брошенным псом, да нельзя: соседи услышат, дурку вызовут.
Мучения закончились несколько месяцев спустя в кабинете у того же Лисова. Альберт Иванович шлёпнул перед Жуковым на стол солидную стопку каких-то бумаг.
— Это что за макулатура? — перевёл глаза на чиновника тренер.
— А ты ознакомься! — предложил Лисов. — Может, тогда мозги на место встанут, — потом, глядя на его безучастное лицо, не выдержал. — Ты что творишь, Стас? Мне до каких пор твою задницу прикрывать?
Жуков крякнул.
— Ты про что?
— А ты почитай, почитай! — он выдернул из стопки несколько бумажек.
Жуков мутными похмельными глазами пробежал по рукописным строчкам.
«... не явился на тренировку...», «... был нетрезв...»
— Это ещё только цветочки, — Лисов хлопнул ладонью по стопке. — А вот это — ягодки, — особенно выделив последнее слово, он придвинул к Жукову ещё один листок.
«... тренер Жуков С.А. позвал меня в тренерскую под предлогом обсудить план тренировок. … запер дверь... говорил непристойные вещи... вёл себя недопустимо...»
— Это кто же такая? — вяло поинтересовался Жуков.
— Тебе виднее... — хмыкнул Лисов. Потом спохватился:
— А у тебя их что, много было?
Оба невесело засмеялись.
— Кроме шуток, Стас, — посерьёзнел Лисов. — Вот за такое выговором не отделаешься. За такое и присесть можно по уголовному делу — если этой бумажке ход дать.
— А что же не дашь? — нахохлился Жуков.
— Эх, Стас, все-то у тебя кругом враги, а того не видишь, что сам ты себе — первый враг, — сокрушённо проговорил Лисов, а Жуков как-то сник. — Тебе Партия и Правительство доверили молодёжь воспитывать, внушать высокие нравственные идеалы советского человека, примером быть для подражания, — а ты чего? Развёл тут, понимаешь, бордель! — Лисов не выдержал и плюнул.
Сказать было нечего. Помнил Жуков эту девчонку. Флип у неё кривой, позорище с таким выходить. За тем в тренерскую и звал её — рисунок траектории показать. А она... правда, что издалека на Ирку похожа, а тут в тренерской темновато, да и Жуков к рюмке приложиться успел... не сдержался — взял за руку, приобнял... ну, может, крепко чересчур... не ту приобнять хотел. А девчонка в крик, пощёчину ему залепила, грозить стала, что так этого не оставит... А теперь вот это.
Права она, конечно. Глупо вышло. Разве можно Ирку кем-то заменить? Та спичкой вспыхивала, стоило Жукову до неё дотронуться, сама к нему ладошками под олимпийку лезла...
— Не дело это, Стас, — продолжал Лисов. — Незаменимых у нас, как известно, нет. Сам знаешь, сколько народу спит и видит, чтобы тебя сместили. А ты сам себе яму роешь. Тебе ведь сорок пять лет всего! На пенсию собрался? Жизнь, что ли, твоя закончилась? — и заглянул ему в лицо так странно, что Жукову показалось — знает.
Знает... Да и чёрт бы с ним! Здесь ему давно уже предъявить нечего. Ирка уже больше года как не его спортсменка, в счастливом браке состоит. Эх, за дело бы ещё пострадать...
— Ты, Альберт Иванович, о моей заднице не беспокойся. Свою береги, — наставительно произнёс Жуков и вышел из кабинета.
Но всё-таки разговор с этим чинушей его здорово встряхнул. Жуков, конечно, всерьёз не думал, что его могут выгнать с работы. Но... по большому счёту, что у него осталось? Ирки в его жизни больше нет — хоть с ней и трагически не работала народная формула «с глаз долой — из сердца вон». Семьи он лишился — хотя не то, чтобы она много места занимала в его жизни раньше. Оставшись без работы, он бы и вовсе утратил смысл жизни. А тогда что? Ложись и помирай? Не рано ли ты спёкся, Жуков? Сам же муштровал своих спортсменов, чтобы шли к победе, не зная жалости к себе, а теперь что? На полпути из-за девки споткнулся! Стыдоба!
Самому себе не признавался в мысли, что, пока он в обойме, сохраняется ниточка, связывающая его с Ириной Родниной. А если он из этой обоймы выпадет, оборвётся и она.
На работу после этого он набросился, как голодный зверь. За новую пару, которую ни шатко, ни валко начал создавать по старому лекалу — очень высокий сильный партнёр и маленькая хрупкая партнёрша, — взялся так основательно, что ребята взвыли. А Жуков только посмеивался: «Тяжело в учении, легко в бою».
И, как всегда, оказался прав. Они прошли отбор на Олимпиаду, несмотря на юный возраст партнёрши и связанные с этим подозрения и сомнения чиновников. Доказали своё право участвовать единственно возможным способом — делом.
Конечно, против Родниной и Зайцева они были козявки. И, конечно, Жуков им об этом не говорил. Ждал и требовал от них чемпионства, а по сторонам нечего смотреть...
Надо сказать, что сегодня Ирина Роднина не только завоевала собственное золото, но и его паре подарила олимпийское серебро. Не снимись с соревнований американцы, не видать бы им пьедестала, как своих ушей. Так что и Жукову сегодня было, что праздновать.
А ведь ничто не предвещало. Он увидел Ирину в составе советской спортивной делегации — впервые за много месяцев — бледную, серьёзную, изменившуюся до неузнаваемости. Ничего будто не осталось в ней от той Ирки, от одного взгляда которой у него кровь закипала. Первым порывом было подойти, обнять — не как память о прошлых отношениях, а так, просто, по-приятельски, — расспросить обо всём, но Стас тут же сердито одёрнул себя. Она здесь с мужем, расслабься, Жуков, не нужен ты ей.
Вот только между неунывающим Зайцевым и, как всегда, нарядной Наташкой Ира сидела, как ребёнок, забытый родителями в детском саду...
Поначалу Жуков не придал значения ни тревожным словам комментатора, ни назойливым вопросам репортёров. В самом деле, сколько можно? Он Ирину уже пять лет не тренирует, вон, рядом живой тренер стоит, у неё и спрашивайте. Встретился взглядом с Натальей и понял, что дело плохо, — такие испуганные, растерянные, просящие были у неё глаза.
«Да что вы там — с ума все посходили?! — мысленно возмутился Жуков. — Что вы с ней сделали? Вечно вперёд лезла, всех локтями расталкивала, а теперь на разминку выйти не может».
Одно было ясно — без него здесь не обойтись.
Когда Жуков зашёл в раздевалку, то, вопреки серьёзности ситуации, не смог сдержать улыбку, — так смешно торчали из шкафчика Иркины коленки. Потом пожалел, что нельзя вот так сразу вынуть из шкафчика её всю, положить к себе за пазуху и носить у сердца. Пришлось выманивать... Но когда она, наконец, выглянула оттуда и посмотрела на него — испуганно, доверчиво, радостно, — сердце Жукова забилось в ответной радости: он нужен.
Только он один ей и нужен, и ничто теперь не убедит его в обратном.
И вот сейчас он впустил её в свой номер и запер за ней дверь. И хотя ничего неясного не осталось уже между ними, Жуков не был бы самим собой, если бы не подколол Роднину:
— А что же не с мужем отмечаешь?
— А он в лазарете, — спокойно и равнодушно ответила Ирина. — Врачи настояли. Ты же видел, как он после проката за бортиком рухнул.
Жуков покачал головой.
— И не стыдно тебе, Роднина? Муж в больнице, а ты что?
Ирина пожала плечами.
— Ничего, отойдёт. Над ним там Наташка воркует.
Жуков удивлённо поднял брови.
— Тренер? А почему не жена?
— Да у нас непонятно, кто теперь жена, — словно против воли вырвалось у Иры.
— Ого. Нескучно живёте, ребята, — ещё выше поднял брови Жуков.
А потом спросил с жадным любопытством:
— Ну что? Принесла?
— Ага, — Роднина широко и совершенно бесстыже улыбнулась.
— Покажи!
— А ты найди! — от этой улыбки у Стаса аж в глазах потемнело.
— А ведь найду, — низким угрожающим голосом произнёс он.
И начал расстёгивать на ней кофточку.
...Контраст прохладного металла и разгорячённой кожи был упоительным. Стас не мог перестать к ней прикасаться. Ире, судя по возбуждённо напряжённым соскам, тоже всё нравилось. Стас отметил, что грудь у неё будто стала чувствительнее к ласкам, чем раньше.
Он не оставил на ней ничего, кроме медали. Ира не оставила на нём вовсе ничего. Стас засмеялся, вспоминая, как она, чуть ли не рыча от нетерпения, принялась стаскивать с него свитер, решительно подталкивая их к кровати, примерно, как незадолго до этого выходила на лёд. Как же он её обожал — вот такую, жадную до жизни, до работы, до любви.
Когда они оба оказались в этой самой кровати, Стас усадил Иру к себе на бёдра — и любовался своей прекрасной всадницей, глядя на золотые блики на её коже. Сегодня её день, её триумф, сегодня будет так, как она хочет. Он ещё возьмёт её сам — потому что так она хочет тоже, они оба это знают. И они оба знают, что эта музыка больше не умолкнет, сколько бы пауз не было в ней задумано.
… Потом Ира лежала на боку у него на руке, и его рука затекла под тяжестью её головы, — и это было таким... вещественным доказательством того, что она здесь, с ним. Стас обнимал её сзади, гладя везде, куда мог дотянуться, с тихим восторгом зарываясь лицом в её волосы. Ему всё ещё не верилось... Господи, как он жил-то без неё всё это время?
Кроме того, где-то в солнечном сплетении у него затаилась приятная тревога. Так всегда бывало, когда Стаса посещала даже не сама идея, а только её призрак, который будил его ночью, мучил, а в результате становился очередным новым фигурным элементом. Вот и теперь... Если приподнять её повыше, и не вверх, на вытянутой руке, а вот так, на уровне плеча... другой рукой держать за талию... дивной красоты может получиться поддержка. Это надо будет обмозговать.
За окном выла унылая февральская вьюга.
Что-то тёплое и щекотное скользнуло по его руке, и Стас отвлёкся.
— Ты что там, птенчик? Плачешь, что ли? — испугался он. — Что, совсем я с дистанции сошёл, никуда не гожусь? — то ли в шутку, то ли всерьёз посетовал Жуков.
Ира фыркнула ему куда-то в локтевой сгиб.
— Да хватит тебе прибедняться.
Услышав снова знакомые подзадоривающие нотки в её голосе, Стас немного успокоился.
— А что тогда?
— Да просто представила, как я сейчас встану, оденусь и уйду отсюда. И больше мы не увидимся.
— Ага. Размечталась.
Ирина вздрогнула, резко повернулась и посмотрела на Жукова в упор. Он тут же прикусил себе язык. Это для себя Стас уже всё решил, а у Иришки, может, планы другие.
Начал издалека:
— Ты чем дальше заниматься думаешь?
Ирина успокоенно пожала плечами:
— Ребёнком, — и снова улеглась ему на плечо. — Я ведь всё пропустила! Он и ножками без меня пошёл, и заговорил... Бабушку свою мамой называет! Что я за мать такая, а? — Ира горестно вздохнула.
Стас погладил её по плечу.
— Ничего. Наверстаешь ещё. Сашка твой — маленький, не вспомнит. Ну, а потом? — не отставал Стас. — Так всю жизнь у детской люльки и просидишь? Неужели без дела выдержишь? Да и вырастет ребёнок, оглянуться не успеешь. Вон моя — только что, кажется, была — кулёк, а уже вон какая дылда, — здесь он снова замолчал. Не ему, конечно, о детях рассуждать, своих или чужих. Знаменитый тренер Станислав Жуков, не знавший счёта спортивным победам своих учеников, в качестве отца собственной дочери потерпел сокрушительное поражение. И только сейчас начал об этом сожалеть.
