Свет в конце (гет)

Гермиона была в ярости. На самом деле она была настолько зла, что назвала таксисту адрес за десять кварталов от того места, где жили Гарри и Джинни. Она только надеялась, что пройдя оставшуюся часть пути пешком, сможет утихомирить клокочущую внутри ярость до приемлемого уровня, прежде чем наконец-то встретится со своими старыми «друзьями».

Как они могли быть настолько бессердечными? Ей едва удавалось держать себя в руках. Ну ладно, она еще могла немного понять Джинни, но Гарри? Это же его крестный отец!

«Он — единственная семья, которая у меня есть» — с горечью Гермиона вспомнила слова Гарри, сказанные давно. Ох, как же со временем все меняется…

Ее сердце болело за темноволосого волшебника, когда она думала, каково ему оказалось снова быть запертым в этом забытом богом доме. А теперь, ко всему прочему, он еще и попался в ловушку своего обостренного восприятия окружающей среды, и так было на протяжении целых трех месяцев. Неужели они не знали?.. Сириус не вдавался в подробности, через что ему довелось пройти, но догадаться было не настолько уж и сложно.

После завтрака она отправилась в Косой переулок, чтобы прикупить кое-что: в основном, конечно, необходимо было пополнить запасы ингредиентов для приготовления зелья «Сна без сновидений», которое, как она надеялась, поможет Сириусу. Гермиона успела еще и разобраться с покупками в маггловском Лондоне, приобретя замечательное постельное белье и элегантные солнцезащитные очки.

Это была немного странная просьба, и она даже предположила, что таким образом он пытается избежать внимания толпы. Но теперь, когда до нее дошло, что Сириус просто не мог выносить без них солнечный свет, она пришла в ярость.

Ей было предельно ясно, что после всего, через что ему довелось пройти, он будет страдать от своего рода сенсорной перегрузки организма. Но из-за того, что никто не удосужился разобраться с этой проблемой раньше, мужчина начал чувствовать себя ущербным инвалидом, хотя на самом деле был очень далек от этого.

* * *

Ранее этим же днем…

На протяжении всего утра, пока она совершала покупки, Гермиона убеждалась в своих подозрениях, а особенно, когда припомнила поведение Сириуса в мельчайших деталях.

Сначала она считала, что он ведет себя слишком глупо, перегибая с лестью по поводу приготовленного ею завтрака, пока не стало совершенно очевидно, что он был искренен в своих восторгах.

А еще она точно знала, что проигрыватель компакт-дисков на кухне работал едва слышно, хотя, когда она читала газету и сидела рядом с ним, уровень громкости был настроен куда выше. И все же он слышал музыку достаточно хорошо, чтобы, находясь на другом конце просторной кухни, за шумом готовки и грохотом тарелок, суметь распознать мелодию. В целом, это можно было бы списать на остаточное сенсорное восприятие его анимагической формы, но даже этого не было достаточно, чтобы полностью убедить ее, что с Сириусом не все в порядке. А вот то, как он практически болезненно съежился, стоило ей потянуться к шторе в гостиной, когда она хотела отдернуть ее, чтобы впустить в комнату немного солнечного света, оказалось последним аргументом. И пусть он ничего не сказал ей, но его плечи заметно расслабились, стоило ей отпустить ткань и позволить тяжелому материалу вернуться на место.

И Гермиона могла быть уверенной, что после того, как она вышла из своей комнаты, приняв душ и переодевшись для выхода, стоило им повстречаться на лестнице, он явственно ощутил… ее запах?

Отдельные догадки стали собираться в стройную теорию, когда она изучала набор простыней с высокой плотностью ткани в магазине постельного белья. Это были ее любимые простыни — не слишком вычурные или гладкие, но потрясающе мягкие и приятные. По какой-то причине она мельком вспомнила о грубых скрученных простынях на постели Сириуса прошлой ночью. Взглянув на ценник, Гермиона с радостью заметила, что у них есть специальное предложение — два по цене одного. Ей потребовалось всего лишь мгновение, чтобы выбрать четыре комплекта, и прихватить несколько новых подушек.

Гермиона задумчиво прикусила губу. Ей не было точно известно, где находился Сириус, когда упал в Арку в Отделе тайн. Просто всегда предполагалось, что, будучи дверью «по другую сторону реальности», падение в Арку означало смерть. Где бы он однако не провел те семь лет, время вряд ли пролетело для него в мгновение ока. И его возвращение, несомненно, было еще тем шоком, как моральным, так и физическим. Однако Гарри ни словом не обмолвился об этом в своем письме.

