Да кто такая эта ваша Джейн Остин?! (гет)

На другое утро миссис Филдинг пришла скрасить своей гостье её болезнь и поведала Генриетте о таинственной пропаже печений из буфета. Она была столь искренне озадачена этим происшествием, что становилось ясно — мистер Стюарт ничего не рассказал о том, кого он встретил в чайной комнате минувшей ночью. 

Хотя позорное разоблачение ей, кажется, не грозило, Генриетта поспешила заверить миссис Филдинг, что ей стало гораздо лучше, и заявила, что не может больше ни минуты терпеть разлуку со своей любимой матушкой, которая наверняка не спала всю ночь, волнуясь о её самочувствии. Миссис Филдинг заметила, что выглядит бедняжка хуже, чем вчера (что было вызвано скорее недостатком сна и беспокойством насчет истории с печеньями, чем действительной болезнью), но поскольку Генриетта совершенно отчаянно умоляла позволить ей вернуться домой, хозяйке Незерфилда не оставалось ничего другого, кроме как усадить мадмуазель де Бурбон в экипаж и доставить к матери. 

— И что это вы тут делаете, позвольте узнать? — недовольно спросила мадам Медичи, когда её драгоценная дочь переступила порог Бартон-коттеджа. — Я велела вам оставаться в Незерфилде. 

— Мне не хотелось там оставаться, — проворчала Генриетта, намереваясь юркнуть по лестнице в свою комнату, но мать преградила ей дорогу. 

— Мало ли чего вам не хотелось! — возмутилась мадам Медичи. — Вы должны делать то, что я вам говорю. Когда ещё вам предоставится шанс провести так много времени с мистером Вильресом? 

— Да к черту вашего мистера Вильреса! — весьма не учтиво отозвалась Генриетта, ища способ, как бы обойти свою довольно внушительную в пространственном отношении родительницу. — Не хочу я за него замуж. И в Незерфилд ездить я тоже больше не хочу. 

— В таком случае можете больше не появляться в этом доме, — заявила мадам Медичи сурово. 

Генриетта обиженно насупилась. И хотя она знала, что в конце концов ей придется пойти матери на уступки (потому что этим непременно заканчивались все их споры), она была слишком раздражена событиями последних дней, чтобы так легко сдаваться. 

— Отлично, — процедила она, вновь надевая уже снятые было перчатки. — Тогда вы больше меня здесь не увидите. 

И, хлопнув дверью, она ушла. 

Какой другой родитель на месте мадам Медичи перепугался бы подобным демаршем, но дело было в том, что свою безрассудную отвагу и упрямство юная мадмуазель де Бурбон унаследовала прямиком от своей матери. И вообще стоит сказать, что характеры их были во многом схожи. Возможно, поэтому ни с кем из своих детей мадам Медичи не сталкивалась так часто и так яростно, как с младшей дочерью. 

Обе они к такому положению вещей привыкли, и, разумеется, за долгие годы ссор это был не первый случай, когда Генриетта заявляла о своем желании больше никогда не возвращаться под крышу отчего дома. Впервые она выказала это намерение в четыре года, когда её первый раз выпороли, и с тех пор повторяла о нем с такой завидной регулярностью, что брат её Гастон завел среди прислуги традицию делать ставки, сколько раз в этом месяце его сестра попытается уйти из дома. Его собственный камердинер — большой знаток человеческих душ, видимо — таким образом скопил себе на золотые запонки. 

Одним словом, беспокойства сложившееся положение у мадам Медичи не могло вызывать. Вызывало оно у нее только гнев, и дабы расточить куда-нибудь это не вполне приятное чувство, мадам Медичи отправилась в гостиную, где до этого она играла в трик-трак с сеньорой Галигаи. 

Дама эта была её компаньонкой с самых ранних лет и сопровождала её всюду. Никаких особенно замечательных качеств за сеньорой Галигаи не водилось, но никто другой не умел так хорошо принимать душевные излияния мадам Медичи — как печальные, так и радостные (хотя последние по понятным причинам попадались все реже). Ещё одним, пожалуй, талантом мадам Галигаи, было её умение гадать на картах, и гадала она для своей подруги ежедневно и даже по несколько раз на дню — по самым разным поводам. Но главным, конечно же, был вопрос о том, состоится ли брак Генриетты-Марии и мистера Вильреса. 