— Не думала ещё, — снова пожала плечами Роднина, все мысли которой сейчас как раз и крутились где-то возле детской люльки.
— Тогда я тебе скажу, а ты подумай. Мне до зарезу нужен младший тренер. Если ты будешь у меня работать, моему тренерскому штабу равных не будет. И... — как кубарем с горы, — возвращайся ко мне, Ир. Совсем возвращайся.
Она напряглась.
— Ириш, я на тебя, конечно, не давлю, — совсем непривычно мягко для себя заговорил Жуков. — Сам перед тобой кругом виноват. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь...
Тут он заметил, что она улыбается.
— Ну... — мурлычаще протянула Ира. — Если ты будешь хорошим, послушным мальчиком, Стасик... И попросишь меня хорошенько...
Стас не мог не рассмеяться и не обнять её тоже не мог.
— Так я же для тебя, как пионер, всегда готов.
Она повернулась, воочию проверяя степень его готовности.
— Так уж и быть. Я подумаю.
* * *
— … и ещё два круга! И смотри, не халтурь, я всё вижу!
— Строга, Ирина Константиновна, строга!
— Ой! Стас, а мы тебя только завтра ждали!
— Да мы раньше отстрелялись. А на банкет я оставаться не стал. Чего я там не видел?
… Конечно, всё это было очень нелегко и непросто.
Вернувшись из Америки, Ирина, как ей того и хотелось, просто рухнула в материнство. За свои заброшенные родительские обязанности взялась так же рьяно, как прежде — за спортивные тренировки. Что больше двигало ею — любовь к сыну или чувство вины перед ним? Об этом Ирина старалась не думать.
Кроме того, заботы о ребёнке успешно заслоняли собой то, что от её брака почти ничего не осталось. После Олимпиады Сашка уже в открытую не ночевал дома. Следовало бы, конечно, как нормальной жене, закатить скандал, надавать ему пощёчин, пригрозить разводом... Но Ирина отчего-то не чувствовала ни сил, ни желания делать всё это. Единственным человеком, вызывавшим у неё эмоции, был только её сын, который, наконец, стал называть её мамой. Это и было по-настоящему важным. Надо отдать должное его отцу, с ребёнком он тоже возился охотно. А что до остального... Может быть, так и надо. Может быть, все так живут.
Время шло, маленький Саша рос, уже переставая так неотлучно нуждаться в матери. У него начала появляться какая-то собственная крохотная ребячья жизнь, в которой маме уже не всегда было место. И тогда в сердце Ирины стала закрадываться пустота, которую вовсе не заполняла непыльная работа в Комитете Комсомола. Роднина всё чаще стала поглядывать в сторону телефонного аппарата — и вот, наконец, набрала заветный номер.
Мама на её сообщение о том, что Ирина решила сменить работу, явно предчувствуя катастрофу, только смерила дочку долгим пронзительным взглядом и ничего не сказала. А вот отец, наоборот, обрадовался. Чиновников-комитетчиков он всегда недолюбливал, называл их «похоронной командой» и был доволен, что дочь покидает их стройные ряды, чтобы заниматься настоящим делом.
Да, вот именно, — настоящим делом. Роднина и не понимала до того, как снова пришла на каток ЦСКА, как сильно соскучилась — по прохладному влажному воздуху, по блеску льда, по звуку коньков, разрезающих этот лёд, по тренерским окрикам, по вечному, как вращение Земли, кружению пар, по знакомым движениям, которые ещё совсем недавно она выполняла лучше всех.
Это был её мир — мир большого спорта, работы на износ, колоссального нервного напряжения, ежедневных битв — с соперниками или с самим собой, побед и поражений.
И вращался этот мир по-прежнему вокруг одного человека.
Они не виделись с Жуковым с Олимпиады. Ирина ни разу не позвонила ему. Стас тоже не искал с ней встреч. Что это было? Простая деликатность или равнодушие? Ирина не знала, но, в общем и целом, была ему благодарна и за то, и за другое.
Вот и теперь, когда они стали работать вместе, Стас держался довольно отстранённо. Как будто никогда между ними ничего не было, как будто не звал он её остаться с ним навсегда.
А саму Роднину охватило какое-то оцепенение. Так человек стоит у края пропасти, понимая, что никогда туда не прыгнет, но и отойти от этого края он не в силах. Она работала, с огромной энергией и самоотдачей, спортсмены теперь боялись её даже больше, чем Жукова. Вот только результат её не устраивал никогда. И она совсем забыла, как улыбаться.
Но однажды, когда Ирина сидела в теперь уже их общей тренерской (памятный топчан, видимо, пришедший в негодность из-за частого использования, был заменён на симпатичный диванчик), невидящим взглядом уставившись в чей-то план тренировок, знакомые тяжёлые ладони легли ей на плечи.
— Что, Ириш, дома совсем плохо?
Ирину будто подбросило с места — и вот она уже стояла в объятиях Стаса и плакала, уткнувшись ему в плечо. Он гладил её по спине, успокаивая, а Ирина думала, что её «дома» — это здесь, с ним, а не там, с чужим человеком, к которому ей каждый день нужно возвращаться.
— Ну, что, мне пойти Зайцеву голову открутить? — Стас, тихо посмеиваясь, гладил её волосы.
— Нет, — Ира шмыгнула носом. — Я сама...
— Ну, сама — так сама.
Скоро Роднина подала на развод.
Дальше пришлось пережить многое: от тяжёлого разговора с родителями («Дочь, ты с ума сошла! Как ребёнок будет расти без отца?» — «Мама, но я же не убить его хочу, а всего лишь развестись!») до муторного бракоразводного процесса, в ходе которого Зайцев выкинул неожиданный финт, подав иск об определении места жительства ребёнка с отцом. Ирина понимала, откуда ветер дует: у Наташи из-за тяжёлых спортивных нагрузок в молодости детей быть не могло. По-женски Ирина своему бывшему тренеру сочувствовала, что не мешало ей приходить в ярость. Мало им было партсобраний, где бывшие коллеги сладострастно перемывали кости всем четверым. Это даже, как ни странно, сплотило обе новоиспечённые пары. Ирина почти поверила, что дело может решиться миром — а тут новые суды! Мало было пресловутого квартирного вопроса с разделом имущества... Стас, как мог, утихомиривал Иру, и она была ему за это благодарна — с неё бы сталось наломать дров.
Естественно, никакой советский суд при живой и вполне благополучной матери не оставил бы ребёнка отцу. Этого и не случилось, Зайцев только время зря потерял. Но эта проволочка, однако, оказалась спасительной. Находясь в нервном возбуждении от грядущих перемен в собственной жизни, Ирина как-то упустила из виду, что перемены наступят и в жизни её сына. И если ей они желанны, то так ли это будет для него, — об этом Ирина не задумалась.
А следовало бы. Саша, конечно, рос спокойным и тихим, в отца. А вот Стас тихим не был, Ирина это хорошо знала. Как они примут друг друга?
К счастью, благодаря затянувшимся судам, у её будущего мужа и сына появилось время, чтобы узнать друг друга получше. И именно глядя на то, как Стас общается с Сашей, Ирина увидела, насколько он боится потерять её.
Как-то, в очередной раз приведя ребёнка на каток, Ирина закрутилась с учениками и потеряла Сашу из виду. А когда хватилась, его уже не было рядом. Она перепуганно заметалась по всему катку, заглядывая в каждый закоулок.
Когда, наконец, добежала до подсобки, то застала там дивную картину: маленький Саша сидел и заворожённо смотрел, как Стас точит коньки. На секунду Ирина и сама замерла — она тоже любила на него смотреть, и, наверное, лицо у неё при этом было такое же, как у Саши.
Жуков отвлёкся и посмотрел на Иру:
— Ты чего?
Она в ответ мотнула головой, слова отчего-то застряли в горле, потом подошла, обняла их обоих и выдохнула:
— Как же я вас люблю!
Саша посмотрел на неё ещё более зачарованно — он уже и забыл, что мама может так улыбаться...
— Что-то ты, Иришка, в дурном настроении сегодня. Пойдём-ка и мы с тобой пару кружочков разомнёмся, — Стас, посмеиваясь, протянул ей коньки. — Поддержечку сделаем...
— Нельзя мне теперь, — отводя глаза, сказала Ира.
Жуков замер на полудвижении. Коньки полетели на пол.
— Ну-ка, ну-ка, посмотри на меня, — он взял её за подбородок и заглянул в её глаза — смущённые, радостные. — Правда, что ли?
Ирина кивнула.
— Я у врача была...
Он неловко обнял её за плечи, тихо засмеялся ей в волосы:
— Вот так новости! Прямо как в анекдоте: «Возвращается муж из командировки...»
Ира широко и нахально улыбнулась.
— Скорее, «Кот из дома — мыши в пляс».
Спортсмены понимающе переглянулись и дружно выдохнули. Они тоже не любили, когда Жуков уезжал. Ирина Константиновна становилась нервной и вспыльчивой, придиралась почём зря и никогда не хвалила. Зато когда Станислав Анатольевич возвращался, она менялась разительно, будто снова превращаясь в ту девчонку с горящими глазами и широченной ослепительной улыбкой, глядя на которую многие из них и пришли в фигурное катание.
И не беда, что приход Ирины Родниной на каток ЦСКА в качестве тренера сопровождался и слухами, и сплетнями, и даже шлейфом скандала. Мир спорта тесен, а посудачить там любят, как и везде. Про Жукова тоже много чего говорили. Но, когда нужно для дела, Спорткомитет на многое закрывает глаза.
И то, что главный и младший тренеры порой перешёптываются, нежничают друг с другом, когда думают, что их никто не видит, а иногда Жуков уводит Роднину в тренерскую, откуда они потом возвращаются с подозрительно довольными физиономиями, — это всё ничего. Главное — результат.
Саундтрек — ВИА «Красные маки» «Давай попробуем вернуть»
Ирина Роднина не могла себе представить, что третья Олимпиада станет для неё настолько тяжким испытанием. Как и множество женщин, она думала, что после рождения ребёнка с лёгкостью вернётся в строй. Не тут-то было! После восьми месяцев почти полной неподвижности организм оказался непригоден даже для обычной жизни, не то, что для большого спорта.
А вернуться в большой спорт хотелось страшно. Помимо очевидных причин — тоски тела по физическим нагрузкам, ног — по конькам, души — по смыслу жизни (потому что у материнства не вышло заполнить всю её жизнь), была ещё одна, неявная: попытка сохранить треснувший брак. Восемь месяцев разлуки с мужем превратили их союз в сожительство двух посторонних людей. Ирина этого не хотела. Пусть она уже окончательно уверилась, что мужа не любит, но между ними ещё оставались дружба и спортивное партнёрство. Должны были оставаться. И, конечно, Александр Зайцев — отныне и навсегда отец её ребёнка, и этого уже не могут изменить никакие обстоятельства.
Лёд когда-то соединил их, лёд должен был связать их заново. Ирина верила в спорт и тренировки как в средство решения любых проблем так же истово, как верил Жуков. Да и как она могла верить во что-то другое?
Но всё оказалось не так просто. На тренировках Зайцев провожал взглядом отнюдь не законную жену, а их общего тренера. И та улыбалась ему так зазывно, что притяжение между ними двумя было видно невооружённым глазом. Что ж, пока Саша тренировался один, они с Натальей Анатольевной, очевидно, сблизились. Теперь и Роднина на собственном опыте ощутила, что такое быть третьей лишней.
Однажды Ирина не выдержала и, видя, как Сашка загляделся на Наталью Анатольевну в очередном умопомрачительном платье, грубо бросила ему:
— Варежку закрой!
