Крылья Пери (джен)

— Дочка, пожалей меня! Ты же видишь, я — всего лишь бедный, немощный старик. Ничего я не знаю, дочка...

Человек, стоявший на коленях в тёмном, пропахшем плесенью кафесе,⁽¹⁾ сгорбился и выставил вперёд руки. На морщинистом пальце блеснул перстень. Крупный. Две одетые в закрытые чёрные одежды девушки, чьи лица были укрыты широкими краями шешей,⁽²⁾ переглянулись, хмыкая. «Бедный»? Даже в темноте было видно, что перстень украшали по меньшей мере три драгоценных рубина.

Третья девушка, стоявшая ближе всего к молившему, оставалась невозмутимой. Факел в её руке освещал толстого мужчину, чьи волосы лишь слегка посеребрила седина — на вид этот человек едва разменял пятый десяток. Со «стариком» он тоже явно приврал. Впрочем, мужчина действительно был старше неё. Старше них всех — по меньшей мере вдвое. А в Гулистане старших уважали. Правда, не в таких случаях, когда те подозревались в столь серьёзных преступлениях.

— Пожалею. Как только расскажешь, куда делись все невольники с корабля, отец.

По тону стражницы было не понять, насмехается она или действительно старается быть вежливой. Впрочем, длинный хлыст в её ладони, бросавший на перепуганное заплывшее лицо густую тень в форме разозлённой кобры, было трудно назвать знаком уважения. Пусть пока этим хлыстом и не воспользовались.

— Клянусь бородами семи пророков, клянусь своим отцом и его отцом, я не знаю, о каком корабле речь! Не знаю, дочка, поверь...

Девушка, на чьём лице из-за шеша проглядывали только глаза и лоб, хмуро сдвинула брови.

— Не юлил бы ты, Рашид-ага. Нам известно всё. Ты помогал купцу по имени Азиз проникнуть в город. Твои люди сопровождали его обратно, когда тот неожиданно исчез, как сквозь землю провалился. Вероятно, вторую половину обещанного бахшиша он тебе так и не заплатил? Так чего же ты его покрываешь? Неужели за чужака готов голову сложить?

Угроза подействовала. Рашид-ага затрясся.

— Дочка, помилуй. Не гневись на ничтожного Рашида, не обижайся! Я ведь не знал, что он рабов привёз, думал, мелочи какие, турфанский сабз или Самарух-е-Парвин!⁽³⁾ Сказал бы кто бедному Рашиду, я бы тотчас прибежал к кадию, клянусь! Не губи, не губи старика за глупость.

«Дочка» покачала головой. Рашид снова хитрил — кем-кем, но глупцом он явно не был. Задёргался, как только запахло жареным.

— Хочешь, чтобы тебя отпустили — говори всё, что знаешь!

И Рашид заговорил. Но ещё до того, как закончил первую фразу, стало понятно, что недоговаривает он, по меньшей мере, половину.

Вероятно, так просто пройдоху с южного базара, известного воротилу бухты контрабандистов, было не пронять. Неужели боялся кого-то другого? Или обещанный барыш был столь крупным?

Девушка покачала головой. По-хорошему, нужно было приступать к допросу. Но Рашид и правда годился ей в отцы. Нужно было попробовать решить дело словами — дать ещё один шанс. Последний.

Она ловким движением накинула кнут на руки Рашида и затянула на манер аркана. Дёрнула на себя. Схватила за предплечье и поволокла к окну под звуки надрывных причитаний. Едва не впечатав его лицом в решётку, ткнула пальцем через прутья — за ними открывался вид на освещённое жаровнями подземелье. Высокий потолок терялся в темноте, на стенах горели факелы, а на полу из дикого камня, прямо по центру зала, стояли рядами высокие керамические оссуарии.⁽⁴⁾

— Ты же знаешь, кому я служу, Рашид. Знаешь. Значит, знаешь, и на чьей стороне сила. Видишь эти костницы? Здесь лежит лишь часть останков, другие, как тебе известно, украшают дворцовые стены. Считай, сколько их. Считай. Не можешь? Конца-края не видно? Наверняка ты лично застал ту расправу. Ты тогда был не младше меня. Она рвала их тела голыми руками. Выдирала головы прямо с хребтами. Нанизывала парами и тройками на свои железные перья. Помнишь, по глазам вижу. А теперь слушай меня!

Она развернула Рашида к себе и сжала стальной хваткой его ворот, пригвоздив пленника спиной к решётке.