Гермиона рассматривала витрину с солнцезащитными очками, и улыбка не сходила с ее губ, стоило вспомнить его фразу: «… сексуальных очков». Она нашла лаконичную черную пару, которая, по ее мнению, была просто идеальной, и отнесла на кассу.

Когда она вернулась на площадь Гриммо, то увидела, что Сириус потеет над большим дымящимся котлом на кухне. Она поддразнила его, решив, что он готовит для нее обед, но быстро обнаружила, что вместо этого Сириус перемешивал белье. Он ухмыльнулся и закатил глаза:

— Знаю-знаю… — пробормотал он, ожидая, что сейчас последует лекция о том, как важно обзавестись волшебной палочкой, как можно быстрее.

Вместо этого Гермиона только покачала головой.

— А разве твой гардероб не справляется с этим?

— Чего? — тупо переспросил он. Это был явно не тот вопрос, который он ожидал услышать.

— Ну, твой гардероб, Сириус… — она замерла, поняв, что шкаф в его спальне, вероятно, был гораздо старше самого Сириуса, и сделан еще в те времена, когда зачарованные шкафы не стали обычным предметом обихода в домах волшебников. Но разве Гарри не позаботился об этом?

Гермиона моргнула и откашлялась.

— Сириус, — пояснила она, — теперь все шкафы оснащены встроенной функцией очистки вещей без каких-либо усилий со стороны волшебника. Знаешь, я училась в школе с девушкой, которая и изобрела заклинание для этого. Не возражаешь, если я?.. — спросила она, указывая пальцем наверх.

Потребовалось целых пять минут, чтобы заколдовать древний деревянный шкаф на чистку одежды, а Сириус стоял в дверях своей спальни все это время и смотрел на нее с восхищением и скрытой завистью. Закончив, она заметила скрученное постельное белье, скинутое кучей на полу, и вспомнила о своих покупках. Сириус попытался было отказаться от нового комплекта, но она заставила его принять, убеждая, что такое количество ей просто ни к чему, и к тому же достались они ей совершенно бесплатно.

— Бамбук? — прочитал он надпись на этикетке с долей скепсиса в голосе.

Гермиона задумчиво усмехнулась, выдала решительно «да» и разорвала упаковку. Ткань растеклась по его чувствительным пальцам, и он подавил вздох. Сириус выдавил из себя небрежную улыбку и пожал плечами.

— Довольно мило, — пробормотал он, в то время, как его руки жадно зарылись в сверток прохладного материала.

Быстрый взгляд на его руки практически не оставил у Гермионы и тени сомнений, а теория лишь пополнилась новыми наблюдениями.

Гермиона приготовила небольшой обед из бутербродов, сыра бри и свежих фруктов, купленных на уличном прилавке. Она разрывалась между сожалением и восторгом из-за покупки пакета больших и темных, практически черных вишен. Видеть, с каким наслаждением Сириус откусывал от каждой крупной вишни, медленно вонзая зубы в темную мякоть, слегка всасывая сок губами, прежде чем отделить одну половинку от косточки, а затем расправиться со второй, — было практически неприлично. А он, казалось, совершенно не обращал внимания на тот эффект, который производил на нее.

— Ох, — произнесла Гермиона, внезапно вспомнив. Она бросилась к сумке и вытащила солнцезащитные очки, пододвинув их к Сириусу через весь стол. Он тут же замер, не дожевав вишню до конца, и довольно улыбнувшись, взглянул на нее, прежде чем облизать сок с пальцев и потянуться к очкам.

— Это здорово, просто идеально! — воскликнул он, надев их и, ухмыльнувшись Гермионе, выскочил из-за стола и бросился вон из кухни.

Сложив посуду в раковину, чтобы затем помыть, Гермиона нашла Сириуса на заднем дворе. Он сидел спиной к старому каменному столу, руки были раскинуты по обе стороны от него, а лицо оказалось обращено к солнцу. У нее перехватило дыхание при виде ничем незамутненной радости на его лице, прежде чем она отметила насколько бледным он был на самом деле.

Он еще не заметил ее, скамья, на которой он сидел, находилась в дальнем углу огромного сада позади дома, и она была практически уверена, что сидел он сейчас с закрытыми глазами, наслаждаясь лучами теплого солнца. Гермиона облизала вмиг пересохшие губы и, не особо задумываясь, едва слышно прошептала его имя.