Нагадав для верности ещё разок и совершенно удостоверившись, что Генриетта непременно выйдет замуж за богатого джентельмена с доходом от десяти тысяч фунтов в год и выше, дамы продолжили прерванную партию в карты. 

Тем временем Генриетта была уже далеко от коттеджа. Идя, куда глаза глядят, она ничуть не беспокоилась о том, что заблудится, и напротив, весьма даже желала, чтобы такая беда с ней приключилась, ибо в глубине души все же рассчитывала, что матушка станет ценит её выше, когда обнаружит, что может безвозвратно её, Генриетты, лишиться. В голове у нее созревали разнообразные планы, как бы устроить все так, чтобы не возвращаться домой как можно дольше, а потом, когда все уже поймут, какое сокровище они потеряли, вновь объявиться на пороге для того, чтобы принимать извинения и слезные объятия. 

Со свойственной ей практичностью Генриетта прикидывала, где бы ей раздобыть немного еды и куда приклонить голову на ночь или две. Можно было бы побродить по окрестностям и позаимствовать из чьего-нибудь сада черешню, а заночевать прямо в поле — на пару дней сгодится. Лишь бы только не пошёл дождь. 

Едва она подумала об этом, как дождь возьми и пойди. Во всем, конечно, была виновата Англия, но следует заметить, что тучи не расходились со вчерашнего дня, и чего-то такого и следовало бы ожидать. Нашим дорогим читателям, мы напоминаем о «Nogaret & sons», где они могут приобрести зонты по своему вкусу, дабы никакие дожди были им не страшны. 

Что же до Генриетты, то она была в высшей и не вполне печатной степени раздосадована таким поворотом событий. Дождь, к тому же, полил такой сильный, что у нашей бедной скиталицы в мгновение ока намокло решительно все — от шляпки до чулок. Дорога, по которой она шла, вдруг превратилась в большую грязную лужу, и её славные белые ботиночки перестали быть белыми быстрее, чем она успела вспомнить, сколько денег за них было уплачено (сумма довольно значительная, если вам вдруг любопытно). 

Но несмотря на возникшие трудности, Генриетта не отступила от своих намерений и домой возвращаться не стала. Мысли её, правда, приняли оборот несколько драматический, и все настойчивее её посещало отчаянное желание быть сраженной молнией. Было, однако, недостаточно жарко для молний, и ни одна из них так и не удосужилась появиться в небе. 

Дождь становился все сильнее, никакого укрытия на горизонте не предвиделось, поэтому Генриетте не оставалось ничего иного, кроме как идти вперед, гордо хлюпая своими бесповоротно испорченными ботинками по грязи и волоча следом потяжелевший подол намокшего платья. Настроение, как можно догадаться, было у нее самое мрачное — но кто бы на её месте не испытал досаду? Мы не станем осуждать её, тем паче, что за её упорство (пусть и проистекающее главным образом от упрямства) стоило бы отдать ей должное. 

Положение было во всех смыслах плачевное — но, как это часто бывает, в самую беспросветную минуту приходит спасение. В конце концов мир не без добрых людей и не без удачных случайностей. Не следует слишком надеяться на это, но и забывать не стоит о том, что чудеса бывает, что и приключаются. Произошло одно такое и с Генриеттой, и именно в то мгновенье, когда она была близка к совершенному отчаянию. 

Что за чудо? Что же, вам, быть может, и не покажется чем-то поразительным скачущий по сельской дороге джентельмен — мало ли обитает их в Хартфордшире? (в одном только Незерфилд-парке их целых два). Но Генриетта, которая уже выбирала себе местечко у обочины, куда можно было сесть и разрыдаться, сочла такое обстоятельство поистине чудесным. 

Заметив бредущую под безжалостным ливнем леди, джентельмен остановил свою лошадь и, приподняв, как это полагается, шляпу, обратился к Генриетте: 

— Надо же, мадам! Куда это вы в такую погоду? 

— Не знаю, — честно ответила Генриетта, поглядывая на молодого (ему было не более двадцати лет на вид) человека с нескрываемой надеждой. Говорил он к тому же с заметным французским акцентом, что обрадовало её ещё сильнее. 

— Неужели, вы заблудились? Какое несчастье! 

— И не говорите, — согласилась Генриетта.