Сашка скорчил глумливую физиономию:
— Слушаюсь, Станислав Анатольевич!
Потом, дома, в каком-то споре, ввернул:
— Лучше бы я от него ушёл, а ты бы осталась!
И Ирина подумала, что, может быть, и правда, это было бы лучше.
Но тренировки продолжались. Впереди маячила Олимпиада. И Роднина сосредоточилась на том, что умела лучше всего — бороться и побеждать. Умение строить отношения с окружающими не было её сильной стороной.
«Делом доказывай, птенчик, чего ты стоишь! Только так. А языком чесать любой может», — так часто говорил ей Жуков, и она по-прежнему следовала его указаниям.
Физическую форму ей удалось восстановить, хоть и с огромным трудом (тридцать лет — это всё-таки не двадцать и даже не двадцать пять), чего нельзя сказать о психологическом состоянии. Материнский инстинкт властно требовал от неё находиться дома с сыном. Женщина в ней страдала от разлада с мужем, от его почти явной измены. И всё это отвлекало первую фигуристку Советского Союза от главной цели — олимпийского золота.
Прибытие в американский Лэйк-Плэсид никак не успокоило Роднину. Что японский Саппоро, что австрийский Инсбрук принимали иностранных спортсменов куда приветливее. Здесь же одно заселение в здание тюрьмы вместо гостиницы чего стоило!
Над тюрьмой, по русскому обычаю, посмеялись, а вот на тренировках стало не до смеха. Для американцев вновь вернувшаяся на лёд знаменитая советская пара была просто костью в горле. Фаворитами прошлого сезона стали молодые Тай Бабилония и Рэй Гарднер, неожиданно выигравшие Чемпионат мира. Америка возлагала на них огромные надежды, единственной помехой к олимпийскому золоту для них считая Ирину Роднину и Александра Зайцева. Негатив на них выливался огромный — в виде газетных статей, телевизионных передач, интервью с авторитетными экспертами от спорта, высказываний спортивных журналистов. Конечно, газеты можно не читать и телевизор не смотреть — да и времени на всё это не оставалось, но от присутствия вездесущих репортёров на тренировках было не отмахнуться. Трибуны щерились фото- и видеокамерами, снимавшими каждое движение советских спортсменов.
Роднина прекрасно понимала, что, случись это несколько лет назад, она преспокойно бы выдержала и не такой прессинг. Всё-таки Жуков не ошибался в выборе подопечных. Но теперь... Теперь возраст и рождение ребёнка, как ни крути, изменили её тело и, как оказалось, необратимо изменили психику. Особенно остро она ощутила это здесь, в Америке. Уже не манил так олимпийский пьедестал, потому что Роднина знала, что где-то, за тысячи километров отсюда, плакал маленький Саша, которому нужна была мама, живая, тёплая и рядом, а не какие-то металлические побрякушки, пусть даже и позолоченные. О сыне она думала непрерывно — и не только потому, что была матерью. Её далёкий покинутый ребёнок виделся ей отсюда, из унылого заснеженного Лэйк-Плэсида, единственным источником человеческого тепла. Парадокс, но здесь, в команде олимпийской сборной, при наличии тренера и партнёра (который, не будем забывать, всё ещё оставался её законным мужем) Роднина ощущала себя абсолютно одинокой. Холод и пустота за спиной никуда не девались, даже когда на лёд вместе с ней выходил Зайцев. Душевно она чувствовала себя ровно так же, как много лет назад, когда приговор врачей чуть не оставил её не только без спорта, но и без самой жизни.
Зайцев же, в отличие от жены и партнёрши, самообладания не терял, наоборот, хорохорился перед Наташей. Та благосклонно улыбалась. Роднина снова чувствовала себя лишней.
Кризис наступил в тот самый важный, самый последний день соревнований по фигурному катанию. Перед разминкой, в раздевалке, завязывая шнурки на коньках, Ирина подумала: не могу. Кажется, за всю спортивную карьеру такая мысль посетила её впервые. Ирина медленно выпустила из рук так и не завязанный шнурок. Потом так же медленно сняла коньки и села в шкафчик, съёжилась, прижав колени к груди, и застыла.
Это было странное состояние. Гул трибун доносился до неё, будто сквозь вату. О старте она будто забыла. Одна мысль оставалась ясной и чёткой: она сейчас может встать и уйти. Из раздевалки, из ледового комплекса, из Лэйк-Плэсида, из Америки. И никто её не остановит.
Ирина не услышала, как открылась дверь раздевалки, кто-то подошёл к её шкафчику, сел рядом. Зато отлично увидела, как на её коленку легла знакомая широкая ладонь, скользнула вниз по ноге на щиколотку, накрыла и сжала ступню, а знакомый голос участливо произнёс:
— Ну, ты чего, задрыга? Там тебя все ждут.
И мир снова сделался правильным.
Ирина выглянула из своего убежища, испуганно, изумлённо — и в то же время радостно. Стас был здесь, рядом с ней, — и она не могла не отметить, что выглядел он куда лучше, чем в их последнюю встречу.
И всё же... Ира отвернулась и нахмурилась.
— Пусть не ждут.
— Как это? — поперхнулся Жуков. — Ты видела, что там творится? Трибуны полные, болельщики глотки сорвали. Весь Советский Союз к экранам прилип — а там у нас не рассвело ещё, между прочим. Я, в конце концов, свои старые кости на край света притащил, чтобы посмотреть, как Ирина Роднина третью золотую олимпийскую медаль получит.
— Правда? — по-детски изумилась Ира.
— Кривда! — передразнил Жуков. — А Ирина Роднина тут сидит, труса празднует.
— У меня аксель не выходит, — пожаловалась Ира.
— Ещё чего расскажи! Видел я твой аксель. Сносно. Для Олимпиады сойдёт.
— Как это — видели? Вы что, за мной следили, что ли? — снова удивилась Ирина.
— А ты думала, нет? — Жуков ответила на её прямой любопытный взгляд таким же прямым и открытым. И, заглянув в его глаза, Ирина устыдилась. Как она хоть на секунду могла подумать, что ему безразлична?
Вот только ей уже всё равно...
— Станислав Анатольевич, я не понимаю, что я тут делаю? Я сына не видела вечность! Он меня забыл уже...
Жуков взял её за руку.
— А что ты ему расскажешь, когда он подрастёт? — неожиданно мягко заговорил Станислав Анатольевич. — Что всё было зря? Что мама в последнюю минут американских сопляков испугалась? — он сжал её ладонь. — Нехорошо, Ир. Пусть он тобой гордится. Как мы все гордимся. Как я горжусь, — он помолчал. — Давай-ка, вставай, надевай коньки.
Жуков помог ей зашнуровать ботинки и поднял Иру на ноги.
— Станислав Анатольевич, я не могу! — запротестовала Ирина.
— Ты можешь, — спокойно и веско произнёс Жуков.
Ей на плечи легли его тяжёлые ладони, он пристально посмотрел ей в глаза... да нет, в зрачки, в самую душу. Ирина будто оцепенела под этим взглядом.
Среди множества слухов, ходивших про её тренера, был и такой, что он обладает даром гипноза и его спортсмены так блестяще катают программы под влиянием внушения. Роднина, конечно, считала это чушью. Если бы всё было так просто, для чего тогда нужны годы тяжелейших тренировок? Но сейчас...
Сейчас Ирина поняла: она может. Она выйдет на лёд — и выйдет так, будто за спиной у неё — целое войско.
Или всего лишь один человек, который её любит?
И ради него она готова совершить любой подвиг.
Наверное, что-то изменилось в выражении её глаз, потому что Жуков удовлетворённо кивнул и крепко её обнял. И она с восторгом ощутила, что по-прежнему ему желанна. Кровь будто быстрее побежала по жилам, отдаваясь жаркой пульсацией в застывших, словно от холода, мышцах. Собственное тело снова стало сильным, собранным, абсолютно ей подвластным. Что там не получалось? Аксель? Ещё чего расскажи!
Ира прерывисто всхлипнула Стасу в плечо.
— Ну-ну, — встряхнул её за плечи Жуков. — Слёзы на пьедестале будешь лить. А сейчас иди — и порви там всех, к чёртовой матери, чтоб только клочки летели. Чтобы все увидели, что русская школа фигурного катания — непобедимая. А потом возвращайся, — он снова заглянул ей в глаза. — Я тебе отдельную наградную церемонию устрою, — Стас прижал её к себе ещё крепче, чтобы никаких сомнений ни в чём ни у кого уже не осталось. — Поняла?
Ирина поняла. И просияла.
Улыбнулась ему, уже совсем как прежде, — широко, лихо, смело, обещающе и угрожающе одновременно.
— За все медали мои отработаешь, Жуков.
И пошла на старт, слыша за спиной заливистый смех своего тренера.
* * *
Когда в дверь его номера-камеры громко и требовательно постучали, Жуков не смог сдержать широченной довольной улыбки. Конечно, Ирка, за обещанной наградой пришла. Что ж, заслужила, ничего не скажешь.
Несколько часов назад там, на льду, всё и решилось. Американцы спеклись ещё на разминке. И Жукова это не удивило. Роднина вышла на каток таким тяжёлым стремительным шагом, что, казалось, лёд прогибался под её коньками. Что уж тут говорить о живых людях! Чёрной сверкающей молнией Ирина Роднина рассекала пространство (ох, и угадали с костюмом! Надо Наташке сказать), как артиллерийский снаряд, как смертоносная ракета... как беззаконная комета в кругу расчисленном светил, — и каток мгновенно стал маленьким и тесным, будто место на нём оставалось только для одной пары. Понятно, для какой.
Растерянная девчонка с испуганными глазами, которую несколько минут назад Жуков успокаивал в раздевалке, исчезла бесследно. Нет, теперь на льду была хищница, взрослая, сильная, опасная... послушная только одной-единственной руке, — глаз не оторвать!
Он и не отрывал, благо, на тренеров, как обычно, никто не обращал внимания. А то бы задались вопросом, с чего бы это Станислав Жуков с такой гордостью и любовью смотрит совсем не на свою пару.
А как было не смотреть? Сейчас на льду царила только она одна, другие пары бросались от неё врассыпную. О такой спортсменке он всегда мечтал, ещё только приведя на каток ЦСКА маленькую нескладёху, в которую тогда только он один видел будущую чемпионку.
… И вот теперь она стояла у него на пороге. Жуков вспоминал, когда в последний раз видел её так близко? На её свадьбе, да. На свадьбе, после которой для него наступил полный крах.
Жуков ушёл в запой, такой чёрный и страшный, что вышел из него... уже абсолютно свободным человеком.
Он смутно помнил застывшее маской страдания лицо жены:
— Хватит, Стас. Сил моих больше нет. Меня тебе не жалко, хоть себя пожалей.
Он пробормотал что-то о том, что жалость унижает человека.
Когда их разводили, Жуков, правда, в этом усомнился. Его дочь жалась к матери и смотрела на родного отца с таким ужасом, что её даже не стали спрашивать, с кем из родителей она хочет жить. Сам отец выглядел настолько непрезентабельно, что у суда этого вопроса даже не возникло.
Вторым актом драмы стало обсуждение на партсобрании. О, спортивные чиновники и коллеги по цеху с нескрываемым удовольствием припоминали все его грешки, по косточкам разбирая моральный облик товарища Жукова. Что и говорить, облик, что моральный, что физический, оставлял желать лучшего.
В тот раз обошлось. За Жукова неожиданно вступился Лисов. Да что там вступился — горой встал. Жукова даже выбросило из неведомого ему прежде чувства апатии, он во все глаза уставился на своего заклятого приятеля, уверенным тоном перечислявшего все его регалии и заслуги, убеждавшего всех в его незаменимости для советского спорта. Чего ещё не знал Жуков о скользком чиновнике-приспособленце Альберте Ивановиче Лисове?..