Сириус немедленно выпрямился и обернулся к ней, его улыбка слегка дрогнула, когда он заметил выражение ее широко распахнутых глаз. Он смиренно вздохнул и кивнул, приглашающе похлопав по скамейке рядом с собой. Вероятно, она была самой умной молодой ведьмой, которую он встречал со времен знакомства с Лили Поттер, так что вовсе не удивительно, что она догадалась о его состоянии. Когда она пересекала лужайку, он пытался подготовиться ко всем невозможным вопросам, которые наверняка возникнут.

Гермиона присела боком на теплую каменную скамью, подобрав под себя одну ногу, чтобы было удобнее смотреть ему в лицо. Она наклонила голову, ее карие глаза пристально смотрели на него, изучая, прежде чем Гермиона тихо спросила:

— Сириус, где ты был?

Это был очень расплывчатый вопрос, но он точно знал, о чем она спрашивает. Гарри тоже спрашивал его, что находится по ту сторону Арки. Целители, осматривающие его после того, как он вернулся, попросили описать все, что он запомнил. Его единственная короткая встреча с прессой состояла из множества раздражающих голосов, которые спрашивали на все лады «Каково это?». И он, притворяющийся, что ничего не помнит, просто захлопнул дверь перед их носом. Его надломленное состояние заставляло чувствовать себя достаточно беспомощным и без необходимости объяснять «почему». Но по какой-то причине, когда она смотрела на него, выискивая за черными линзами очков выражение его серых глаз, он не смог смолчать и правда вырвалась наружу.

— Нигде, Гермиона, — ответил он. — Это было Нигде.

Ее губы слегка приоткрылись, а между бровями появилась крохотная морщинка, когда она заметила, как он выделил это слово, словно оно было реальным местом. И Сириус продолжил говорить, прежде чем она успела спросить.

— Когда эта стерва толкнула меня в Арку, все вокруг стало черным и безмолвным, и я ничего не почувствовал.

Сириус уставился куда-то поверх плеча Гермионы, вспоминая.

— Мне потребовалось время, чтобы понять, что я на самом деле вовсе не умер. У меня не было чувства формы, вообще никакого чувства, если уж быть до конца честным. Единственное, что я вообще мог испытывать — это мои собственные мысли и холод, — его взгляд снова сосредоточился на ней. — Только это, больше не было ничего.

Его губы изогнулись в сардонической усмешке.

— Только когда я понял, что сплю и мне снятся сны, я понял, что каким-то неведомым образом все еще жив, и я — это я. Понимаешь, мертвые ведь не видят сны, верно?

Гермиона молчала, а он тем временем продолжил дальше.

— Я не знал, что застряну там так надолго, копаясь в своих воспоминаниях, которых оказалось не в пример больше, чем мне казалось после Азкабана, — он слегка покачал головой. — Но в какой-то момент у меня появилось ощущение, что я… не закончил. Следующее, что я понял, это то, что я снова стою перед Аркой, совершенно сбитый с толку, и смотрю на комнату, где все это и случилось. Если бы я оглянулся, все бы так и завершилось, поэтому я шагнул вперед.

Сириус криво усмехнулся.

— Меня случайно нашла та маленькая белокурая ведьма, которая была вместе с вами, когда я исчез, и так уж вышло, что она работает в Отделе тайн… Лавгуд, кажется. Затем меня перенаправили в Мунго, а потом я уже оказался здесь.

Гермиона нерешительно облизала губы:

— Ты провел семь лет в Нигде, Сириус?

Он легкомысленно ухмыльнулся и снова повернулся лицом к солнцу:

— Ага.

— И именно поэтому ты не пошел в Косой переулок… вот, что ты имел в виду, под словом «слишком», — прошептала она.

Он невольно вздохнул и в его голосе прозвучало неожиданное облегчение:

— Да.

Сириус пока не мог взглянуть на Гермиону. Было удивительно приятно осознавать, что кто-то, особенно она, теперь знает причину его поведения. Он не был готов испортить этот момент выражением жалости, которое, несомненно, сейчас плескалось в ее глазах.

— Это затронуло все пять чувств, или только зрение и слух? — спросила она практически врачебным тоном.

— Все, — ответил он.

— И что сказали целители?

— О, совершенно ничего… я им соврал, — небрежно ответил Сириус.

Гермиона ухмыльнулась.

— Не могу сказать, что удивлена, — пробормотала она. — Насколько… ты восприимчив к посторонним, если уж мы заговорили об этом?

Сириус обернулся к ней, на мгновение задумался, а потом мягко проговорил:

— Я знаю, что ты вчера поздно легла спать, потому что слышал, как шуршали страницы книги.

Она покраснела.

— Ох. М-мне так жаль. Я… я могу наложить заглушающие чары.

— Пожалуйста, не… — оборвал он. — Я хотел сказать, не обращай на меня внимания. Используй их, если хочешь сохранить конфиденциальность, но… — он осторожно взглянул на нее, чтобы увидеть реакцию на свои слова.

— Полагаю, последнее, что тебе нужно — это полная тишина, — тихо закончила она за него.

Застенчивая улыбка появилась на ее лице, когда Гермиона о чем-то задумалась.

— Что? — спросил он.

— Что ж, в этом случае я еще больше польщена, что тебе понравилась моя готовка.

Сириус издал смешок.

— Гермиона, милая, ты даже не догадываешься насколько. Я думал, что больше никогда уже не смогу насладиться вкусом еды.

Ее брови удивленно взлетели вверх.

— Я так понимаю, навыки Джинни на кухне не стали лучше? Тогда и впрямь удивительно, как ты не зачах…

— Вот как, значит не только мне… Гарри, похоже, нравится, как она готовит, а я все никак не мог понять, в чем дело.

Гермиона тихо рассмеялась.

— Гарри уже много лет зачаровывает еду, которую она готовит. Джордж научил его этому. А у него просто никогда не хватит духу сказать Джинни, что ему не нравится, как она готовит.

Когда их смех стих, Сириус склонил голову в ее сторону.

— Ты зачаровала их, верно? — спросил он и коснулся очков на переносице.

Она слабо улыбнулась и кивнула.

Сириус покачал головой и поднялся со скамейки, бормоча что-то о том, что нашелся тот, кто смог обскакать Лили по части сообразительности, прежде чем повернулся к Гермионе и протянул ей руку. Как только она поднялась, он быстро пожал ее.

— Спасибо, — мягко сказал Сириус и зашагал в сторону дома.

* * *

Гермиона остановилась перед зданием, взглянув на кусочек пергамента с адресом Поттеров, написанным почерком Сириуса. Она поднялась по бетонным ступенькам и нажала кнопку звонка рядом с номером их квартиры. Голос Гарри затрещал в крошечном динамике:

— Да?

— Гарри, это Гермиона, — проговорила она в металлическую панель. Мгновением спустя дверь зажужжала, открываясь.

Когда она добралась до второго этажа, дверь уже была открыта и он ждал ее, прислонившись к косяку. Желудок Гермионы неприятно сжался от захлестнувших ее противоречивых эмоций. Боже, как же она скучала по своему другу, и улыбка, изогнувшая уголки его рта, заставила ее сердце пропустить удар. Но вместе с этим она чувствовала себя преданной и опустошенной. Он стоял там, олицетворение всего, по чему она скучала последние три года, всего, на что она так страстно надеялась и что мечтала вновь обрести. Но она знала, что ничего, как раньше, уже не будет. Похоже, все изменилось уже очень давно. Она могла бы уйти, оставив себе только счастливые воспоминания, но теперь, по-видимому, такой же отчужденности удостоился и Сириус. Гнев снова вспыхнул в ней, когда она приблизился к знаменитому волшебнику.

Улыбка Гарри стала шире, когда она приблизилась.

— Герми… — но его резко оборвала пощечина. — Ой! Что за…

— Как ты мог, Гарри? — голос Гермионы срывался, но был низким и полным ярости.

Догадка мгновенно появилась на его лице.

— Ох, Мерлин, Гермиона, мне очень жаль… все было в такой спешке, и у меня просто не было никакой возможности связаться с тобой. Если хочешь, можешь остаться на ночь здесь…

Она нахмурилась и покачала головой.

— Что? Думаешь, это из-за жилья? Он же твой крестный… ты единственный близкий человек, который у него есть, и ты просто оставил его там в таком состоянии и без волшебной палочки? Я не думала, что ты можешь быть таким черствым.

Гарри покраснел от гнева.

— Черствым? Да это он меня вышвырнул, Гермиона. Три месяца и ни одной попытки с его стороны, чтобы хотя бы просто попытаться… жить. Он только и делал, что валялся, обижался и пил все это время. Ты даже понятия не имеешь, на что это было…

— Понятия не имею? Да ты хоть раз задумывался, что может быть причиной, по которой он не выходит на улицу? Ты хоть раз удосужился его спросить об этом? — голос Гермионы стал выше и громче, но она умолкла, когда краем глаза заметила какое-то движение и взмахом палочки, обезоружила Джинни, которая собиралась что-то предпринять.