— Вот что, мадам, — произнёс решительно месье, спрыгивая с лошади. — Вам нельзя тут оставаться — садитесь в седло, и я отвезу вас к моим родителям, в Лонгборн. Это поместье наше, тут недалеко. 

— О, благодарю вас! — отозвалась Генриетта, охотно забираясь на коня. Джентельмен вскочил за ней следом и, усадив даму вперед себя, пустил лошадь осторожной рысью. 

По дороге они успели обменяться нелестными мнениями об английском климате и заодно выяснили, что оба они родом из Франции — места, по их мнению, куда более приятному. Оказалось также, что месье Леон Бутийе (как звали этого чудесного юношу) подобно Генриетте, покинул родную страну малым ребенком вместе со своими родителями и с тех пор на вожделенный французский берег не ступал. 

— Проклятый Бонапарт! — светским тоном заметил Леон, умело правя своим конем так, чтобы тот не поскальзываться в лужах. — В другой раз пойдут его бить, и я непременно поеду. Я нам отвоюю отечество, вы увидите! 

— Ну, уж если вы поедете, у него ни единого шанса! — отозвалась весело Генриетта, очень довольная своим новым знакомством. Уже и дождь не казался ей таким удручающе ужасным, и бодрость духа к ней совершенно возвратилась. Что ни говори, а хорошая компания и в самом деле творит чудеса. 

Добравшись до Лонгборна — славного маленького поместья, в котором проживало этим летом семейство Бутийе, два наших путника попрыгали с коня и поспешили укрыться в доме. 

Так Генриетта познакомилась с мадам и месье Бутийе — родителями Леона, а также с Мари-Мадлен де Виньеро и её дядюшкой, которые все в этот час были дома, наблюдая за непогодой и страшно волнуясь за младшего Бутийе, ускакавшего на верховую прогулку с утра. Внезапной гостье, приехавшей с ним вместе, они от души обрадовались, а узнав о том, что она приходится им соотечественницей, пришли в невообразимый восторг, в какой всегда приходят люди, встречающие земляка на чужбине. Но они, стоит заметить, были бы рады Генриетте даже и в том случае, если бы она была англичанкой, потому что семья эта была необычайно радушная и во всяких прочих возможных отношениях замечательная. 

Мадам Бутийе тотчас же окружила гостью невероятной заботой, предложив ей переодеться, выпить чаю и погреться у камина, на что Генриетта с радостью согласилась. Очень довольная тем, что оказалась в центре внимания стольких прекрасных людей, она с оживлением принялась рассказывать о себе и своей семье, нарочно вспоминая только самое лучшее, дабы произвести хорошее впечатление на своих новых знакомых, которые ей страшно понравились. С Леоном Бутийе они немедленно стали друзьями, и мадмуазель де Виньеро также вызывала у Генриетты большую симпатию. Месье Бутийе, как и его жена, были к ней чрезвычайно добры, и их друг, господин дю Плесси, хотя и казался несколько отстраненным, тоже производил впечатление очень приятного светского человека. 

Он спросил Генриетту о её матушке, и оказалось, что он был знаком с нею ещё по Парижу и не единожды бывал в их доме вместе со своей племянницей. 

— Я помню вашего брата Луи, — подтвердила его слова мадмузаель де Виньеро. — Он танцевал со мной на моем первом балу. 

— Правда? — воскликнула Генриетта с удивлением. — А он хорошо танцует? 

— Когда ему было тринадцать, он танцевал неплохо, — ответила Мари-Мадлен с улыбкой. — Неужели вас он ни разу не приглашал? 

— Он воюет с Наполеоном, — сообщила Генриетта не без гордости. — Вот уже пять лет, и нечасто бывает дома. Да и на балы мы почти не ездим. 

— Да уж, теперь не до балов, — согласилась мадам Бутийе. 

— Должно быть, он вернется теперь домой? — спросила мадмуазель де Виньеро. 

— Он обещал приехать к нам на будущей неделе, — ответила Генриетта. — Он уже вернулся в Англию, но ему нужно уладить в Лондоне какие-то дела. 

— Обязательно передайте ему, чтобы навестил нас, — сказал месье Бутийе настоятельно. — Для нас было бы честью принять его. 

— Да-да, мы будем очень рады ему, — подхватил Леон, которого очень волновало все, что было связано с войной и Бонапартом. 

— Он не особенно любит делать визиты, но я его заставлю, — пообещала Генриетта. 