Следующие месяцы стали падением в пропасть. Опротивело всё, даже работа. Жуков отлично помнил, как после Иркиного визита перед свадьбой ученики провожали своего благостно улыбающегося тренера, впервые не устроившего за всю тренировку ни одного разноса, испуганным шёпотом: «Совсем допился!» Знали бы они, в чём в действительности было дело...
Жуков, конечно, никогда не верил во всякую чушь, вроде колдовства и приворота. Но и такое в голову лезло. В те дни ему буквально хотелось выть брошенным псом, да нельзя: соседи услышат, дурку вызовут.
Мучения закончились несколько месяцев спустя в кабинете у того же Лисова. Альберт Иванович шлёпнул перед Жуковым на стол солидную стопку каких-то бумаг.
— Это что за макулатура? — перевёл глаза на чиновника тренер.
— А ты ознакомься! — предложил Лисов. — Может, тогда мозги на место встанут, — потом, глядя на его безучастное лицо, не выдержал. — Ты что творишь, Стас? Мне до каких пор твою задницу прикрывать?
Жуков крякнул.
— Ты про что?
— А ты почитай, почитай! — он выдернул из стопки несколько бумажек.
Жуков мутными похмельными глазами пробежал по рукописным строчкам.
«... не явился на тренировку...», «... был нетрезв...»
— Это ещё только цветочки, — Лисов хлопнул ладонью по стопке. — А вот это — ягодки, — особенно выделив последнее слово, он придвинул к Жукову ещё один листок.
«... тренер Жуков С.А. позвал меня в тренерскую под предлогом обсудить план тренировок. … запер дверь... говорил непристойные вещи... вёл себя недопустимо...»
— Это кто же такая? — вяло поинтересовался Жуков.
— Тебе виднее... — хмыкнул Лисов. Потом спохватился:
— А у тебя их что, много было?
Оба невесело засмеялись.
— Кроме шуток, Стас, — посерьёзнел Лисов. — Вот за такое выговором не отделаешься. За такое и присесть можно по уголовному делу — если этой бумажке ход дать.
— А что же не дашь? — нахохлился Жуков.
— Эх, Стас, все-то у тебя кругом враги, а того не видишь, что сам ты себе — первый враг, — сокрушённо проговорил Лисов, а Жуков как-то сник. — Тебе Партия и Правительство доверили молодёжь воспитывать, внушать высокие нравственные идеалы советского человека, примером быть для подражания, — а ты чего? Развёл тут, понимаешь, бордель! — Лисов не выдержал и плюнул.
Сказать было нечего. Помнил Жуков эту девчонку. Флип у неё кривой, позорище с таким выходить. За тем в тренерскую и звал её — рисунок траектории показать. А она... правда, что издалека на Ирку похожа, а тут в тренерской темновато, да и Жуков к рюмке приложиться успел... не сдержался — взял за руку, приобнял... ну, может, крепко чересчур... не ту приобнять хотел. А девчонка в крик, пощёчину ему залепила, грозить стала, что так этого не оставит... А теперь вот это.
Права она, конечно. Глупо вышло. Разве можно Ирку кем-то заменить? Та спичкой вспыхивала, стоило Жукову до неё дотронуться, сама к нему ладошками под олимпийку лезла...
— Не дело это, Стас, — продолжал Лисов. — Незаменимых у нас, как известно, нет. Сам знаешь, сколько народу спит и видит, чтобы тебя сместили. А ты сам себе яму роешь. Тебе ведь сорок пять лет всего! На пенсию собрался? Жизнь, что ли, твоя закончилась? — и заглянул ему в лицо так странно, что Жукову показалось — знает.
Знает... Да и чёрт бы с ним! Здесь ему давно уже предъявить нечего. Ирка уже больше года как не его спортсменка, в счастливом браке состоит. Эх, за дело бы ещё пострадать...
— Ты, Альберт Иванович, о моей заднице не беспокойся. Свою береги, — наставительно произнёс Жуков и вышел из кабинета.
Но всё-таки разговор с этим чинушей его здорово встряхнул. Жуков, конечно, всерьёз не думал, что его могут выгнать с работы. Но... по большому счёту, что у него осталось? Ирки в его жизни больше нет — хоть с ней и трагически не работала народная формула «с глаз долой — из сердца вон». Семьи он лишился — хотя не то, чтобы она много места занимала в его жизни раньше. Оставшись без работы, он бы и вовсе утратил смысл жизни. А тогда что? Ложись и помирай? Не рано ли ты спёкся, Жуков? Сам же муштровал своих спортсменов, чтобы шли к победе, не зная жалости к себе, а теперь что? На полпути из-за девки споткнулся! Стыдоба!
Самому себе не признавался в мысли, что, пока он в обойме, сохраняется ниточка, связывающая его с Ириной Родниной. А если он из этой обоймы выпадет, оборвётся и она.
На работу после этого он набросился, как голодный зверь. За новую пару, которую ни шатко, ни валко начал создавать по старому лекалу — очень высокий сильный партнёр и маленькая хрупкая партнёрша, — взялся так основательно, что ребята взвыли. А Жуков только посмеивался: «Тяжело в учении, легко в бою».
И, как всегда, оказался прав. Они прошли отбор на Олимпиаду, несмотря на юный возраст партнёрши и связанные с этим подозрения и сомнения чиновников. Доказали своё право участвовать единственно возможным способом — делом.
Конечно, против Родниной и Зайцева они были козявки. И, конечно, Жуков им об этом не говорил. Ждал и требовал от них чемпионства, а по сторонам нечего смотреть...
Надо сказать, что сегодня Ирина Роднина не только завоевала собственное золото, но и его паре подарила олимпийское серебро. Не снимись с соревнований американцы, не видать бы им пьедестала, как своих ушей. Так что и Жукову сегодня было, что праздновать.
А ведь ничто не предвещало. Он увидел Ирину в составе советской спортивной делегации — впервые за много месяцев — бледную, серьёзную, изменившуюся до неузнаваемости. Ничего будто не осталось в ней от той Ирки, от одного взгляда которой у него кровь закипала. Первым порывом было подойти, обнять — не как память о прошлых отношениях, а так, просто, по-приятельски, — расспросить обо всём, но Стас тут же сердито одёрнул себя. Она здесь с мужем, расслабься, Жуков, не нужен ты ей.
Вот только между неунывающим Зайцевым и, как всегда, нарядной Наташкой Ира сидела, как ребёнок, забытый родителями в детском саду...
Поначалу Жуков не придал значения ни тревожным словам комментатора, ни назойливым вопросам репортёров. В самом деле, сколько можно? Он Ирину уже пять лет не тренирует, вон, рядом живой тренер стоит, у неё и спрашивайте. Встретился взглядом с Натальей и понял, что дело плохо, — такие испуганные, растерянные, просящие были у неё глаза.
«Да что вы там — с ума все посходили?! — мысленно возмутился Жуков. — Что вы с ней сделали? Вечно вперёд лезла, всех локтями расталкивала, а теперь на разминку выйти не может».
Одно было ясно — без него здесь не обойтись.
Когда Жуков зашёл в раздевалку, то, вопреки серьёзности ситуации, не смог сдержать улыбку, — так смешно торчали из шкафчика Иркины коленки. Потом пожалел, что нельзя вот так сразу вынуть из шкафчика её всю, положить к себе за пазуху и носить у сердца. Пришлось выманивать... Но когда она, наконец, выглянула оттуда и посмотрела на него — испуганно, доверчиво, радостно, — сердце Жукова забилось в ответной радости: он нужен.
Только он один ей и нужен, и ничто теперь не убедит его в обратном.
И вот сейчас он впустил её в свой номер и запер за ней дверь. И хотя ничего неясного не осталось уже между ними, Жуков не был бы самим собой, если бы не подколол Роднину:
— А что же не с мужем отмечаешь?
— А он в лазарете, — спокойно и равнодушно ответила Ирина. — Врачи настояли. Ты же видел, как он после проката за бортиком рухнул.
Жуков покачал головой.
— И не стыдно тебе, Роднина? Муж в больнице, а ты что?
Ирина пожала плечами.
— Ничего, отойдёт. Над ним там Наташка воркует.
Жуков удивлённо поднял брови.
— Тренер? А почему не жена?
— Да у нас непонятно, кто теперь жена, — словно против воли вырвалось у Иры.
— Ого. Нескучно живёте, ребята, — ещё выше поднял брови Жуков.
А потом спросил с жадным любопытством:
— Ну что? Принесла?
— Ага, — Роднина широко и совершенно бесстыже улыбнулась.
— Покажи!
— А ты найди! — от этой улыбки у Стаса аж в глазах потемнело.
— А ведь найду, — низким угрожающим голосом произнёс он.
И начал расстёгивать на ней кофточку.
...Контраст прохладного металла и разгорячённой кожи был упоительным. Стас не мог перестать к ней прикасаться. Ире, судя по возбуждённо напряжённым соскам, тоже всё нравилось. Стас отметил, что грудь у неё будто стала чувствительнее к ласкам, чем раньше.
Он не оставил на ней ничего, кроме медали. Ира не оставила на нём вовсе ничего. Стас засмеялся, вспоминая, как она, чуть ли не рыча от нетерпения, принялась стаскивать с него свитер, решительно подталкивая их к кровати, примерно, как незадолго до этого выходила на лёд. Как же он её обожал — вот такую, жадную до жизни, до работы, до любви.
Когда они оба оказались в этой самой кровати, Стас усадил Иру к себе на бёдра — и любовался своей прекрасной всадницей, глядя на золотые блики на её коже. Сегодня её день, её триумф, сегодня будет так, как она хочет. Он ещё возьмёт её сам — потому что так она хочет тоже, они оба это знают. И они оба знают, что эта музыка больше не умолкнет, сколько бы пауз не было в ней задумано.
… Потом Ира лежала на боку у него на руке, и его рука затекла под тяжестью её головы, — и это было таким... вещественным доказательством того, что она здесь, с ним. Стас обнимал её сзади, гладя везде, куда мог дотянуться, с тихим восторгом зарываясь лицом в её волосы. Ему всё ещё не верилось... Господи, как он жил-то без неё всё это время?
Кроме того, где-то в солнечном сплетении у него затаилась приятная тревога. Так всегда бывало, когда Стаса посещала даже не сама идея, а только её призрак, который будил его ночью, мучил, а в результате становился очередным новым фигурным элементом. Вот и теперь... Если приподнять её повыше, и не вверх, на вытянутой руке, а вот так, на уровне плеча... другой рукой держать за талию... дивной красоты может получиться поддержка. Это надо будет обмозговать.
За окном выла унылая февральская вьюга.
Что-то тёплое и щекотное скользнуло по его руке, и Стас отвлёкся.
— Ты что там, птенчик? Плачешь, что ли? — испугался он. — Что, совсем я с дистанции сошёл, никуда не гожусь? — то ли в шутку, то ли всерьёз посетовал Жуков.
Ира фыркнула ему куда-то в локтевой сгиб.
— Да хватит тебе прибедняться.
Услышав снова знакомые подзадоривающие нотки в её голосе, Стас немного успокоился.
— А что тогда?
— Да просто представила, как я сейчас встану, оденусь и уйду отсюда. И больше мы не увидимся.
— Ага. Размечталась.
Ирина вздрогнула, резко повернулась и посмотрела на Жукова в упор. Он тут же прикусил себе язык. Это для себя Стас уже всё решил, а у Иришки, может, планы другие.
Начал издалека:
— Ты чем дальше заниматься думаешь?
Ирина успокоенно пожала плечами:
— Ребёнком, — и снова улеглась ему на плечо. — Я ведь всё пропустила! Он и ножками без меня пошёл, и заговорил... Бабушку свою мамой называет! Что я за мать такая, а? — Ира горестно вздохнула.
