Университет Хокинса (гет)

Впервые они встречаются, когда она направляется на лекцию по американской литературе в северную часть кампуса. Он возвращается с тренировки: волосы еще влажные, спортивная сумка, вид идеально небрежный — так и отвлекает от мыслей. Она замечает его первой. Вполне логично, при такой внешности его трудно не выделить из толпы. Она машет ему сдержанно, с легкой робостью.

Он смотрит на нее с противоположного конца тротуара почти безучастно, будто не сразу узнает. Но вот в его голове что-то щелкает, он несколько раз моргает, и его лицо озаряется улыбкой. Он ускоряет шаг, направляясь к ней. Он сворачивает с пути и идет с ней рядом, сопровождая до самой аудитории, хотя явно шел в другую сторону. Она не подает виду.

На следующий день они пересекаются дважды.

В первый раз она забегает в гастроном у библиотеки за сэндвичем, перед тем как вернуться в подвал. А он уже там: стоит в очереди на два человека впереди, заказывает сэндвич с ветчиной и сыром на пшеничном хлебе.

Их взгляды встречаются в ту же секунду.

— Ты что, следишь за мной, Уилер? — спрашивает он через головы людей между ними, подшучивая, но глаз не отводит.

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Он морщится и прищелкивает языком.

— Но я первый спросил!

Она, конечно же, игриво закатывает глаза. Пока расплачивается, он то и дело поглядывает на нее. Она не понимает, что это значит и как на это реагировать.

Он остается рядом, пока она ждет свой сэндвич, хотя его собственный уже в руках. И несмотря на ее настойчивые возражения — а их было немало — оплачивает ее заказ. Они садятся за один стол. Нэнси отмечает про себя: это просто излишняя вежливость. Скорее всего, так. В конце концов, странно было бы садиться порознь, да? Они ведь друзья. Или, во всяком случае, уже на пути к этому: медленно, но верно сближаются. А друзья — или вроде того, или почти друзья — обычно обедают вместе. Ничего необычного. Вот и все.

По сути, они только и делают, что обмениваются историями о Робин, но разговор идет непринужденно, и для Нэнси это настоящее открытие. Она никогда не думала, что со Стивом может быть так просто. Особенно теперь, когда ее чувство становится все глубже и глубже.

Весь остаток дня она изо всех сил старается не думать, как собираются морщинки в уголках его глаз, когда он улыбается. Но тщетно.

Когда она возвращается домой тем вечером, он и Робин уже устроились в гостиной, смотрят «Возвращение джедая». Нэнси садится рядом со Стивом на диван и не встает, пока он не уходит. Все это время она и сама не понимает, дышит ли как надо.

На следующий день она замечает его: он входит в аудиторию в конце коридора, а она как раз выходит из своей. Потом едва не сталкивается с ним, возвращаясь со встречи с редактором новостной рубрики. А чуть позже видит его в овощном отделе супермаркета.

Она берет немного продуктов: хлеб, молоко, вино и сахарные хлопья для Робин. Робин пообещала, что сама позаботится об ужине, но в это не очень-то верится. Наверняка снова закажет доставку, уже в третий раз на неделе. Но Нэнси не до готовки, так что она закрывает на это глаза.

Она перебирает бананы, пытаясь найти идеальную связку — чуть зеленую, но еще не перезревшую. А он просто здесь: стоит спиной, складывает яблоки в пакет. И она… удивлена? Но будто уже ждала его.

Еще на прошлой неделе ей казалось, что у нее неплохой «радар» на него, что со старшей школы она безошибочно чувствует его присутствие. Но теперь она поняла: либо они никогда не пересекались, либо она была гораздо более невнимательной, чем могла предположить.

Три года они делили один кампус, причем довольно небольшой. Сложно поверить, что они ни разу не пересеклись: ни в коридоре, ни в библиотеке на одном этаже, ни в очереди за кофе. А если учесть, что все это время он крепко дружил с ее лучшей подругой, такое совпадение просто немыслимо.