— Мы будем вам должны, — улыбнулся месье Бутийе. 

Проведя весь оставшийся день в такой славной компании, Генриетта совершенно забыла о своих горестях, и мысль о том, чтобы вернуться к матери ужасно её расстроила. Ничуть ей не хотелось покидать этот славный теплый дом ради Бартон-коттеджа, в котором её ждала разъяренная матушка и протекающая крыша. 

И тут, к большой её радости, обнаружилось, что у нее началась лихорадка, вызванная, должно быть, тем, что второй день подряд она промокала до нитки. После такой новости мадам Бутийе, конечно, уже не могла никуда отпустить её и велела послать к мадам Медичи записку, в которой описала все злоключения Генриетты и заверила её матушку в том, что она остается хворать в самых надежных руках. 

Мадам Медичи прислала в ответ письмо с благодарностями и обещала навестить дочь как только прояснится погода. Таким образом, почти целую неделю Генриетта провела в постели, сражаясь с простудой, и за это время успела невероятно привязаться к мадам Бутийе и мадмуазель де Виньеро, которые ухаживали за ней. Единственной её мечтой теперь было никогда не покидать их дома, но она стремительно поправлялась, и близилась печальная минута расставания. 

В последний день, который она проводила в Лонгборне, к ним вдруг заявился ещё один гость. Генриетта, уже достаточно здоровая для того, чтобы покинуть постель, сидела в гостиной вместе с Мари-Мадлен, беседуя с ней о литературе и в частности, о романах мисс Остин — чрезвычайно популярных среди юных леди в последнее врем. Чтение, как мы уже упоминали, Генриетту мало занимало, но произведения этой дамы она находила достаточно увлекательными для того, чтобы скрасить скучный вечер при дурной погоде. Мари-Мадлен, как большая поклонница всяких книг, надеялась воспользоваться этой лазейкой для того, чтобы разжечь в своей новой подруге большую страсть к чтению. Генриетта не сопротивлялась её нежному натиску, ибо все в мадмуазель Виньеро вызывало в ней крайнее восхищение, и если не подлинный интерес к искусству слова, то по крайней мере желание угодить своей новой подруге, заставляло её проводить за книгой больше времени, чем обычно. 

Итак, гость появился в Лонгборне, когда хозяев не было дома. Оба месье Бутийе, старший и младший, уехали по делам в Меритон — небольшой городишко неподалеку — и должны были вернуться только к обеду. Месье дю Плесси, как это обычно с ним бывало, был занят чем-то важным у себя в комнате, и его было не принято в такие минуты беспокоить. Мадам де Бутийе в это самое время занималась делами с экономкой в задних комнатах, поэтому принять гостя пришлось мадмуазель де Виньеро. 

Когда он вошел в гостиную, Генриетта с трудом удержалась от того, чтобы воскликнуть что-нибудь возмущенное и не слишком радушное. Гостем был мистер Чарльз Стюарт, и он, кажется, был удивлен в той же степени неприятно, если не более. Лицо его, и всегда имевшее отпечаток холодного неудовольствия, приняло вид почти брезгливый. 

— Прошу прощения, мадам, что причиняю вам беспокойства… — пробормотал он, обращаясь к Мари-Мадлен, поднявшейся, чтобы встретить его. 

— Ни в коем случае! — возразила мадмуазель де Виньеро, улыбаясь с той же неподдельной искренностью, с какой она улыбалась и Генриетте. 

Надо заметить, что это вызвало у мадмуазель де Бурбон некоторый приступ ревности, ибо за несколько дней в Лонгборне она привыкла к тому, что дружелюбие Мари-Мадлен и других обитателей поместья распространяется главным образом на нее одну. 

— Вы знаете, что здесь вам всегда рады, — сказала мадмуазель де Виньеро и, поймав озадаченный взгляд, который мистер Стюарт отвесил Генриетте, добавила: — Я должна представить вас... 

— Мы знакомы, — остановил её мистер Стюарт. — Мадмуазель де Бурбон бывает в Незерфилде весьма часто. 

— В самом деле? — удивилась Мари-Мадлен. — Как замечательно! 

Генриетта совершенно определенно не разделяла её восторгов. Холодно глядя на гостя, она поднесла к лицу платок и сердито чихнула. 

— Будьте здоровы, мадам, — сказал ей мистер Стюарт. — Неужели, вы все ещё плохо себя чувствуете? 