Стас погладил её по плечу.
— Ничего. Наверстаешь ещё. Сашка твой — маленький, не вспомнит. Ну, а потом? — не отставал Стас. — Так всю жизнь у детской люльки и просидишь? Неужели без дела выдержишь? Да и вырастет ребёнок, оглянуться не успеешь. Вон моя — только что, кажется, была — кулёк, а уже вон какая дылда, — здесь он снова замолчал. Не ему, конечно, о детях рассуждать, своих или чужих. Знаменитый тренер Станислав Жуков, не знавший счёта спортивным победам своих учеников, в качестве отца собственной дочери потерпел сокрушительное поражение. И только сейчас начал об этом сожалеть.
— Не думала ещё, — снова пожала плечами Роднина, все мысли которой сейчас как раз и крутились где-то возле детской люльки.
— Тогда я тебе скажу, а ты подумай. Мне до зарезу нужен младший тренер. Если ты будешь у меня работать, моему тренерскому штабу равных не будет. И... — как кубарем с горы, — возвращайся ко мне, Ир. Совсем возвращайся.
Она напряглась.
— Ириш, я на тебя, конечно, не давлю, — совсем непривычно мягко для себя заговорил Жуков. — Сам перед тобой кругом виноват. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь...
Тут он заметил, что она улыбается.
— Ну... — мурлычаще протянула Ира. — Если ты будешь хорошим, послушным мальчиком, Стасик... И попросишь меня хорошенько...
Стас не мог не рассмеяться и не обнять её тоже не мог.
— Так я же для тебя, как пионер, всегда готов.
Она повернулась, воочию проверяя степень его готовности.
— Так уж и быть. Я подумаю.
* * *
— … и ещё два круга! И смотри, не халтурь, я всё вижу!
— Строга, Ирина Константиновна, строга!
— Ой! Стас, а мы тебя только завтра ждали!
— Да мы раньше отстрелялись. А на банкет я оставаться не стал. Чего я там не видел?
… Конечно, всё это было очень нелегко и непросто.
Вернувшись из Америки, Ирина, как ей того и хотелось, просто рухнула в материнство. За свои заброшенные родительские обязанности взялась так же рьяно, как прежде — за спортивные тренировки. Что больше двигало ею — любовь к сыну или чувство вины перед ним? Об этом Ирина старалась не думать.
Кроме того, заботы о ребёнке успешно заслоняли собой то, что от её брака почти ничего не осталось. После Олимпиады Сашка уже в открытую не ночевал дома. Следовало бы, конечно, как нормальной жене, закатить скандал, надавать ему пощёчин, пригрозить разводом... Но Ирина отчего-то не чувствовала ни сил, ни желания делать всё это. Единственным человеком, вызывавшим у неё эмоции, был только её сын, который, наконец, стал называть её мамой. Это и было по-настоящему важным. Надо отдать должное его отцу, с ребёнком он тоже возился охотно. А что до остального... Может быть, так и надо. Может быть, все так живут.
Время шло, маленький Саша рос, уже переставая так неотлучно нуждаться в матери. У него начала появляться какая-то собственная крохотная ребячья жизнь, в которой маме уже не всегда было место. И тогда в сердце Ирины стала закрадываться пустота, которую вовсе не заполняла непыльная работа в Комитете Комсомола. Роднина всё чаще стала поглядывать в сторону телефонного аппарата — и вот, наконец, набрала заветный номер.
Мама на её сообщение о том, что Ирина решила сменить работу, явно предчувствуя катастрофу, только смерила дочку долгим пронзительным взглядом и ничего не сказала. А вот отец, наоборот, обрадовался. Чиновников-комитетчиков он всегда недолюбливал, называл их «похоронной командой» и был доволен, что дочь покидает их стройные ряды, чтобы заниматься настоящим делом.
Да, вот именно, — настоящим делом. Роднина и не понимала до того, как снова пришла на каток ЦСКА, как сильно соскучилась — по прохладному влажному воздуху, по блеску льда, по звуку коньков, разрезающих этот лёд, по тренерским окрикам, по вечному, как вращение Земли, кружению пар, по знакомым движениям, которые ещё совсем недавно она выполняла лучше всех.
Это был её мир — мир большого спорта, работы на износ, колоссального нервного напряжения, ежедневных битв — с соперниками или с самим собой, побед и поражений.
И вращался этот мир по-прежнему вокруг одного человека.
Они не виделись с Жуковым с Олимпиады. Ирина ни разу не позвонила ему. Стас тоже не искал с ней встреч. Что это было? Простая деликатность или равнодушие? Ирина не знала, но, в общем и целом, была ему благодарна и за то, и за другое.
Вот и теперь, когда они стали работать вместе, Стас держался довольно отстранённо. Как будто никогда между ними ничего не было, как будто не звал он её остаться с ним навсегда.
А саму Роднину охватило какое-то оцепенение. Так человек стоит у края пропасти, понимая, что никогда туда не прыгнет, но и отойти от этого края он не в силах. Она работала, с огромной энергией и самоотдачей, спортсмены теперь боялись её даже больше, чем Жукова. Вот только результат её не устраивал никогда. И она совсем забыла, как улыбаться.
Но однажды, когда Ирина сидела в теперь уже их общей тренерской (памятный топчан, видимо, пришедший в негодность из-за частого использования, был заменён на симпатичный диванчик), невидящим взглядом уставившись в чей-то план тренировок, знакомые тяжёлые ладони легли ей на плечи.
— Что, Ириш, дома совсем плохо?
Ирину будто подбросило с места — и вот она уже стояла в объятиях Стаса и плакала, уткнувшись ему в плечо. Он гладил её по спине, успокаивая, а Ирина думала, что её «дома» — это здесь, с ним, а не там, с чужим человеком, к которому ей каждый день нужно возвращаться.
— Ну, что, мне пойти Зайцеву голову открутить? — Стас, тихо посмеиваясь, гладил её волосы.
— Нет, — Ира шмыгнула носом. — Я сама...
— Ну, сама — так сама.
Скоро Роднина подала на развод.
Дальше пришлось пережить многое: от тяжёлого разговора с родителями («Дочь, ты с ума сошла! Как ребёнок будет расти без отца?» — «Мама, но я же не убить его хочу, а всего лишь развестись!») до муторного бракоразводного процесса, в ходе которого Зайцев выкинул неожиданный финт, подав иск об определении места жительства ребёнка с отцом. Ирина понимала, откуда ветер дует: у Наташи из-за тяжёлых спортивных нагрузок в молодости детей быть не могло. По-женски Ирина своему бывшему тренеру сочувствовала, что не мешало ей приходить в ярость. Мало им было партсобраний, где бывшие коллеги сладострастно перемывали кости всем четверым. Это даже, как ни странно, сплотило обе новоиспечённые пары. Ирина почти поверила, что дело может решиться миром — а тут новые суды! Мало было пресловутого квартирного вопроса с разделом имущества... Стас, как мог, утихомиривал Иру, и она была ему за это благодарна — с неё бы сталось наломать дров.
Естественно, никакой советский суд при живой и вполне благополучной матери не оставил бы ребёнка отцу. Этого и не случилось, Зайцев только время зря потерял. Но эта проволочка, однако, оказалась спасительной. Находясь в нервном возбуждении от грядущих перемен в собственной жизни, Ирина как-то упустила из виду, что перемены наступят и в жизни её сына. И если ей они желанны, то так ли это будет для него, — об этом Ирина не задумалась.
А следовало бы. Саша, конечно, рос спокойным и тихим, в отца. А вот Стас тихим не был, Ирина это хорошо знала. Как они примут друг друга?
К счастью, благодаря затянувшимся судам, у её будущего мужа и сына появилось время, чтобы узнать друг друга получше. И именно глядя на то, как Стас общается с Сашей, Ирина увидела, насколько он боится потерять её.
Как-то, в очередной раз приведя ребёнка на каток, Ирина закрутилась с учениками и потеряла Сашу из виду. А когда хватилась, его уже не было рядом. Она перепуганно заметалась по всему катку, заглядывая в каждый закоулок.
Когда, наконец, добежала до подсобки, то застала там дивную картину: маленький Саша сидел и заворожённо смотрел, как Стас точит коньки. На секунду Ирина и сама замерла — она тоже любила на него смотреть, и, наверное, лицо у неё при этом было такое же, как у Саши.
Жуков отвлёкся и посмотрел на Иру:
— Ты чего?
Она в ответ мотнула головой, слова отчего-то застряли в горле, потом подошла, обняла их обоих и выдохнула:
— Как же я вас люблю!
Саша посмотрел на неё ещё более зачарованно — он уже и забыл, что мама может так улыбаться...
— Что-то ты, Иришка, в дурном настроении сегодня. Пойдём-ка и мы с тобой пару кружочков разомнёмся, — Стас, посмеиваясь, протянул ей коньки. — Поддержечку сделаем...
— Нельзя мне теперь, — отводя глаза, сказала Ира.
Жуков замер на полудвижении. Коньки полетели на пол.
— Ну-ка, ну-ка, посмотри на меня, — он взял её за подбородок и заглянул в её глаза — смущённые, радостные. — Правда, что ли?
Ирина кивнула.
— Я у врача была...
Он неловко обнял её за плечи, тихо засмеялся ей в волосы:
— Вот так новости! Прямо как в анекдоте: «Возвращается муж из командировки...»
Ира широко и нахально улыбнулась.
— Скорее, «Кот из дома — мыши в пляс».
Спортсмены понимающе переглянулись и дружно выдохнули. Они тоже не любили, когда Жуков уезжал. Ирина Константиновна становилась нервной и вспыльчивой, придиралась почём зря и никогда не хвалила. Зато когда Станислав Анатольевич возвращался, она менялась разительно, будто снова превращаясь в ту девчонку с горящими глазами и широченной ослепительной улыбкой, глядя на которую многие из них и пришли в фигурное катание.
И не беда, что приход Ирины Родниной на каток ЦСКА в качестве тренера сопровождался и слухами, и сплетнями, и даже шлейфом скандала. Мир спорта тесен, а посудачить там любят, как и везде. Про Жукова тоже много чего говорили. Но, когда нужно для дела, Спорткомитет на многое закрывает глаза.
И то, что главный и младший тренеры порой перешёптываются, нежничают друг с другом, когда думают, что их никто не видит, а иногда Жуков уводит Роднину в тренерскую, откуда они потом возвращаются с подозрительно довольными физиономиями, — это всё ничего. Главное — результат.
Саундтрек — ВИА «Красные маки» «Давай попробуем вернуть»
Ирина Роднина не могла себе представить, что третья Олимпиада станет для неё настолько тяжким испытанием. Как и множество женщин, она думала, что после рождения ребёнка с лёгкостью вернётся в строй. Не тут-то было! После восьми месяцев почти полной неподвижности организм оказался непригоден даже для обычной жизни, не то, что для большого спорта.
А вернуться в большой спорт хотелось страшно. Помимо очевидных причин — тоски тела по физическим нагрузкам, ног — по конькам, души — по смыслу жизни (потому что у материнства не вышло заполнить всю её жизнь), была ещё одна, неявная: попытка сохранить треснувший брак. Восемь месяцев разлуки с мужем превратили их союз в сожительство двух посторонних людей. Ирина этого не хотела. Пусть она уже окончательно уверилась, что мужа не любит, но между ними ещё оставались дружба и спортивное партнёрство. Должны были оставаться. И, конечно, Александр Зайцев — отныне и навсегда отец её ребёнка, и этого уже не могут изменить никакие обстоятельства.
Лёд когда-то соединил их, лёд должен был связать их заново. Ирина верила в спорт и тренировки как в средство решения любых проблем так же истово, как верил Жуков. Да и как она могла верить во что-то другое?