Она была слепа.

Теперь она словно сама везде его находит. В груди будто срабатывает тревожный звонок и не умолкает, пока ее взгляд не находит его привычную фигуру. Все, что раньше существовало лишь как смутное ощущение, теперь обострилось до невыносимого предела.

— Да что за хрень вообще? — бормочет она.

Сквозь овощные прилавки ее взгляд скользит по широким плечам, по прямой линии спины, задерживается на легком напряжении мышц под рукавом футболки. Он всегда был в хорошей форме, но время превратило его в мужчину. В мужчину с почти скульптурными очертаниями, от которого ее тело перестает слушаться, даже когда он просто выбирает яблоки в местном магазине.

Она знала, что он привлекателен, еще со школьных лет. Видела его снимки в газетах, наблюдала со стороны, как он взрослеет. Но теперь все иначе: словно ток пробегает, острое, почти осязаемое воздействие, от которого у нее голова идет кругом. «Тело пловца, — смутно осознает она. — Ширина плеч, плотная собранность мышц». Ее взгляд задерживается, как раз когда он начинает поворачивать голову через плечо… почти к ней.

Она спешит прочь — иначе не назвать это позорное торопливое бегство: голова опущена, корзина плотно прижата к ребрам, — не сказав ни слова.

Через два ряда она берет бутылку розового вина, которое просила Робин. И вдруг ее накрывает волна вины. Она оборачивается, собираясь с духом, чтобы заговорить, но он уже рядом. Стоит всего в нескольких шагах, внимательно разглядывая бутылку белого вина.

Они давно перестали удивляться тому, что их пути так часто пересекаются. Поэтому, увидев ее, он лишь улыбается, едва качнув головой — словно говоря: «Опять ты, да?» — и протягивает ей бутылку.

— Как думаешь, хорошее вино?

Она пожимает плечами с показной небрежностью — ни намека на то, что у нее перехватывает дыхание просто от того, что он стоит рядом.

— Сколько стоит?

— М-м… — тянет он, приглядываясь к полке. — Шестнадцать долларов.

— Для кого это?

Он смотрит прямо на нее и так широко улыбается, что вокруг глаз собираются морщинки.

— Просто для друзей.

— А-а, ну конечно. — Она протягивает руку мимо него и хватает пино-гриджо — то самое, что они с Робин всегда берут на еженедельные киновечера. — Всего шесть долларов. В нашем возрасте никто и не разберет, в чем разница. А если кто-то разберет, что ж, не уверена, что с такими людьми стоит дружить.

Он тихо смеется, берет у нее бутылку и сравнивает обе.

— Впрочем, — торопливо, сбивчиво добавляет она, пытаясь заполнить паузу, — если ты хочешь произвести впечатление, тогда, конечно, история совсем другая. В этом случае без пробки не обойтись.

— И сколько же ты тратишь, чтобы кого-то впечатлить? — спрашивает он, не отводя взгляда. По его тону ясно, что вопрос не праздный.

Ее сердце замирает. Чуть-чуть. Где-то внутри.

— Даже не знаю… — бормочет она, глядя на ряды винных полок, только бы не смотреть на него. — Думаю, зависит от того, как сильно тебе хочется произвести впечатление. И заметят ли, сколько ты вложил, понимаешь?

Он ненадолго задумывается, затем ставит обе бутылки на место, тянется и снимает с верхней полки вино за шестьдесят долларов.

— Идеально, — говорит он.

Ее сердце падает, словно с двадцатиэтажной высоты. Летит вниз, разбивается, сгорает.

Впрочем, она никогда всерьез не верила, что между ними что-то возможно. Та доброта, те легкие намеки на флирт, которые она порой замечала в его поведении, были просто частью его натуры. Конечно, во время интервью он сказал, что свободен, но это не повод думать, что он намерен оставаться один навсегда. Или что в его жизни сейчас нет никого значимого.