— Боюсь, что так, — процедила Генриетта. — Я болела всю неделю. 

— Прискорбно это слышать. 

— Мадмуазель де Бурбон попала под тот ужасный ливень в прошлую среду и провела эту неделю у нас, — сообщила Мари-Мадлен. — Но я даже немного рада, что так случилось, потому что благодаря этому обстоятельству мы и познакомились. 

— В самом деле, — сказала Генриетта, все еще сверля ледяным взглядом мистера Стюарта. — Очень счастливое обстоятельство. 

— Silver lining, как говорят англичане, — улыбнулась мадмуазель де Виньеро. 

Мистер Стюарт улыбнулся тоже, но так, как будто у него болел при этом желудок. 

— Да, мы так говорим, действительно, — изрек он и, неловко откашлявшись, сменил тему: — Однако, я к вам по делу и совсем ненадолго, мадам. Я обещался привезти вам новый роман… 

Глаза Мари-Мадлен загорелись, когда он вытащил из-за пазухи какую-то книжку. 

— О, благодарю вас! Вам совсем не стоило…

— Мне вовсе нетрудно, — заверил её мистер Стюарт, передавая ей томик. — Я привез из Лондона столько книг, что хватило бы на целую библиотеку. 

— Вы слишком добры, — пробормотала Мари-Мадлен, светясь от счастья (что вызвало у Генриетты очередную волну тихого негодования). — Я должна вернуть вам предыдущую, я как раз её закончила. Если вы подождете немного, я поднимусь за ней. Это займет минуту, я сейчас же вернусь. 

И прежде чем мистер Стюарт успел возразить, Мари-Мадлен исчезла в коридоре. 

Вы можете себе представить, какое неловкое молчание повисло в гостиной после её ухода. Можно было слышать, как за окном в саду стрекочут сверчки. 

Мистер Стюарт, которому и при более благоприятных условиях было трудно подбирать слова, совершенно не знал, что сказать. Генриетта же молчала от душившего её возмущения. Стоило ей найти себе приятную компанию, как являлся этот человек и снова все портил! 

— И как давно вы знаете мадмуазель де Виньеро? — все же решилась спросить она. 

— С прошлого месяца, — ответил мистер Стюарт, сосредоточенно разглядывая обивку кресла. — Мы столкнулись в Меритоне, в книжной лавке. 

— Очаровательно. А я думала, вы не склонны к тому, чтобы заводить новые знакомства. 

— Это действительно так, — проговорил мистер Стюарт, слегка нахмурившись. — Но если знакомство случилось и оно достаточно приятное, я не вижу причины, почему бы его не поддержать. 

Генриетта поджала губы, распознав намек на то, что знакомство с ней самой в число приятных не входит по его мнению. 

— Странно, что она ни разу не упомянула о вас. 

— Должно быть, я не настолько примечательная личность, чтобы говорить обо мне, — пожал плечами мистер Стюарт и бросил на нее косой взгляд: — А вы, я так понимаю, решили поболеть во всех домах Хартфордшира? 

— Я не виновата, что в Англии такой отвратительной климат, — огрызнулась Генриетта, немедленно краснея. 

— Может быть, и не самый приятный из возможных, — неохотно согласился с ней мистер Стюарт: — Но, вы знаете, в десятом веке до нашей эры в Древнем Китае изобрели зонт. Очень полезная вещь. 

— Засуньте себе свой зонт… — начала было Генриетта, но тут в гостиную вернулась мадмуазель де Виньеро. 

— Простите, что оставила вас, — повинилась она, все ещё сияя от радости, и протянула мистеру Стюарту принесенную книгу. — Вот, месье, это ваш Герберт. 

— Благодарю. Как вы его находите? — оживился мистер Стюарт. 

— Очень трогательно, — отозвалась Мари-Мадлен. — Я переписала себе некоторые строки. И он совсем не скучный, как вы мне угрожали. Вы дали ему плохую рекомендацию. 

— Надеюсь, он простит меня за это, — улыбнулся мистер Стюарт. — Но в наше время немногие находят религиозную поэзию увлекательной. 

— Что ж, тем хуже для многих, — сказала Мари-Мадлен и как будто только теперь заметила Генриетту, которая из последних сил делала вид, что её ничуть не раздражает эта милая беседа. Возникла небольшая пауза. 