Но всё оказалось не так просто. На тренировках Зайцев провожал взглядом отнюдь не законную жену, а их общего тренера. И та улыбалась ему так зазывно, что притяжение между ними двумя было видно невооружённым глазом. Что ж, пока Саша тренировался один, они с Натальей Анатольевной, очевидно, сблизились. Теперь и Роднина на собственном опыте ощутила, что такое быть третьей лишней.
Однажды Ирина не выдержала и, видя, как Сашка загляделся на Наталью Анатольевну в очередном умопомрачительном платье, грубо бросила ему:
— Варежку закрой!
Сашка скорчил глумливую физиономию:
— Слушаюсь, Станислав Анатольевич!
Потом, дома, в каком-то споре, ввернул:
— Лучше бы я от него ушёл, а ты бы осталась!
И Ирина подумала, что, может быть, и правда, это было бы лучше.
Но тренировки продолжались. Впереди маячила Олимпиада. И Роднина сосредоточилась на том, что умела лучше всего — бороться и побеждать. Умение строить отношения с окружающими не было её сильной стороной.
«Делом доказывай, птенчик, чего ты стоишь! Только так. А языком чесать любой может», — так часто говорил ей Жуков, и она по-прежнему следовала его указаниям.
Физическую форму ей удалось восстановить, хоть и с огромным трудом (тридцать лет — это всё-таки не двадцать и даже не двадцать пять), чего нельзя сказать о психологическом состоянии. Материнский инстинкт властно требовал от неё находиться дома с сыном. Женщина в ней страдала от разлада с мужем, от его почти явной измены. И всё это отвлекало первую фигуристку Советского Союза от главной цели — олимпийского золота.
Прибытие в американский Лэйк-Плэсид никак не успокоило Роднину. Что японский Саппоро, что австрийский Инсбрук принимали иностранных спортсменов куда приветливее. Здесь же одно заселение в здание тюрьмы вместо гостиницы чего стоило!
Над тюрьмой, по русскому обычаю, посмеялись, а вот на тренировках стало не до смеха. Для американцев вновь вернувшаяся на лёд знаменитая советская пара была просто костью в горле. Фаворитами прошлого сезона стали молодые Тай Бабилония и Рэй Гарднер, неожиданно выигравшие Чемпионат мира. Америка возлагала на них огромные надежды, единственной помехой к олимпийскому золоту для них считая Ирину Роднину и Александра Зайцева. Негатив на них выливался огромный — в виде газетных статей, телевизионных передач, интервью с авторитетными экспертами от спорта, высказываний спортивных журналистов. Конечно, газеты можно не читать и телевизор не смотреть — да и времени на всё это не оставалось, но от присутствия вездесущих репортёров на тренировках было не отмахнуться. Трибуны щерились фото- и видеокамерами, снимавшими каждое движение советских спортсменов.
Роднина прекрасно понимала, что, случись это несколько лет назад, она преспокойно бы выдержала и не такой прессинг. Всё-таки Жуков не ошибался в выборе подопечных. Но теперь... Теперь возраст и рождение ребёнка, как ни крути, изменили её тело и, как оказалось, необратимо изменили психику. Особенно остро она ощутила это здесь, в Америке. Уже не манил так олимпийский пьедестал, потому что Роднина знала, что где-то, за тысячи километров отсюда, плакал маленький Саша, которому нужна была мама, живая, тёплая и рядом, а не какие-то металлические побрякушки, пусть даже и позолоченные. О сыне она думала непрерывно — и не только потому, что была матерью. Её далёкий покинутый ребёнок виделся ей отсюда, из унылого заснеженного Лэйк-Плэсида, единственным источником человеческого тепла. Парадокс, но здесь, в команде олимпийской сборной, при наличии тренера и партнёра (который, не будем забывать, всё ещё оставался её законным мужем) Роднина ощущала себя абсолютно одинокой. Холод и пустота за спиной никуда не девались, даже когда на лёд вместе с ней выходил Зайцев. Душевно она чувствовала себя ровно так же, как много лет назад, когда приговор врачей чуть не оставил её не только без спорта, но и без самой жизни.
Зайцев же, в отличие от жены и партнёрши, самообладания не терял, наоборот, хорохорился перед Наташей. Та благосклонно улыбалась. Роднина снова чувствовала себя лишней.
Кризис наступил в тот самый важный, самый последний день соревнований по фигурному катанию. Перед разминкой, в раздевалке, завязывая шнурки на коньках, Ирина подумала: не могу. Кажется, за всю спортивную карьеру такая мысль посетила её впервые. Ирина медленно выпустила из рук так и не завязанный шнурок. Потом так же медленно сняла коньки и села в шкафчик, съёжилась, прижав колени к груди, и застыла.
Это было странное состояние. Гул трибун доносился до неё, будто сквозь вату. О старте она будто забыла. Одна мысль оставалась ясной и чёткой: она сейчас может встать и уйти. Из раздевалки, из ледового комплекса, из Лэйк-Плэсида, из Америки. И никто её не остановит.
Ирина не услышала, как открылась дверь раздевалки, кто-то подошёл к её шкафчику, сел рядом. Зато отлично увидела, как на её коленку легла знакомая широкая ладонь, скользнула вниз по ноге на щиколотку, накрыла и сжала ступню, а знакомый голос участливо произнёс:
— Ну, ты чего, задрыга? Там тебя все ждут.
И мир снова сделался правильным.
Ирина выглянула из своего убежища, испуганно, изумлённо — и в то же время радостно. Стас был здесь, рядом с ней, — и она не могла не отметить, что выглядел он куда лучше, чем в их последнюю встречу.
И всё же... Ира отвернулась и нахмурилась.
— Пусть не ждут.
— Как это? — поперхнулся Жуков. — Ты видела, что там творится? Трибуны полные, болельщики глотки сорвали. Весь Советский Союз к экранам прилип — а там у нас не рассвело ещё, между прочим. Я, в конце концов, свои старые кости на край света притащил, чтобы посмотреть, как Ирина Роднина третью золотую олимпийскую медаль получит.
— Правда? — по-детски изумилась Ира.
— Кривда! — передразнил Жуков. — А Ирина Роднина тут сидит, труса празднует.
— У меня аксель не выходит, — пожаловалась Ира.
— Ещё чего расскажи! Видел я твой аксель. Сносно. Для Олимпиады сойдёт.
— Как это — видели? Вы что, за мной следили, что ли? — снова удивилась Ирина.
— А ты думала, нет? — Жуков ответила на её прямой любопытный взгляд таким же прямым и открытым. И, заглянув в его глаза, Ирина устыдилась. Как она хоть на секунду могла подумать, что ему безразлична?
Вот только ей уже всё равно...
— Станислав Анатольевич, я не понимаю, что я тут делаю? Я сына не видела вечность! Он меня забыл уже...
Жуков взял её за руку.
— А что ты ему расскажешь, когда он подрастёт? — неожиданно мягко заговорил Станислав Анатольевич. — Что всё было зря? Что мама в последнюю минут американских сопляков испугалась? — он сжал её ладонь. — Нехорошо, Ир. Пусть он тобой гордится. Как мы все гордимся. Как я горжусь, — он помолчал. — Давай-ка, вставай, надевай коньки.
Жуков помог ей зашнуровать ботинки и поднял Иру на ноги.
— Станислав Анатольевич, я не могу! — запротестовала Ирина.
— Ты можешь, — спокойно и веско произнёс Жуков.
Ей на плечи легли его тяжёлые ладони, он пристально посмотрел ей в глаза... да нет, в зрачки, в самую душу. Ирина будто оцепенела под этим взглядом.
Среди множества слухов, ходивших про её тренера, был и такой, что он обладает даром гипноза и его спортсмены так блестяще катают программы под влиянием внушения. Роднина, конечно, считала это чушью. Если бы всё было так просто, для чего тогда нужны годы тяжелейших тренировок? Но сейчас...
Сейчас Ирина поняла: она может. Она выйдет на лёд — и выйдет так, будто за спиной у неё — целое войско.
Или всего лишь один человек, который её любит?
И ради него она готова совершить любой подвиг.
Наверное, что-то изменилось в выражении её глаз, потому что Жуков удовлетворённо кивнул и крепко её обнял. И она с восторгом ощутила, что по-прежнему ему желанна. Кровь будто быстрее побежала по жилам, отдаваясь жаркой пульсацией в застывших, словно от холода, мышцах. Собственное тело снова стало сильным, собранным, абсолютно ей подвластным. Что там не получалось? Аксель? Ещё чего расскажи!
Ира прерывисто всхлипнула Стасу в плечо.
— Ну-ну, — встряхнул её за плечи Жуков. — Слёзы на пьедестале будешь лить. А сейчас иди — и порви там всех, к чёртовой матери, чтоб только клочки летели. Чтобы все увидели, что русская школа фигурного катания — непобедимая. А потом возвращайся, — он снова заглянул ей в глаза. — Я тебе отдельную наградную церемонию устрою, — Стас прижал её к себе ещё крепче, чтобы никаких сомнений ни в чём ни у кого уже не осталось. — Поняла?
Ирина поняла. И просияла.
Улыбнулась ему, уже совсем как прежде, — широко, лихо, смело, обещающе и угрожающе одновременно.
— За все медали мои отработаешь, Жуков.
И пошла на старт, слыша за спиной заливистый смех своего тренера.
* * *
Когда в дверь его номера-камеры громко и требовательно постучали, Жуков не смог сдержать широченной довольной улыбки. Конечно, Ирка, за обещанной наградой пришла. Что ж, заслужила, ничего не скажешь.
Несколько часов назад там, на льду, всё и решилось. Американцы спеклись ещё на разминке. И Жукова это не удивило. Роднина вышла на каток таким тяжёлым стремительным шагом, что, казалось, лёд прогибался под её коньками. Что уж тут говорить о живых людях! Чёрной сверкающей молнией Ирина Роднина рассекала пространство (ох, и угадали с костюмом! Надо Наташке сказать), как артиллерийский снаряд, как смертоносная ракета... как беззаконная комета в кругу расчисленном светил, — и каток мгновенно стал маленьким и тесным, будто место на нём оставалось только для одной пары. Понятно, для какой.
Растерянная девчонка с испуганными глазами, которую несколько минут назад Жуков успокаивал в раздевалке, исчезла бесследно. Нет, теперь на льду была хищница, взрослая, сильная, опасная... послушная только одной-единственной руке, — глаз не оторвать!
Он и не отрывал, благо, на тренеров, как обычно, никто не обращал внимания. А то бы задались вопросом, с чего бы это Станислав Жуков с такой гордостью и любовью смотрит совсем не на свою пару.
А как было не смотреть? Сейчас на льду царила только она одна, другие пары бросались от неё врассыпную. О такой спортсменке он всегда мечтал, ещё только приведя на каток ЦСКА маленькую нескладёху, в которую тогда только он один видел будущую чемпионку.
… И вот теперь она стояла у него на пороге. Жуков вспоминал, когда в последний раз видел её так близко? На её свадьбе, да. На свадьбе, после которой для него наступил полный крах.
Жуков ушёл в запой, такой чёрный и страшный, что вышел из него... уже абсолютно свободным человеком.
Он смутно помнил застывшее маской страдания лицо жены:
— Хватит, Стас. Сил моих больше нет. Меня тебе не жалко, хоть себя пожалей.
Он пробормотал что-то о том, что жалость унижает человека.
Когда их разводили, Жуков, правда, в этом усомнился. Его дочь жалась к матери и смотрела на родного отца с таким ужасом, что её даже не стали спрашивать, с кем из родителей она хочет жить. Сам отец выглядел настолько непрезентабельно, что у суда этого вопроса даже не возникло.