И все же где-то внутри остается привкус неловкости, ее неловкости.

— Что готовишь? — спрашивает она, заглядывая в его корзину, доверху набитую продуктами. Это просто способ отвлечься. Для нее или для него — она и сама не знает.

— Боюсь, это секретная информация.

«Боже, он идиот», — думает она. Но, черт, он ей нравится.

Сердце снова екает.

— А что ты готовишь? — спрашивает он, с нарочито серьезным видом разглядывая ее скудную корзину. — Вино с хлопьями на ужин?

— Еще тост, — шутит она, выставив локоть в его сторону.

Он усмехается, но тут же подхватывает игру.

— Тревожно, Уилер.

Она качает головой.

— Жизненно, Харрингтон.

Он замирает, удивленно вскидывая брови.

— Харрингтон? — озадаченно переспрашивает он.

— Твое имя, — отвечает она дерзко, изо всех сил стараясь не покраснеть. — Так ведь?

Может, это игра света или неудачный ракурс… Или ее слабости обманывают ее. Может, она ошибается. Но она почти готова поклясться, что он оглядывает ее с ног до головы.

— И не поспоришь.

От его улыбки что‑то сдавливает в груди, и сердце замирает.

Она чувствует себя до нелепости глупой, широкая улыбка расцветает сама собой, щеки пылают. И вот она уже снова та самая школьница: все три года взросления, вся ее независимость — будто испарились…

Время словно останавливается на несколько секунд. Она опускает глаза, стараясь выбросить его из головы, сдержать нахлынувшее чувство, лишь бы не погрузиться еще глубже. В душе она надеется: даже глядя на нее, он не подозревает, что с ней делает. Наконец когда она решается посмотреть на него, его внимание по‑прежнему приковано к ней.

— Я… я, пожалуй, пойду, — говорит он. Улыбка его едва заметна, но теплая.

Она может только кивнуть в ответ.

— Увидимся позже, Нэнс, — произносит он и, повернувшись, отходит. Сделав несколько шагов, он бросает взгляд назад. На расстоянии ей кажется, будто к ней возвращается самообладание, и она отвечает ему легким взмахом руки.

Вернувшись домой через двадцать минут, она снова берется за статью. Чистой воды бред. За двое суток она написала всего два слова — «это отстой» — и больше ничего.

Номер его телефона засунут под стаканчик для карандашей. Время от времени потолочный вентилятор гоняет воздух, и бумажка шелестит, снова отвлекая ее от письма (или от тщетных попыток начать, в которых она застряла).

Она не станет ему звонить. Ни за что.

Правда в том, что этот обрывок ей уже даже не нужен. За последние дни она столько раз разглядывала этот номер, что теперь десять цифр будто выгравированы в памяти. И если бы она все же решилась набрать его номер — чего, конечно, не случится, — ей не понадобился бы этот небрежно исписанный клочок бумаги, чтобы вспомнить последовательность цифр.

И все же она не в силах заставить себя выбросить его.

Все равно ей даже незачем ему звонить. У нее нет ни одного стоящего вопроса. Ни единого. В статье нет ничего, что требовало бы его срочного участия. Да и статьи, по сути, еще не существует. Нэнси просто не может написать ни строчки. Вдруг еще один разговор с ним даст ей глоток вдохновения? Поможет привести мысли в порядок? Но, наверное, это просто предлог, чтобы услышать его голос и на полчаса отлынить от работы. Нет, она не станет ему звонить. Решение принято. Ничто не заставит ее передумать.

Бумажка снова шелестит под струей воздуха.

А может, просто поговорить минут пять? Она только уточнит, во сколько лет он начал плавать. Совершенно естественно. Вполне убедительный повод ему позвонить. Она снимает трубку с прикроватной тумбочки и медленно набирает номер, словно давая себе шанс отступить. И, скорее всего, она этим шансом воспользуется: сегодня она уже раз десять повторяла этот ритуал.

В тот миг, когда она готова нажать последнюю цифру, раздается щелчок открывающейся входной двери. Из глубины квартиры слышно, как Робин громко ее приветствует. Нэнси бросает трубку на рычаг — наполовину с облегчением, наполовину с раздражением. Но, подумав, она решает: это своего рода божественное вмешательство.

Ей вовсе не нужно снова превращаться в рыдающую дуру ради Стива Харрингтона. Только не снова. Все это она уже пережила в шестнадцать, причем тогда с куда более безопасного расстояния.

— Ты взяла яичные рулеты? — спрашивает Нэнси и, схватив блокнот с ручкой, торопится из комнаты.

Из кухни доносится голос Робин:

— Сегодня без доставки. Я же говорила, что позабочусь об ужине.

Нэнси заходит в гостиную и видит Робин у пустой кухонной стойки.

— Погоди, что? — в голосе Нэнси проскальзывает паника, которую она тщетно пытается скрыть. Она вдруг осознает: вселенная, кажется, в последнее время научилась только одному — плести против нее заговоры.

Входная дверь с грохотом распахивается, ударяется о стену и слегка отскакивает. В квартиру входит Стив. Он несет бумажные пакеты, прижав их к груди, и ногой захлопывает дверь.

— Привет, Нэнс, — бросает он на ходу, кивнув. Если бог существует, он явно решил, что это изощренный способ искупить прошлые грехи Нэнси.

— Привет, — отвечает она, надеясь, что звучит естественно. Будто для нее обычное дело, когда Стив Харрингтон так запросто заходит в их квартиру и зовет ее Нэнс. Хотя на ней лишь необъятная футболка с логотипом Хокинса (память о посвящении в первокурсники) и самые короткие пижамные шорты из всех, что у нее есть.

Она ведь его уже знает. Ладно, не совсем, но… Достаточно, чтобы, в общем-то, чувствовать себя с ним свободнее. Но не выходит. Она слегка одергивает шорты и машинально следует за ним на кухню, будто ее тянет невидимая нить.

Робин устраивается на кухонной стойке, закидывает в рот виноград прямо из пакета. И тут Нэнси осознает: так вот оно что.

— Ты не заставишь Стива готовить для нас! — говорит она Робин своим самым строгим тоном. Она дважды старшая сестра, так что этот тон отработан до совершенства. Да и с Робин, которая за эти годы стала ей почти сестрой, она использует его нередко.

— Он сам предложил! — выкрикивает Робин с полным ртом винограда, вскидывая руки.

— Роб, — настаивает Нэнси, намереваясь снова отчитать ее.

— Да, — говорит Стив, не глядя на нее. — Он и предложил.

Он перекидывает через плечо кухонное полотенце, подворачивает рукава рубашки. И вот уже его руки — уверенные и ловкие, словно он занимается этим всю жизнь — начинают нарезать шалот. Нэнси замирает, во рту у нее пересохло. Ей и в голову не приходило, что парни вообще знают, что такое шалот. И все же Стив выглядит настолько умелым, что это не укладывается в ее привычные представления о мужчинах. Черт возьми, это заводит!

— Сейчас вернусь, — с задором произносит Робин, соскочив со стойки, и стремительно скрывается в своей комнате. Нэнси стоит, словно пригвожденная к месту, в голове пусто. Тихо-тихо прокашливается.

— Секретная информация, да? — произносит она, пытаясь вернуть себе уверенность. Она забирается на кухонную стойку — туда, где только что сидела Робин.

— Ну, — говорит он, — Робин готовит отвратительно. Ты и так по уши в делах. И Робин сама попросила. А еще я же видел твою корзину. Ужас, Нэнси. Правда.

Он наливает ей вино и ставит бокал рядом на стойку. Это пино-гриджо — бутылка за шестьдесят долларов, и в тот же миг ее сердце начинает биться как у скаковой лошади.

Нэнси знает наверняка: Стив будет держаться своего амплуа любой ценой. То, что он выложил круглую сумму за вино, для нее пустой звук. Но это значит одно: он не пытается впечатлить этим кого-то еще. И в этот момент для нее это важнее, чем, пожалуй, должно быть.

— Знаешь, ты ведь вовсе не обязан это делать, — говорит она, широким жестом охватывая плиту, бокал вина и аккуратно разложенные перед ним продукты.

— Ты постоянно это повторяешь. — Он делает паузу, чтобы посмотреть на нее. Его взгляд теплый и мягкий, такой знакомый, словно поношенный свитер. — Просто… позволь мне сделать для тебя что-то хорошее, ладно? Поверь, мне правда хочется.

— Я…

— Кто хочет глянуть «Сияние» сегодня вечером? Или только я? — говорит Робин, врываясь в комнату, и Нэнси замолкает на полуслове. Возможно, это и к лучшему.

Она воспринимает это как сигнал, что пора уходить. Садится за маленьким столиком у кухни, надевает наушники, раскладывает кучу заметок. Опустив подбородок на ладони и уперев локти в стол, она погружается в мысли. Думает, думает и думает… Прокручивает в голове каждое слово интервью. Лишь однажды прерывается, чтобы негромко сказать «спасибо», когда Стив ставит перед ней миску с пастой. Такой аппетитной пасты она в этой квартире еще не видела.

Может, все из-за того, что он всего в трех шагах от нее, но теперь писать почти невозможно. Сложнее, чем когда-либо. Целый час она смотрит на единственное предложение в блокноте, не в силах оторвать взгляд. Снова и снова возвращается мыслями к той фразе на кухне: «Позволь мне сделать для тебя что‑то хорошее».

Для тебя.

Эти слова звучат как эхо, на повторе, растворяясь в ней.

Пусть она и цепляется за соломинки, но столько лет, почти всю сознательную жизнь, она была жалкой в его глазах. Теперь она почти смиряется с тем, как ужасно это выглядит со стороны.

Примерно через час Робин резко садится на стул напротив, вырывая ее из мыслей.

— Как статья?

— А сама как думаешь? — отвечает Нэнси.

— Все та же фраза?

— Та же самая.

— Плохо дело, — бросает Робин, оборачиваясь к Стиву, который неспешно приближается к ним.

— Не может быть, — говорит он, склонившись к плечу Нэнси. Она поднимает блокнот, на миг зажмуривается: «Стив Харрингтон начал плавать в десять лет».

Он хватает лист за нижний край и внимательно всматривается в него несколько секунд.

— Точно. Так и есть, — говорит он. Нэнси стонет и швыряет бумаги на стол.

— Все без толку, — вздыхает она, устремив взгляд в потолок. Затем поворачивается к Стиву. — Клянусь, я умею писать.

— О, конечно умеешь.

Он отвечает мгновенно, не задумываясь, и это только усиливает ее любопытство: почему? В его голосе ни тени сомнения, только вежливый, словно заученный ответ. Рефлекторная реакция.

— Слушай, сделай перерыв, Нэнс, — говорит Робин. — Ты уже двое суток над этим сидишь. Дай мозгу отдохнуть, перезагрузиться.

— День остался. Один-единственный. А сдать нечего. Одна жалкая фраза, которую и пятиклассник напишет.

Она замечает, как Робин изо всех сил сдерживает смех, и благодарна ей хотя бы за это. Она и сама на пределе: еще секунда — и закричит на все вокруг.

— Не уверен, что поможет, — говорит Стив, — но завтра у меня тренировка. Можешь прийти посмотреть, если хочешь. Вдруг что-то вдохновит?

— Знаешь… да. Думаю, приду.