— Мы, Рашид, её ученицы. Её калаги.⁽⁵⁾ Она тренировала меня с двенадцати лет. Самолично. Десять зим я провела подле неё. Ты правда думаешь, что я не научилась причинять похожую боль? Ты правда думаешь, что ты сильнее тех, чьи останки сейчас видел? Ты правда думаешь, что Азиз того стоит?

Пролетело немало долгих минут, когда она с досадой поняла: возможно, Рашид действительно правда думал что-то из перечисленного. Потому как ни устрашения, ни свист кнута, ни розовые широкие полосы, рождавшиеся на его руках, спине и даже лице не сумели развязать ему язык. В конце концов, «дочке» начало казаться, что он действительно невиновен. Бессвязные вскрики, слёзы и мольбы человека, уже и самой ей казавшегося немощным старцем, стояли в ушах не проговорённым, но чересчур громким укором. Чутьё и сердце говорили разное. Сколько прошло времени? Полпаса?⁽⁶⁾ Полночи? В конце концов, она опустила хлыст. Не на испещрённые свежими отметинами плечи — просто опустила.

«Хватит с него. Оставим пока в темноте — поразмышлять над тщетностью утаек, — почти решила она. — Если действительно что-то знает, холодный сырой пол и зуд на свежих отметинах сделают своё дело».

— Он ничего тебе не скажет, Нашва, — раздалось из-за спины. — Не так.

Голос заставил всех трёх калаг вздрогнуть и сделать почтительный шаг в сторону. Сама госпожа явилась в кафес. Лично. Дело действительно было важным настолько.

Нашва неуютно поёжилась: после того, как они с сёстрами упустили купца Азиза, немудрено было, что визирия спустилась в подземелья. Решила взять дело в свои собственные руки.

Стремительная, как и всегда. Величественная. И страшная в гневе. Сейчас — страшная. Пусть её лица и фигуры было почти не разглядеть в густой тени дверной арки, что-то неуловимое выдавало в хищном, высоком, крылатом силуэте холодную, как сталь меча, ярость.

Пока Нашва собиралась с мыслями, казавшийся ещё секунду назад немощным, Рашид одним прыжком вскочил на ноги, метнулся вперёд и с неожиданной для его внушительных телес прытью поднырнул под рукой калаги. Ни она, ни сёстры не успели его остановить: слишком уж внезапно он сделался столь юрким. Секунда — и Рашид одним движением кисти на бегу извлёк из ножен Нашвы кинжал. Вторая — и он, замахнувшись наотмашь, ударил.

Не попал. Не успел.

Острые кончики твёрдых, словно ятаганы, маховых перьев вонзились в его предплечья и кисти раньше, чем кинжал приблизился к груди визирии. С глухим стоном Рашид выронил кинжал. Кровь хлынула по рукавам: обе руки его были нанизаны на выставленные вперёд крылья.

Крылатая женщина щёлкнула пальцами, и меж их кончиков заплясало волшебное пламя: в оранжевом мареве проступили хищные черты лица, могучие плечи. Обильно подведённые глаза визирии были озёрами чистой тьмы. В них не отразилось и следа удивления.

— Да когда же ты подохне-е-е-ешь? — Стон Рашида превратился в крик. — Нелюдь! Уродливое, мерзкое семя ифритов! Видит Митра, нет на свете гаже созданий, чем вы, проклятые твари! Убийцы! И ты — худшая из всех!

— И ни следа от того несчастного, «невинного» бедолаги, — сухо заметила визирия, разглядывая Рашида с не меньшим отвращением, чем он её. — Всего лишь ещё один ненавистник существ, который решил свалить на нас все грехи от рождения Митры.

— Свалить? — прохрипел Рашид, тщетно пытаясь освободиться и тем самым лишь углубляя свои раны. — Так называемые «существа» повинны в разорении Гулистана! Вы убили моего сына! Горите в трёх преисподних все: ты и тебе подобные! Наводнили мой город, дышать нельзя уже от вашего смрада...

— Каков же дурак! — процедила сквозь зубы визирия, одним резким движением извлекая свои перья-ятаганы из плоти Рашида. Тот с криком свалился на пол, будто старый мешок. — Неужели забыл ту ночь? Если бы не я...

— Ты? Ты обманом окрутила покойного салтана, а теперь и его сына! Присвоила себе титул защитницы! Но всех не проведёшь! На твоих руках кровь! Кровь детей!

— Значит, вот почему ты помогаешь пришлым купцам воротить у меня за спиной грязные делишки? — Голос визирии струился могильным холодом. — Ради детей? И куда же, любезный Рашид, твои люди помогли упрятать детей из трюмов турфанца Азиза? Детей, которых я собиралась освободить? Которых не позволила бы обратить постельными рабами или мясом на подпольных аренах?

И Рашид рассмеялся. Правда, веселья в этом смехе было не больше, чем свёклы в зирваке⁽⁷⁾ — только горечь и ненависть.

— Не пытайся давить на сострадание, пери. Лучше уж этим несчастным прожить жизнь в услужении людям, чем позволить таким, как ты, даже притронуться к ним. Никаких тебе детей! Мало вам моего сына? Вы, нелюди проклятые, его сгубили! Я всё помню, помню! Как сейчас помню! Эти проклятые крылья...

Он презрительно мотнул головой, словно указывая на каскад перьев за спиной у визирии. И сплюнул — правда, сил на меткий плевок не хватило, и пузыристый сгусток повис на его собственном вороте. Тонкая прозрачная ниточка слюны тянулась к нему от искривленных в бессильной злобе губ.

Визирия сморщилась так, словно перед её глазами разверзлась зловонная сточная канава.

— Ты жалок в своей ненависти, Рашид. Жалок и слеп. Именно такое сочетание и приносит беды. А знаешь, что самое жалкое? Ты и правда понятия не имеешь, где сейчас Азиз и его живой товар. Я вижу это. Ты просто решил нарушить закон назло мне. Ну, и наживился на этом, конечно. Я знаю гнилую суть подобных тебе: как и все презренные барыги, ты и пальцем бы не пошевелил, не будь в том выгоды. А сейчас строишь из себя великого мстителя и тратишь моё время. Нашва! — Она обернулась к калаге, которая уже пришла в себя и хмуро глядела на Рашида, сжимая в руках подобранный с пола кинжал. — Этот бесполезен. Придержи его, пока мы не выйдем на след невольников. Затем — отрубишь руки и повесишь в Дахан-е-Тарлик на видном месте, другим в назидание.

Нашва поклонилась вслед покинувшей кафес госпоже. Она знала, что приказ подразумевает невысказанное: до того, как в её ладони ляжет топор, будет ещё допрос. Потом Рашид простится с левой рукой — и снова допрос. Потом — с правой, и опять. Она вытянет из него всё, жестоко и кроваво — так, что давешние удары кнута покажутся ему поцелуями гурий. И он обязательно расколется. Когда принципы угасают и остаётся только боль, у многих развязываются языки. У всех. Продажный делец из бухты контрабандистов не станет исключением. А потом он умрёт — не за ценную информацию, а за мелкие детали. Время, цвет одежды, намёки и случайно брошенные фразы Азиза могут не стоить и ломаного гроша, но Рашид, тем не менее, за них умрёт — заходясь криком, в луже собственной крови и мочи.

Жаль. Ей не хотелось, чтобы закончилось так. Но этот дурак сам решил свою судьбу.

Рашид скривился, всматриваясь в сумрак утонувших в тени шеша глаз калаги.

— Надо было убить тебя, выкормыш пери. Вас таких, предателей рода людского, чересчур расплодилось. Знал ведь, что эту не смогу — сильная паскуда. Но слишком сладко было помечтать — моя глупость. Думал, вдруг, вдру-уг! А вот ты... Ты так бахвалилась тем, что она тебя учила сызмальства! Тебя стоило. На её глазах — так же, как моего Наджиба!

Нашва покачала головой.

Сколько же ненависти! И как она её не почувствовала прежде? Не зря госпожа твердила им: и самые невинные лицом могут оказаться хуже гуля. Этот невинным не казался, и всё же Нашва едва не поверила ему. Наивная жалостливая дурочка.

Ну ничего. Теперь она выучила урок.

1) Дословно — «клетка». Иными словами, тюремная камера.

Вернуться к тексту

2) Шеш (или тагельмуст) — хлопковый головной убор, длинный шарф-платок, закрывающий голову и лицо.

Вернуться к тексту

3) Дословно — «Звёздный гриб». Галлюциногенный гриб.

Вернуться к тексту

4) Специальные урны, предназначенные для хранения скелетированных останков.

Вернуться к тексту

5) Дословно — «вороны».

Вернуться к тексту

6) Пас — временной отрезок, равный примерно трём часам.

Вернуться к тексту

7) Зирвак — основа плова, представляющая собой смесь обжаренного мяса (баранина, говядина), лука, моркови, специй (зира, барбарис, куркума) и воды, тушёная до мягкости. Свёкла в зирвак не добавляется.

Вернуться к тексту