Вторым актом драмы стало обсуждение на партсобрании. О, спортивные чиновники и коллеги по цеху с нескрываемым удовольствием припоминали все его грешки, по косточкам разбирая моральный облик товарища Жукова. Что и говорить, облик, что моральный, что физический, оставлял желать лучшего.
В тот раз обошлось. За Жукова неожиданно вступился Лисов. Да что там вступился — горой встал. Жукова даже выбросило из неведомого ему прежде чувства апатии, он во все глаза уставился на своего заклятого приятеля, уверенным тоном перечислявшего все его регалии и заслуги, убеждавшего всех в его незаменимости для советского спорта. Чего ещё не знал Жуков о скользком чиновнике-приспособленце Альберте Ивановиче Лисове?..
Следующие месяцы стали падением в пропасть. Опротивело всё, даже работа. Жуков отлично помнил, как после Иркиного визита перед свадьбой ученики провожали своего благостно улыбающегося тренера, впервые не устроившего за всю тренировку ни одного разноса, испуганным шёпотом: «Совсем допился!» Знали бы они, в чём в действительности было дело...
Жуков, конечно, никогда не верил во всякую чушь, вроде колдовства и приворота. Но и такое в голову лезло. В те дни ему буквально хотелось выть брошенным псом, да нельзя: соседи услышат, дурку вызовут.
Мучения закончились несколько месяцев спустя в кабинете у того же Лисова. Альберт Иванович шлёпнул перед Жуковым на стол солидную стопку каких-то бумаг.
— Это что за макулатура? — перевёл глаза на чиновника тренер.
— А ты ознакомься! — предложил Лисов. — Может, тогда мозги на место встанут, — потом, глядя на его безучастное лицо, не выдержал. — Ты что творишь, Стас? Мне до каких пор твою задницу прикрывать?
Жуков крякнул.
— Ты про что?
— А ты почитай, почитай! — он выдернул из стопки несколько бумажек.
Жуков мутными похмельными глазами пробежал по рукописным строчкам.
«... не явился на тренировку...», «... был нетрезв...»
— Это ещё только цветочки, — Лисов хлопнул ладонью по стопке. — А вот это — ягодки, — особенно выделив последнее слово, он придвинул к Жукову ещё один листок.
«... тренер Жуков С.А. позвал меня в тренерскую под предлогом обсудить план тренировок. … запер дверь... говорил непристойные вещи... вёл себя недопустимо...»
— Это кто же такая? — вяло поинтересовался Жуков.
— Тебе виднее... — хмыкнул Лисов. Потом спохватился:
— А у тебя их что, много было?
Оба невесело засмеялись.
— Кроме шуток, Стас, — посерьёзнел Лисов. — Вот за такое выговором не отделаешься. За такое и присесть можно по уголовному делу — если этой бумажке ход дать.
— А что же не дашь? — нахохлился Жуков.
— Эх, Стас, все-то у тебя кругом враги, а того не видишь, что сам ты себе — первый враг, — сокрушённо проговорил Лисов, а Жуков как-то сник. — Тебе Партия и Правительство доверили молодёжь воспитывать, внушать высокие нравственные идеалы советского человека, примером быть для подражания, — а ты чего? Развёл тут, понимаешь, бордель! — Лисов не выдержал и плюнул.
Сказать было нечего. Помнил Жуков эту девчонку. Флип у неё кривой, позорище с таким выходить. За тем в тренерскую и звал её — рисунок траектории показать. А она... правда, что издалека на Ирку похожа, а тут в тренерской темновато, да и Жуков к рюмке приложиться успел... не сдержался — взял за руку, приобнял... ну, может, крепко чересчур... не ту приобнять хотел. А девчонка в крик, пощёчину ему залепила, грозить стала, что так этого не оставит... А теперь вот это.
Права она, конечно. Глупо вышло. Разве можно Ирку кем-то заменить? Та спичкой вспыхивала, стоило Жукову до неё дотронуться, сама к нему ладошками под олимпийку лезла...
— Не дело это, Стас, — продолжал Лисов. — Незаменимых у нас, как известно, нет. Сам знаешь, сколько народу спит и видит, чтобы тебя сместили. А ты сам себе яму роешь. Тебе ведь сорок пять лет всего! На пенсию собрался? Жизнь, что ли, твоя закончилась? — и заглянул ему в лицо так странно, что Жукову показалось — знает.
Знает... Да и чёрт бы с ним! Здесь ему давно уже предъявить нечего. Ирка уже больше года как не его спортсменка, в счастливом браке состоит. Эх, за дело бы ещё пострадать...
— Ты, Альберт Иванович, о моей заднице не беспокойся. Свою береги, — наставительно произнёс Жуков и вышел из кабинета.
Но всё-таки разговор с этим чинушей его здорово встряхнул. Жуков, конечно, всерьёз не думал, что его могут выгнать с работы. Но... по большому счёту, что у него осталось? Ирки в его жизни больше нет — хоть с ней и трагически не работала народная формула «с глаз долой — из сердца вон». Семьи он лишился — хотя не то, чтобы она много места занимала в его жизни раньше. Оставшись без работы, он бы и вовсе утратил смысл жизни. А тогда что? Ложись и помирай? Не рано ли ты спёкся, Жуков? Сам же муштровал своих спортсменов, чтобы шли к победе, не зная жалости к себе, а теперь что? На полпути из-за девки споткнулся! Стыдоба!
Самому себе не признавался в мысли, что, пока он в обойме, сохраняется ниточка, связывающая его с Ириной Родниной. А если он из этой обоймы выпадет, оборвётся и она.
На работу после этого он набросился, как голодный зверь. За новую пару, которую ни шатко, ни валко начал создавать по старому лекалу — очень высокий сильный партнёр и маленькая хрупкая партнёрша, — взялся так основательно, что ребята взвыли. А Жуков только посмеивался: «Тяжело в учении, легко в бою».
И, как всегда, оказался прав. Они прошли отбор на Олимпиаду, несмотря на юный возраст партнёрши и связанные с этим подозрения и сомнения чиновников. Доказали своё право участвовать единственно возможным способом — делом.
Конечно, против Родниной и Зайцева они были козявки. И, конечно, Жуков им об этом не говорил. Ждал и требовал от них чемпионства, а по сторонам нечего смотреть...
Надо сказать, что сегодня Ирина Роднина не только завоевала собственное золото, но и его паре подарила олимпийское серебро. Не снимись с соревнований американцы, не видать бы им пьедестала, как своих ушей. Так что и Жукову сегодня было, что праздновать.
А ведь ничто не предвещало. Он увидел Ирину в составе советской спортивной делегации — впервые за много месяцев — бледную, серьёзную, изменившуюся до неузнаваемости. Ничего будто не осталось в ней от той Ирки, от одного взгляда которой у него кровь закипала. Первым порывом было подойти, обнять — не как память о прошлых отношениях, а так, просто, по-приятельски, — расспросить обо всём, но Стас тут же сердито одёрнул себя. Она здесь с мужем, расслабься, Жуков, не нужен ты ей.
Вот только между неунывающим Зайцевым и, как всегда, нарядной Наташкой Ира сидела, как ребёнок, забытый родителями в детском саду...
Поначалу Жуков не придал значения ни тревожным словам комментатора, ни назойливым вопросам репортёров. В самом деле, сколько можно? Он Ирину уже пять лет не тренирует, вон, рядом живой тренер стоит, у неё и спрашивайте. Встретился взглядом с Натальей и понял, что дело плохо, — такие испуганные, растерянные, просящие были у неё глаза.
«Да что вы там — с ума все посходили?! — мысленно возмутился Жуков. — Что вы с ней сделали? Вечно вперёд лезла, всех локтями расталкивала, а теперь на разминку выйти не может».
Одно было ясно — без него здесь не обойтись.
Когда Жуков зашёл в раздевалку, то, вопреки серьёзности ситуации, не смог сдержать улыбку, — так смешно торчали из шкафчика Иркины коленки. Потом пожалел, что нельзя вот так сразу вынуть из шкафчика её всю, положить к себе за пазуху и носить у сердца. Пришлось выманивать... Но когда она, наконец, выглянула оттуда и посмотрела на него — испуганно, доверчиво, радостно, — сердце Жукова забилось в ответной радости: он нужен.
Только он один ей и нужен, и ничто теперь не убедит его в обратном.
И вот сейчас он впустил её в свой номер и запер за ней дверь. И хотя ничего неясного не осталось уже между ними, Жуков не был бы самим собой, если бы не подколол Роднину:
— А что же не с мужем отмечаешь?
— А он в лазарете, — спокойно и равнодушно ответила Ирина. — Врачи настояли. Ты же видел, как он после проката за бортиком рухнул.
Жуков покачал головой.
— И не стыдно тебе, Роднина? Муж в больнице, а ты что?
Ирина пожала плечами.
— Ничего, отойдёт. Над ним там Наташка воркует.
Жуков удивлённо поднял брови.
— Тренер? А почему не жена?
— Да у нас непонятно, кто теперь жена, — словно против воли вырвалось у Иры.
— Ого. Нескучно живёте, ребята, — ещё выше поднял брови Жуков.
А потом спросил с жадным любопытством:
— Ну что? Принесла?
— Ага, — Роднина широко и совершенно бесстыже улыбнулась.
— Покажи!
— А ты найди! — от этой улыбки у Стаса аж в глазах потемнело.
— А ведь найду, — низким угрожающим голосом произнёс он.
И начал расстёгивать на ней кофточку.
...Контраст прохладного металла и разгорячённой кожи был упоительным. Стас не мог перестать к ней прикасаться. Ире, судя по возбуждённо напряжённым соскам, тоже всё нравилось. Стас отметил, что грудь у неё будто стала чувствительнее к ласкам, чем раньше.
Он не оставил на ней ничего, кроме медали. Ира не оставила на нём вовсе ничего. Стас засмеялся, вспоминая, как она, чуть ли не рыча от нетерпения, принялась стаскивать с него свитер, решительно подталкивая их к кровати, примерно, как незадолго до этого выходила на лёд. Как же он её обожал — вот такую, жадную до жизни, до работы, до любви.
Когда они оба оказались в этой самой кровати, Стас усадил Иру к себе на бёдра — и любовался своей прекрасной всадницей, глядя на золотые блики на её коже. Сегодня её день, её триумф, сегодня будет так, как она хочет. Он ещё возьмёт её сам — потому что так она хочет тоже, они оба это знают. И они оба знают, что эта музыка больше не умолкнет, сколько бы пауз не было в ней задумано.
… Потом Ира лежала на боку у него на руке, и его рука затекла под тяжестью её головы, — и это было таким... вещественным доказательством того, что она здесь, с ним. Стас обнимал её сзади, гладя везде, куда мог дотянуться, с тихим восторгом зарываясь лицом в её волосы. Ему всё ещё не верилось... Господи, как он жил-то без неё всё это время?
Кроме того, где-то в солнечном сплетении у него затаилась приятная тревога. Так всегда бывало, когда Стаса посещала даже не сама идея, а только её призрак, который будил его ночью, мучил, а в результате становился очередным новым фигурным элементом. Вот и теперь... Если приподнять её повыше, и не вверх, на вытянутой руке, а вот так, на уровне плеча... другой рукой держать за талию... дивной красоты может получиться поддержка. Это надо будет обмозговать.
За окном выла унылая февральская вьюга.
Что-то тёплое и щекотное скользнуло по его руке, и Стас отвлёкся.
— Ты что там, птенчик? Плачешь, что ли? — испугался он. — Что, совсем я с дистанции сошёл, никуда не гожусь? — то ли в шутку, то ли всерьёз посетовал Жуков.
Ира фыркнула ему куда-то в локтевой сгиб.
— Да хватит тебе прибедняться.
Услышав снова знакомые подзадоривающие нотки в её голосе, Стас немного успокоился.