— Хорошо, — улыбается он. — Отлично. Здорово!

Он записывает детали, прощается и уходит. И как только дверь за ним щелкает, Робин резко оборачивается к Нэнси.

— Так ты была в него влюблена?!

— Что? — почти вскрикивает Нэнси.

Робин не сводит с нее взгляда. Не сдается — стоит в прихожей, скрестив руки, прищурившись, с кривой усмешкой.

— Стив. Еще в школе. Вот почему ты так дергалась, когда он заявился сюда в воскресенье вечером! И утром перед интервью — тоже! И только что.

Нэнси протискивается мимо нее и идет на кухню. Бежать, бежать, бежать. Она никогда не делала тайны из того, кто ей нравится. Но раньше у нее не было подруги, которая дружила бы с этим парнем. Она понятия не имеет, как себя вести в этой игре, кроме как…

— Что? Нет. Нет, конечно нет!

Робин не отстает: идет на кухню и тычет в нее пальцем — без намека на шутку.

— О боже, Нэнси Уилер! Так ты все еще в него влюблена?

Нэнси резко оборачивается к ней и замирает посреди тесной кухни.

— С чего, черт возьми, ты так решила?

Робин пожимает плечами и прислоняется к дверному косяку. Руки скрещены на груди, она смотрит так пристально, будто видит Нэнси насквозь.

— Уж поверь, мы дружим три года. Я знаю, когда ты врешь.

— Я едва его знаю.

Робин приподнимает бровь. Нэнси чувствует, как жар приливает к лицу, горячий, пылающий румянец. Она не уверена: стыд это или… что-то другое. А провокационная улыбка Робин только подливает масла в огонь.

— Ладно, ладно, — выдыхает Нэнси, опустив плечи. — Он мне нравился. В старшей школе. Ну что, понятно? Довольна?

— Еще как! Но, Нэнс… Понимаю, почему он тебе сейчас нравится, честно. Но в школе он был еще тем типом. Серьезно, просто полный придурок! А ты… Да ты же сама Нэнси Уилер! — Она широко разводит руки, будто обрисовывая ее образ. — Золотое дитя. Настоящая любимица Америки!

— Во-первых, с чего вдруг «любимица Америки»?

— Ну ладно, любимица Хокинса.

— Во-вторых, я вообще не говорила, что он мне сейчас нравится.

— Угу.

— И в-третьих… даже не знаю. В нем было что-то такое… Как будто за этой маской скрывалось куда больше, чем он позволял увидеть.

Робин на мгновение задумывается и, кажется, понимает о чем речь.

— А сейчас? — не унимается она. — Это «что-то» все еще при нем?

— Не знаю… — растерянно выдыхает Нэнси, не в силах подобрать слова.

— Слушай, он теперь совсем другой, — замечает Робин. — Лучше. Добрее. И уж точно забавнее. Если повторишь это в суде, я буду все отрицать, но… Стив правда один из самых классных людей, кого я знаю.

— Ладно.

— Просто к слову, ты могла бы найти и кого-то похуже.

— Я в курсе, Робин.

— Да и он мог бы найти кого-то и того хуже. Гораздо хуже. Гораздо.

— Робин, ну пожалуйста. Не раздувай из этого целую историю. Это просто мимолетная блажь. Пройдет, вот увидишь. Просто… дай мне, не знаю, неделю привыкнуть, что он рядом. Или как-то так.

Робин кивает, будто слушает, но смотрит пустым взглядом в стену, поверх головы Нэнси, явно думая о чем-то другом.

— Подожди-ка минутку, — бормочет Робин себе под нос. Затем резко встает, говорит: — Надо позвонить, — и уходит в свою комнату, не добавив больше ни слова.

Нэнси остается одна в гостиной. Пять минут она сидит не шевелясь, не в силах выбросить его образ из головы. Его голос будто эхом отдается где-то внутри.