— Эй! Ну-ка опустили палочки, обе! — прорычал Гарри. Гермиона ухмыльнулась и спрятала свою за пояс.

Джинни подошла к двери, ее лицо было того же цвета, что и волосы, а губы кривила усмешка.

— А тебе какое дело до того, что происходит с Сириусом, Гермиона? Ведь его жизнь, как оказалось, значила для тебя гораздо меньше, чем права твоих драгоценных домовых эльфов. И теперь ты смеешь заявляться сюда и критиковать нас за то, что мы сбежали от мистера Горечь?

Гермиона замерла, в замешательстве открыв рот.

— Чего? — недоверчиво переспросила она.

Гарри лишь крепче сжал губы и пожал плечами.

А Джинни наоборот самодовольно улыбнулась.

— Ох, полагаю, ты выразилась примерно так: «Сириус был ужасен по отношению к Кикимеру и в конечном итоге поплатился за то, что так плохо обращался с домовиком», словно он заслужил смерть за то, что плохо относился к этому маленькому уродцу, который его предал.

У нее перехватило дыхание, когда она вспомнила разговор, о котором говорила Джинни. Она, Рон и Гарри во время охоты за крестражами выяснили местонахождение настоящего медальона. Пытаясь достучаться до Кикимера, они разузнали о психологии домашних эльфов, а особенно о том, что их поведение в значительной мере основывалось на эмоциональной лояльности к своим семьям, а особенно к тем, кто относился к ним лучше всего. «Сириус ужасно поступал с Кикимером, Гарри, и как бы мы не хотели считать иначе, но это было правдой. Кикимер так долго был один, что когда Сириус поселился на Гриммо, домовику, вероятно, не хватило хоть капельки привязанности с его стороны. Уверена, что «мисс Цисси» и «мисс Белла» были ему рады, когда он появился перед ними, так что он просто сделал им одолжение и рассказал обо всем, что они хотели узнать. Я всегда говорила, что волшебники поплатятся за то, как они обращаются с домовиками. Ну, Волдеморт поплатился… и Сириус тоже».

Именно это она сказала Гарри много лет назад. Так каким же образом ее слова настолько извратили и обернули против нее, добавив в список ее прегрешений?

Она перевела недоверчивый взгляд с самодовольного лица Джинни на Гарри, но тот смотрел на грязный пол в коридоре.

— Ты тоже так думаешь, Гарри? — в ужасе прошептала Гермиона. — Будто я говорила, что Сириус заслуживает смерти за грубость к Кикимеру? — она закашлялась, чувствуя, как ужас сменяется гневом. — Похоже, Сириус «заплатил» и за то, что был так называемым предателем крови в семье психов. Заслужил ли он это, Гарри? И если он «заслужил» Азкабан… а твои родители тогда что, «заслужили» быть убитыми, потому что пренебрегали Петтигрю и не были с ним близки?

Вот теперь выражение лица Гарри было полно стыда. Он открыл рот, но не смог ничего сказать.

Гермиона покачала головой.

— Думаю, мне не стоит удивляться. Вы меня уже окрестили Злой ведьмой с Запада за то, что бросила Рона и позволила ему умереть у меня на руках. И как же вы… смогли с этим жить целых пять лет? И после этого вы называете Сириуса «мистер Горечь»? По крайней мере, у него были на это веские причины.

Она в последний раз взглянула на чету Поттеров — лицо Джинни застыло каменной маской при упоминании покойного брата, а лицо Гарри выражало стыд и раскаяние. Ни один из них ничего не сказал. И голос Гермионы стал, словно ледяная стужа:

— И правда, какое мне дело до того, то происходит с Сириусом. Что ж, может вам стоит задаться вопросом, почему это холодной и бессердечной Гермионе не наплевать на то, что с ним творится, в отличии от вас?

На этих словах она развернулась на каблуках и зашагала вниз по лестнице.

Она была рада тому, что умеет аппарировать, потому что к тому времени, как Гермиона добралась до порога дома на площади Гриммо, 12, слезы уже заливали ее лицо. Она глубоко вздохнула, как можно тише открыла входную дверь и направилась в свою спальню, захлопнув дверь комнаты, прежде чем свернулась калачиком на кровати и дала волю слезам.