— А что тогда?
— Да просто представила, как я сейчас встану, оденусь и уйду отсюда. И больше мы не увидимся.
— Ага. Размечталась.
Ирина вздрогнула, резко повернулась и посмотрела на Жукова в упор. Он тут же прикусил себе язык. Это для себя Стас уже всё решил, а у Иришки, может, планы другие.
Начал издалека:
— Ты чем дальше заниматься думаешь?
Ирина успокоенно пожала плечами:
— Ребёнком, — и снова улеглась ему на плечо. — Я ведь всё пропустила! Он и ножками без меня пошёл, и заговорил... Бабушку свою мамой называет! Что я за мать такая, а? — Ира горестно вздохнула.
Стас погладил её по плечу.
— Ничего. Наверстаешь ещё. Сашка твой — маленький, не вспомнит. Ну, а потом? — не отставал Стас. — Так всю жизнь у детской люльки и просидишь? Неужели без дела выдержишь? Да и вырастет ребёнок, оглянуться не успеешь. Вон моя — только что, кажется, была — кулёк, а уже вон какая дылда, — здесь он снова замолчал. Не ему, конечно, о детях рассуждать, своих или чужих. Знаменитый тренер Станислав Жуков, не знавший счёта спортивным победам своих учеников, в качестве отца собственной дочери потерпел сокрушительное поражение. И только сейчас начал об этом сожалеть.
— Не думала ещё, — снова пожала плечами Роднина, все мысли которой сейчас как раз и крутились где-то возле детской люльки.
— Тогда я тебе скажу, а ты подумай. Мне до зарезу нужен младший тренер. Если ты будешь у меня работать, моему тренерскому штабу равных не будет. И... — как кубарем с горы, — возвращайся ко мне, Ир. Совсем возвращайся.
Она напряглась.
— Ириш, я на тебя, конечно, не давлю, — совсем непривычно мягко для себя заговорил Жуков. — Сам перед тобой кругом виноват. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь...
Тут он заметил, что она улыбается.
— Ну... — мурлычаще протянула Ира. — Если ты будешь хорошим, послушным мальчиком, Стасик... И попросишь меня хорошенько...
Стас не мог не рассмеяться и не обнять её тоже не мог.
— Так я же для тебя, как пионер, всегда готов.
Она повернулась, воочию проверяя степень его готовности.
— Так уж и быть. Я подумаю.
* * *
— … и ещё два круга! И смотри, не халтурь, я всё вижу!
— Строга, Ирина Константиновна, строга!
— Ой! Стас, а мы тебя только завтра ждали!
— Да мы раньше отстрелялись. А на банкет я оставаться не стал. Чего я там не видел?
… Конечно, всё это было очень нелегко и непросто.
Вернувшись из Америки, Ирина, как ей того и хотелось, просто рухнула в материнство. За свои заброшенные родительские обязанности взялась так же рьяно, как прежде — за спортивные тренировки. Что больше двигало ею — любовь к сыну или чувство вины перед ним? Об этом Ирина старалась не думать.
Кроме того, заботы о ребёнке успешно заслоняли собой то, что от её брака почти ничего не осталось. После Олимпиады Сашка уже в открытую не ночевал дома. Следовало бы, конечно, как нормальной жене, закатить скандал, надавать ему пощёчин, пригрозить разводом... Но Ирина отчего-то не чувствовала ни сил, ни желания делать всё это. Единственным человеком, вызывавшим у неё эмоции, был только её сын, который, наконец, стал называть её мамой. Это и было по-настоящему важным. Надо отдать должное его отцу, с ребёнком он тоже возился охотно. А что до остального... Может быть, так и надо. Может быть, все так живут.
Время шло, маленький Саша рос, уже переставая так неотлучно нуждаться в матери. У него начала появляться какая-то собственная крохотная ребячья жизнь, в которой маме уже не всегда было место. И тогда в сердце Ирины стала закрадываться пустота, которую вовсе не заполняла непыльная работа в Комитете Комсомола. Роднина всё чаще стала поглядывать в сторону телефонного аппарата — и вот, наконец, набрала заветный номер.
Мама на её сообщение о том, что Ирина решила сменить работу, явно предчувствуя катастрофу, только смерила дочку долгим пронзительным взглядом и ничего не сказала. А вот отец, наоборот, обрадовался. Чиновников-комитетчиков он всегда недолюбливал, называл их «похоронной командой» и был доволен, что дочь покидает их стройные ряды, чтобы заниматься настоящим делом.
Да, вот именно, — настоящим делом. Роднина и не понимала до того, как снова пришла на каток ЦСКА, как сильно соскучилась — по прохладному влажному воздуху, по блеску льда, по звуку коньков, разрезающих этот лёд, по тренерским окрикам, по вечному, как вращение Земли, кружению пар, по знакомым движениям, которые ещё совсем недавно она выполняла лучше всех.
Это был её мир — мир большого спорта, работы на износ, колоссального нервного напряжения, ежедневных битв — с соперниками или с самим собой, побед и поражений.
И вращался этот мир по-прежнему вокруг одного человека.
Они не виделись с Жуковым с Олимпиады. Ирина ни разу не позвонила ему. Стас тоже не искал с ней встреч. Что это было? Простая деликатность или равнодушие? Ирина не знала, но, в общем и целом, была ему благодарна и за то, и за другое.
Вот и теперь, когда они стали работать вместе, Стас держался довольно отстранённо. Как будто никогда между ними ничего не было, как будто не звал он её остаться с ним навсегда.
А саму Роднину охватило какое-то оцепенение. Так человек стоит у края пропасти, понимая, что никогда туда не прыгнет, но и отойти от этого края он не в силах. Она работала, с огромной энергией и самоотдачей, спортсмены теперь боялись её даже больше, чем Жукова. Вот только результат её не устраивал никогда. И она совсем забыла, как улыбаться.
Но однажды, когда Ирина сидела в теперь уже их общей тренерской (памятный топчан, видимо, пришедший в негодность из-за частого использования, был заменён на симпатичный диванчик), невидящим взглядом уставившись в чей-то план тренировок, знакомые тяжёлые ладони легли ей на плечи.
— Что, Ириш, дома совсем плохо?
Ирину будто подбросило с места — и вот она уже стояла в объятиях Стаса и плакала, уткнувшись ему в плечо. Он гладил её по спине, успокаивая, а Ирина думала, что её «дома» — это здесь, с ним, а не там, с чужим человеком, к которому ей каждый день нужно возвращаться.
— Ну, что, мне пойти Зайцеву голову открутить? — Стас, тихо посмеиваясь, гладил её волосы.
— Нет, — Ира шмыгнула носом. — Я сама...
— Ну, сама — так сама.
Скоро Роднина подала на развод.
Дальше пришлось пережить многое: от тяжёлого разговора с родителями («Дочь, ты с ума сошла! Как ребёнок будет расти без отца?» — «Мама, но я же не убить его хочу, а всего лишь развестись!») до муторного бракоразводного процесса, в ходе которого Зайцев выкинул неожиданный финт, подав иск об определении места жительства ребёнка с отцом. Ирина понимала, откуда ветер дует: у Наташи из-за тяжёлых спортивных нагрузок в молодости детей быть не могло. По-женски Ирина своему бывшему тренеру сочувствовала, что не мешало ей приходить в ярость. Мало им было партсобраний, где бывшие коллеги сладострастно перемывали кости всем четверым. Это даже, как ни странно, сплотило обе новоиспечённые пары. Ирина почти поверила, что дело может решиться миром — а тут новые суды! Мало было пресловутого квартирного вопроса с разделом имущества... Стас, как мог, утихомиривал Иру, и она была ему за это благодарна — с неё бы сталось наломать дров.
Естественно, никакой советский суд при живой и вполне благополучной матери не оставил бы ребёнка отцу. Этого и не случилось, Зайцев только время зря потерял. Но эта проволочка, однако, оказалась спасительной. Находясь в нервном возбуждении от грядущих перемен в собственной жизни, Ирина как-то упустила из виду, что перемены наступят и в жизни её сына. И если ей они желанны, то так ли это будет для него, — об этом Ирина не задумалась.
А следовало бы. Саша, конечно, рос спокойным и тихим, в отца. А вот Стас тихим не был, Ирина это хорошо знала. Как они примут друг друга?
К счастью, благодаря затянувшимся судам, у её будущего мужа и сына появилось время, чтобы узнать друг друга получше. И именно глядя на то, как Стас общается с Сашей, Ирина увидела, насколько он боится потерять её.
Как-то, в очередной раз приведя ребёнка на каток, Ирина закрутилась с учениками и потеряла Сашу из виду. А когда хватилась, его уже не было рядом. Она перепуганно заметалась по всему катку, заглядывая в каждый закоулок.
Когда, наконец, добежала до подсобки, то застала там дивную картину: маленький Саша сидел и заворожённо смотрел, как Стас точит коньки. На секунду Ирина и сама замерла — она тоже любила на него смотреть, и, наверное, лицо у неё при этом было такое же, как у Саши.
Жуков отвлёкся и посмотрел на Иру:
— Ты чего?
Она в ответ мотнула головой, слова отчего-то застряли в горле, потом подошла, обняла их обоих и выдохнула:
— Как же я вас люблю!
Саша посмотрел на неё ещё более зачарованно — он уже и забыл, что мама может так улыбаться...
— Что-то ты, Иришка, в дурном настроении сегодня. Пойдём-ка и мы с тобой пару кружочков разомнёмся, — Стас, посмеиваясь, протянул ей коньки. — Поддержечку сделаем...
— Нельзя мне теперь, — отводя глаза, сказала Ира.
Жуков замер на полудвижении. Коньки полетели на пол.
— Ну-ка, ну-ка, посмотри на меня, — он взял её за подбородок и заглянул в её глаза — смущённые, радостные. — Правда, что ли?
Ирина кивнула.
— Я у врача была...
Он неловко обнял её за плечи, тихо засмеялся ей в волосы:
— Вот так новости! Прямо как в анекдоте: «Возвращается муж из командировки...»
Ира широко и нахально улыбнулась.
— Скорее, «Кот из дома — мыши в пляс».
Спортсмены понимающе переглянулись и дружно выдохнули. Они тоже не любили, когда Жуков уезжал. Ирина Константиновна становилась нервной и вспыльчивой, придиралась почём зря и никогда не хвалила. Зато когда Станислав Анатольевич возвращался, она менялась разительно, будто снова превращаясь в ту девчонку с горящими глазами и широченной ослепительной улыбкой, глядя на которую многие из них и пришли в фигурное катание.
И не беда, что приход Ирины Родниной на каток ЦСКА в качестве тренера сопровождался и слухами, и сплетнями, и даже шлейфом скандала. Мир спорта тесен, а посудачить там любят, как и везде. Про Жукова тоже много чего говорили. Но, когда нужно для дела, Спорткомитет на многое закрывает глаза.
И то, что главный и младший тренеры порой перешёптываются, нежничают друг с другом, когда думают, что их никто не видит, а иногда Жуков уводит Роднину в тренерскую, откуда они потом возвращаются с подозрительно довольными физиономиями, — это всё ничего. Главное — результат.
 |
|
|
Эх, многие девушки , наверное, хотели бы , чтобы их так "наказывали"))))
|
|
 |
gernicaавтор
|
|
|
|
😀😀😀😀😀
|
|
|
|
|
Мне очень понравилось эта работа 🥰 Автор, вы - супер! Можно узнать, когда будет продолжение данного шедевра? 😍
|
|
|
gernicaавтор
|
|
aboba_0003
Спасибо) Продолжение обязательно будет, но о сроках ничего сказать не могу. Я ещё очень сильно в процессе. |
|
|
|
|
gernica
Хорошо, буду ждать 🫶 |
|
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу