Последний Монолит (джен)

Охранник цеха №7 Николай Герасимов с самого начала работы наслушался от начальства, какое важное место он охраняет, но очень скоро понял, что то же самое говорили всем другим охранникам всех других цехов «Ивдельмаша». Не раз и не два за день совершая обход и раз в месяц сопровождая инвентаризацию, Николай убедился, что цех №7 полон стального ржавого хлама, который иногда ввозят, иногда вывозят на гремящих тележках или даже погрузчиках, но по факту никто не ворует его, потому что воровать нечего: через главную проходную завода детали, инструменты или технику всё равно не пронести, а конкретно в цеху №7 за каждый въезд и выезд существует расписка в журнале. Поэтому даже если таинственный Плюшкин решил бы затариться никому не нужной парой болтов, он столкнулся бы с серьёзными трудностями.

В тот день Герасимов заступил на смену вовремя, пропустил нескольких работников, сверяющих документы для бухгалтерии, после чего на несколько часов наступила тишина — и он решил, что в этот день цех №7 больше гостей не встретит, вытянул ноги у себя в коптёрке и разгадывал кроссворд.

Он раздумывал над словом из четырёх букв, зашифрованным как «Страна, пославшая врагам в дар деревянного коня», когда из коридора послышалось приближающееся характерное дребезжание. Герасимов даже не поднял головы, когда к его посту приблизился человек в заводской робе, толкающий перед собой рохлю с чем-то, похожим на тяжёлую автомагнитолу, с торчащими резисторами, разьёмами под провода и какими-то схемами. Когда охранник, наконец, оторвался от кроссворда, то встретился взглядом с Виталием Клёновым, своим давним знакомым.

— Какими судьбами, Виталь? — спросил он.

Клёнов протянул ему бумажку.

— Старый ПП-4 везу. Списан на этот цех.

Герасимов взял бумажку и пробежался по ней глазами.

— Ни хрена себе. Это ж где вы это откопали?

Клёнов поджал губы так, что Герасимов сразу почуял неладное.

— Ты механта снаружи видел?

— Нет, я ж слеп на оба глаза. Как его можно НЕ увидеть?

— Ну вот. У него в технических отсеках завалялось много всякого. Что-то ещё можно использовать, а что-то…

— И что нам теперь, — недовольно произнёс Герасимов, ставя роспись в журнале и разворачивая, чтобы Клёнов в нём тоже расписался, — весь механт в цех тащить? Чё он вообще у нас забыл?

— Мне откуда знать, — Клёнов вздохнул, расписываясь. — Наше, Коля, дело маленькое: делать что говорят.

— Ну-ну… Четвёртый ряд, отдел А.

— Спасибо, друг.

Клёнов толкнул свою ношу вперёд, входя на территорию цеха. Дребезжание постепенно удалялось, а Герасимов бросил взгляд в одно из дальних стёкол, сквозь которое виднелся массивный красный наплечник механта. Действительно, куда на «Ивдельмаше» не встань, всё равно увидишь «Монолит-5». Страшно представить, что будет, если из него правда решат вытащить весь хлам. Всех цехов не хватит, чтобы это поместить.

— «Страна, пославшая деревянного коня…» — пробормотал охранник, возвращаясь к кроссворду и грызя кончик карандаша, и так уже пострадавший от его зубов.

Герасимов не знал, сколько времени прошло, но про Клёнова он уже успел забыть, когда по коридору раздался приближающийся топот. К проходной бодрым шагом приблизился лысеющий широкоплечий старик с густыми бровями и ужасно насупленным взглядом, одетый в старый коричневый пиджак и брюки. Он намеревался, видимо, пройти напрямую в цех, прежде чем Герасимов ему прикрикнул:

— Вы куда?!

Дед воззрился на него так, будто Герасимов его оскорбил.

— Сюда приходил мужик с рохлей?

— Вы что хотели, мужчина?

— Я тебя спрашиваю, мужик с рохлей сюда приходил? На ней ещё хреновина лежала, на радиоприёмник похожа.

— Вход в цех только по…

— Проходил или нет? — насупился дед.

Герасимов ничего не понимал.

— Вам он зачем? Вы кто?