— Рад, что Герберт доставил вам удовольствие, — пробормотал мистер Стюарт, прежде чем Мари-Мадлен успела найти новую тему для разговора. — Но, я боюсь, что мне нужно идти. Было очень приятно увидеть вас, мадам. 

— Это взаимно, — сердечно заверила его мадмуазель де Виньеро и протянула ему руку. — Обязательно заходите к нам в другой раз. Вам здесь всегда рады. 

— Благодарю вас, — сказал мистер Стюарт, торопливо пожимая ей ладонь. 

— До свидания, мадам, — бросил он Генриетте, и, наконец, ушел. 

Мари-Мадлен проводила его до дверей. 

— Как же вы не говорили мне, что знакомы с мистером Стюартом! — с шутливым обвинением сказала она, вернувшись к Генриетте. 

— Да что-то… не приходилось к слову, — неохотно отозвалась та. — И вы не спрашивали. 

— Как удивительно! Кажется, нигде еще я случайным образом не встречала столько замечательных людей, как в этом графстве, — сказала мадмуазель де Виньеро и внимательно взглянула на Генриетту, кажется, только теперь заметив, что с подругой её приключилось что-то неладное. — Не стало ли вам хуже, mon ami? У вас такой несчастный вид… 

— У меня? С чего бы это? Я совершенно счастлива, — пробормотала Генриетта обиженно и затем выдумала прекрасное объяснение для своего недовольства: — Меня заботит лишь то, что я, напротив, слишком здорова, и скоро покину вас. 

Мы уже говорили, что в науке притворяться Генриетта была весьма искушена, и ей было известно, что лучшая ложь — та, в которой содержится доля правды. Именно поэтому Мари-Мадлен, будучи особой довольно проницательной, не догадалась, что испорченное настроение Генриетты было связано ни с кем иным, как с мистером Стюартом, о котором она — так некстати — имела слишком уж высокое мнение. 

— Не печальтесь, мой друг, — улыбнулась мадмузаель де Виньеро, садясь рядом с Генриеттой. — Нам вовсе не обязательно расставаться насовсем. Я обязательно навещу вас в вашем доме и вы, несомненно, придете к нам еще.

Генриетта сделала вид, что все это её утешило, но ничто уже не могло быть так же хорошо, как прежде, когда она думала, что мадмузаель де Виньеро была только её подругой и ничьей больше. Даже очарование самой Мари-Мадлен и всего дома Бутийе как-то угасло в её глазах. 

Кроме того, сам факт дружбы мистера Стюарта с мадмуазель де Виньеро вызывал в Генриетте справедливый протест. Весь остаток дня она пыталась придумать, как бы объяснить своей подруге, что знакомство с мистером Стюартом вовсе не было никакой счастливой случайностью, а, напротив, являлось обстоятельством, достойным сожаления. Она приложила к этому мыслительному процессу немало усилий, однако, как ни старалась, Генриетта не могла определить, что же в мистере Стюарте было такого ужасного, что она несомненно видела, а другие ничуть не замечали. От невозможности решить эту загадку её неприязнь к этому человеку только возрастала, и к вечеру она уже положительно его ненавидела. 

Самое главное несчастье её положения заключалось в том, что она совершенно ничего не могла поделать со своими чувствами. Так уж сложились общественные порядки (весьма несправедливые, если вы хотите знать мнение Генриетты), что девица, в особенности незамужняя, не может высказать свои истинные мысли почти ни по какому поводу. Молодому человеку же позволено говорить и чувствовать все, что ему вздумается — ему можно даже не жениться (и никто при этом не скажет, что ему следует прибавить в весе!), а если кому-то что-то не нравится, то этот кто-то вполне может нарваться и на вызов. То есть, одним словом, девицам не рекомендуется произносить ничего более обязывающего, чем «что вы, месье», в то время как юноши могут почти законно убивать на дуэли всех, кого пожелают. Ну и кто после этого захотел бы явиться на свет женщиной? 

Мы же, пожалуй, согласимся с тем, что обстоятельства, в которые люди разных полов поставлены общественными условиями, и в самом деле не вполне равнозначны. И заодно заметим, что мистеру Стюарту (и, возможно, многим другим молодым людям) невероятно повезло, что героиня наша все-таки родилась девицей. 

Ибо стреляла она весьма хорошо.