— Юрий Сидоров, для тебя Юрий Павлович, я механтовод «Монолита-5». А этот дурак сейчас отвёз на склад неверную запчасть, без которой механт не поедет! Пусти меня туда срочно!

— Успокойтесь пожалуйста, — убедительно сказал деду Герасимов, которого титулами смутить было сложно: он учёл урок своего первого дня, преподанный другими охранниками: на территории «Ивдельмаш» будь ты сам Господь Бог, — но через проходную проходи по записи. — Вам нужно подождать, пока Клёнов выйдет. Пустить вас в цех я не могу, вы там заблудитесь…

— Ты меня что, совсем за идиота держишь?..

— Сидоров! — раздался возглас издалека. Герасимов обернулся, увидев, как из глубин цеха приближается Клёнов — всё с той же тележкой, содержимое которой он так никуда не дел. — Ты что тут разорался, на другом конце завода слышно?

— Клёнов, дурья твоя башка! — громогласно воскликнул Сидоров, потрясая ему кулаком через турникет. — Ты зачем ПП-то вывез, скажи мне? Тебя просили БП-4 забрать, козёл ты драный!

На лице Клёнова отразилось изумление и почти обида.

— БП-4?! Так а я откуда знал?! Это ж совсем другой цех…

У Герасимова в голове наконец прояснилось, что происходит, и почему запчасть для космического модуля «Монолита» по документам внезапно оказалась приписана к цеху №7. Разумеется, решил он, не могло такого быть. Клёнов просто ошибся и что-то не расслышал.

— Вертай его обратно! И не дай бог ты что-то там поломал, руки оборву!

— Ну простите, ЮрьПалыч, ну не так услышал! — Клёнов спешно подкатил рохлю к выходу с проходной. Взглянул на Герасимова: — Слушай, давай притворимся, что этого не было? Путаница вышла, сам понимаешь…

— Как это «не было»? — Герасимов протянул ему журнал для росписи. — Всё было и я всё запомнил. Просто распишись, что то, что внёс, то и вынес. У меня без записи никто не пройдёт.

— Да что ж ты будешь делать… — вздохнул Клёнов, подходя и ставя рядом со своей росписью «ПП-4 ввезён на территорию цеха №7 Клёновым В.А.» ещё одну:

«ПП-4 вывезен с территории цеха №7 Клёновым В.А.»

— Ну вот так бы сразу… — Герасимов забрал журнал и мгновенно потерял к Клёнову с Сидоровым интерес.

* * *

— Раз, два… взяли!..

Вместе взявшись за ПП-4 с двух сторон, Сидоров с Клёновым в четыре руки подняли корпус с рохли и водрузили на стол рядом с РММ. От ПП-4 пахло как от старого холодильника. Клёнов с любопытством разглядывал его со всех сторон, пару раз сдув с него несуществующие пылинки.

— Ну как? — спросил Сидоров. — Это то, что нужно?

— Да… Лишь бы подмену не заметили.

— Вроде, муляж ты хороший сообразил. Я вот вообще разницы не вижу.

— Потому что у тебя глаз не намётан… — Клёнов взял блокнот с карандашом и погрузился в изучение ПП-4, что-то записывая. — Ты лучше подумай, где нам «Оникс» и амортизаторы достать. Я тебе характеристики запишу, а ты поищи… У меня тут дел по горло, да ещё и с тобой возиться. Опять у Людки отпрашиваться на ночные…

— Что, родная жинка хуже начальника, а, Виталь?

— Да идёшь ты пляшешь, блин. Тебе-то хор… — Клёнов запнулся на полуслове. Сидоров, поняв неслучившуюся оговорку, махнул рукой, хоть и поморщился.

— Ничего, бывает.

Надежда Григорьевна Сидорова несколько лет назад умерла от сердечной недостаточности. Проживший в браке больше двадцати лет — всего лишь немногим больше, чем срок пилотирования «Монолита-5», — Юрий Сидоров, по словам очевидцев, стал после смерти жены ещё более чёрствым, чем раньше, хоть и отказывался признавать, что это как-то вообще на него повлияло. Кто-то говорил, что «Наденька» была для него вообще одной из немногих причин возвращаться домой со службы, и единственной из всех была способна во мгновение смирить его раскалённый нрав. Вскоре после её кончины родная дочь Настя тоже от отца отдалилась по известным только им двоим причинам, и теперь, кажется, у Сидорова действительно остался лишь механт.

— Ну, может хоть намекнёшь, где амортизаторы-то достать?

— Да, давай соображать, — Клёнов с радостью отвлёкся от неприятной темы. — Эмм… Возможно, Разницкий может знать…

— Это кто?

— А, кадр один. Ушёл с «Ивдельмаша» несколько лет назад за регулярные запои. Но он с РММ… скажем так, имел дело, пока не запил.

— Ты меня к пьянице за деталями посылаешь?

— То, что он пьяница, не значит, что не соображает. Когда трезвый был, соображал за десятерых, да только судьба у него печально сложилась, вот к бутылке и пристрастился. Так что вполне возможно, что амортизаторы, пока был тут, он вытащил да себе заграбастал.

— Разве он не продал бы их тут же, если бы украл?

— Может, и продал. Да только, думаю, он где-то их себе мог приспособить или на память оставить, мало ли.

— Ладно… Гони тогда номер его или адрес.

* * *

Выходя с проходной «Ивдельмаша», Сидоров по привычке бросил взгляд на «Монолит-5», стоящий у технологической башни — просто ритуал «на всякий случай» — и заметил у его подножия фигурку человека. Учитывая, что заводским подходить к механту запрещалось до отдельного распоряжения, что-то нехорошее шевельнулось внутри старого пилота, и тот, игнорируя ноющие после долгой лестницы колени, всё же решил подойти к человеку.

Метров с пятнадцати он узнал со спины Харрисона — и хотел уже развернуться, чтобы тихо уйти, однако партработник заметил его, развернувшись первым, и дежурно улыбнулся.

— Добрый день, Юрий Павлович.

— И вам… добрый, — Сидоров поплотнее запахнул пальто. — Что, уже оцениваете, сколько себе заберёте?

Харрисон покачал головой.

— Я ничего не получу с «Монолита». Его утилизируют не для продажи на запчасти.

Тон у Харрисона был спокойный, будничный, и наверное именно это бесило Сидорова больше всего.

— Вы считаете, что он больше не нужен, — произнёс он негромко. — Вот только он больше, чем механт. Разбирать его — значит, историю страны на части разобрать и распродать.

— Если вам интересно, в верхах уже обсуждали варианты, как его можно использовать, в том числе организовать выставку или экспозицию, — Харрисон задрал голову, устремив взгляд куда-то далеко ввысь, туда, где располагался пустой головной отсек механта. — Вот только такую громаду ни один музей не вместит и на ВДНХ его как экспонат не поставишь. Однако, я слышал, в Петербурге ставят памятник пяти «Монолитам», а часть улиц назвали в честь инженера Лоева.

— Так вы-то здесь зачем?

— За вами, Юрий Павлович. Пришёл поинтересоваться, что вы делали на территории «Ивдельмаша»… Сперва я подумал, что вы решили проверить состояние «Монолита», но здесь я вас не нашёл, и в основных цехах, где идёт работа, вас тоже не было. Позволите удовлетворить мой интерес?

«Везде вынюхивает, шавка, — зло подумал Сидоров. — Только в подвал заглянуть не догадался, иначе бы всё понял».

— Навещал старого приятеля, только и всего.

— На предприятии в рабочий день?

Сидоров повёл плечами.

— Вы, Харрисон, если хотите что-то спросить, так спрашивайте, резину не тяните. У меня за душой ничего, кроме старого железа.

— Вот это-то меня и беспокоит, — вздохнул Харрисон. — Значит, не скажете, зачем приходили?

— Уже сказал: к старому товарищу. И прекратите за мной следить, займитесь чем полезным.

…Ивдельская квартира встретила Сидорова недружелюбной тишиной тикающих часов. Повесив пальто на одинокую вешалку, как будто вообще никогда не встречавшуюся с одеждой, он прошёлся по гостиной, оглядывая новенький пухлый телевизор — огромный в сравнении с тем, что у него стоял раньше, — накрытую зелёным клетчатым пледом софу, накрытый лощёной скатертью пустой стол. Всё здесь было будто бы не то и как-то не так: вроде бы вещи должны вызывать чувство домашнего тепла, а Сидоров и в цехах «Ивдельмаша» чувствовал себя уютнее. Достал из своего саквояжа домашнюю одежду и наскоро переоделся, аккуратно сложив пиджак, рубашку и брюки на стул.

Сев на скрипнувшую под его весом софу, он откинулся на её спинку и сложил руки на колени. Тикающие из кухни ходики разрывали шумящую тишину, как далёкие выстрелы. Сидоров посмотрел сквозь окно гостиной, увидев вдалеке возвышающее над заводом туловище «Монолит-5», и на душе капельку полегчало: до сих пор стоит.

«Пустое, — подумал про себя Сидоров невесело, — если с РММ у нас ничего не получится, от него останется один только ключ».

Подняв голову к чужому потолку, он почувствовал, как тишина затапливает его уши, словно мутная вода, проникает в мозг, обнажая то, что он совсем не хотел замечать. Воспоминания. Сожаления. Вина. Горечь.

— Эх, Наденька, Наденька… — тихо вздохнул Сидоров в пустоту, сам не осознавая, почему.

…- Ну что, Юра, поздравляю, — профессор Новашин, понизив голос, пожал ему руку. — Могу точно сказать, разумеется, только между нами — что предварительно, из трёх кандидатов ты наиболее перспективный для пилотирования «Монолита».

Они стояли в коридоре академии имени Жукова, у дверей закрытого факультета: профессор «поймал» молодого лётчика как раз на выходе.

У тридцатилетнего Юрия Сидорова перехватило дыхание от этой новости.

— Правда?!

— Не радуйся пока слишком сильно, вы с Камзоловым идёте нос к носу по входным баллам. Но комиссия всё ещё тебе сильно симпатизирует.

Но куда там «не радоваться»! Вспоминая, сколько ночей провёл за учебниками, одновременно с этим сдавая сессию в академии, сколько часов страдал на полигонах (и это не говоря уж о трёх годах службы лётчиком-испытателем), Юра не мог сдержать внутреннего восторга. Наконец-то ему правда дадут управлять «Монолитом»! И ей богу, если бы в тот момент Камзолов встал у него на пути, Юра дал бы ему в зубы, чтоб не мешался.

— У тебя есть свободная минутка сейчас? — спросил Новашин.

Юра взглянул на наручные часы.

— Через полчаса в зале у меня ещё один устный зачёт… Но да, конечно, Андрей Фёдорович, для вас конечно есть.

— Тогда пройдём со мной, я кое-что тебе покажу. Много времени не займёт.

Новашин привёл его в смежное с деканатом помещение и усадил за свой стол. Все профессора сейчас, видимо, были на лекциях, и Юра с непривычки почувствовал себя неуютно. Мало кто посещал деканат по доброй воле, а ему во время обучения случалось и хулиганить, и попадаться за разные шутки и прогулы, так что от деканов порой доставалось. Благо, успеваемость всегда сглаживала любые его проступки: пусть Юра Сидоров и не был образцовым студентом, но всё же выбился в ряды тех, кто закончил институт с отличием. Любви к деканату это, однако, ему не прибавило.

Новашин достал откуда-то с полки пухленький фотоальбом, пролистал, что-то в нём проверяя, удостоверился, что это то, что нужно, и положил перед Юрой.

— Смотри-ка.

На фотографии были изображены несколько пилотов, с улыбками сгрудившиеся перед ногой, судя по всему, «Монолита-1».

— Никого не узнаёшь? — спросил Новашин с любопытством.

— Узнаю, конечно, Андрей Фёдорович, — удивился Юра.

Инженера Илью Лоева, Героя Советского союза и изобретателя первого реактора, установленного когда-то в груди «Монолита-1», сложно было не узнать: его портреты на факультете висели повсюду. А на снимке он был слева: улыбающийся, с короткой щетиной и задорной искоркой в уже не молодых глазах.

— Это Илья Лоев. А остальных… что-то не припоминаю.

— Вот в том, Юра, и дело. Это его ученики, — Новашин присел рядом. — Красницкий, Рязанов, Гальперов, Синицын. И с самого края Ержан Шанмухаметов. Пятеро из пятидесяти шести кандидатов, закончивших факультет. Заметь: закончивших. С теми, кого отчислили за неуспеваемость, их было бы ещё больше. Фото сделано в день аттестации. Через пару месяцев Вова Гальперов впервые сядет в кабину вместо Лоева… через год уйдёт со службы, и Ержан его сменит. Потом Ержана отстранят, Красницкий будет управлять… И, наконец, при Рязанове первый «Монолит» отправят в последний путь на РММ. Синицын же за штурвал так никогда и не сядет.

Новашин аккуратно закрыл альбом.

— Говорить об этом не принято: гораздо приятнее для поддержания «имиджа» считать, что Лоев управлял «Монолитом» от начала и до конца. Но на самом деле, у него уже в сорок лет из-за частой работы с реагентами, перегрузок и стресса здоровье было как у восьмидесятилетнего. Пилоты механтов, Юра, стареют быстро и мало кем запоминаются, потому что сами по себе не имеют столько значения, сколько сами «Монолиты».

— Зачем вы мне это говорите, Андрей Фёдорович? — спросил Юра. — Вы же знаете, что я не передумаю. Я с детства хотел управлять «Монолитом».

— А ты для себя хотел? Или для других? — Новашин прищурил глаза. — Потому что это большая разница.

Юра слегка опешил. Не признаваться ведь сейчас профессору в сердцах, что во многом его страсть к пилотированию сложных машин сложилась из желания заслужить уважение отца-военного, из желания сделать свою фамилию известной на весь Советский Союз и даже за его пределами, из горячей любви к своей стране и веры в то, что за «Монолитами» её будущее, а значит оно в руках их пилотов.

— Я не знаю, Андрей Фёдорович, — признался Юра, потому что на самом деле не знал, для кого он прежде всего хотел управлять «Монолитом» — для себя или для других. — Кажется, будто и то, и то понемножку.

— Главное, определись перед тем, как впервые сделаешь шаг механтом, ради чего ты этот шаг делаешь. Хотя бы для себя самого на этот вопрос ответь, — сказал Новашин, ставя альбом обратно на полку.

— А какое это имеет значение, в конце концов? — спросил его Юра. — Я хотел управлять «Монолитом» и я добьюсь своего.

— Конечно, добьёшься, Юра, я в этом, в отличие от членов комиссии, нисколько не сомневаюсь. Вопрос в том, что будет после.

«Для кого я всё это делал?» — спрашивал себя пятидесятивосьмилетний Юрий Сидоров, сидящий в ивдельской квартире в полном одиночестве, и слушая оглушительный такт ходиков из кухни. Тридцать лет прошло, профессор Новашин, наверное, давно отошёл в мир иной, а ответа на его вопрос Сидоров так и не нашёл. Да и не до того было: важнее всего было оставаться в строю и не дать борзому молодняку его сменить. Пришлось учиться не только заводить связи, но и уметь обрывать их; учиться «показывать зубы», ставить людей на место, и обозначать, где он, а где они.

Уже спустя десять лет пилотирования в Юрии Сидоровом укоренилось и с каждым годом крепло убеждение, что его по большей части окружают недалёкие идиоты, для каждого из которых что «Монолит», что «Волга», что ведро с болтами — всё одно и то же, разница лишь в том, по какой цене продаётся. Сидоров, однако, долгое время был уверен, что «Монолит» ни в каком смысле не продаётся и не покупается; само горячее сердце бывшего лётчика-испытателя, будто реактор, пылало злостью от мысли, что с такой благородной мощной машиной могут быть связаны финансовые махинации и бюрократия.

Увы, так было до ухода Лоева из жизни, до «рассекреченных материалов» о его прозападной деятельности, до смены руководства страны, которое уже не вполне понимало, зачем программа «Монолит» была нужна, до распила бюджета, до провала пятилетки, до холодной войны, до отмены программы «Крыло», до праздничных первомайских парадов, до Афганистана, до бесшумного списания «Монолита-4» и вычёркивания его из истории и общих списков.

…И вот чем в итоге люди, которые должны были управлять программой «Монолит», отплатили самому преданному и идейному пилоту из оставшихся в живых: списали его, как утиль. Сидоров сжал кулаки, к горлу подступил неприятный колючий ком. Он в который раз посмотрел на механта, стоящего над «Ивдельмашем».

— Ты им не достанешься, друг, — вздохнул Сидоров тихо. — Я тебя им не отдам.