Последний Монолит (джен)

Массивная красная броня «Монолита-5» при работе реактора сильно нагревалась (особенно в районе корпуса), так что падающий снег даже не успевал приближаться к машине, тая где-то в полуметре от него. Двухсотметровый гигант был будто окружён невидимым куполом, защищающим его от падающих снежинок, и делал шаг за шагом по широкой пустой трассе, приближаясь к Ивделю.

— «Монолит-5», сзади гражданский, аккуратнее, приём, — доложил диспетчер через шуршащий динамик.

Сидоров, взяв с панели рацию, поднёс её ко рту.

— Принял, снижаю скорость.

Сверился по радарам, где примерно относительно его ног находится движущаяся машина, и немного замедлил ход. Гул реактора чуть утих, когда «Монолит-5» обогнала белая «Волга». Водитель объезжал механта чуть ли не по обочине дороги, чтобы случайно не попасть под ноги, каждая из которых могла бы превратить машину в блин толщиной с бумагу.

Ивдель постепенно становился ближе, уже различались высокие технические сооружения завода Ивдельмаш, куда Сидоров уже несколько долгих часов вёл механта. Кабина за это время успела нагреться настолько, что с него градом катил пот — сложно представить, какое пекло было в реакторном отсеке. Привыкший к таким температурным нагрузкам Юрий Сидоров, однако, даже не замечал жары, от которой другому стало бы дурно.

Сжимая рычаги штурвала, он изо всех сил пытался осознать: это, скорее всего, его последнее пилотирование.

— «Монолит-5», приготовиться к стыковке, приём.

Внизу вокруг и до самого горизонта — серые леса, припорошённые ноябрьским снегом, окутавшие крохотный городок, который только-только просыпался. Сидоров смотрел невидящим взглядом куда-то вдаль, вспоминая, как он в первый раз зашёл в эту кабину много лет назад, и какая гордость его пробрала. Отец мог бы им гордиться.

А теперь что?

— «Монолит-5», повторяю, приготовиться к стыковке, приём.

— Слышу, Серёжа, приём. Предохранительные клапаны сняты с блокировки.

Сидоров дёрнул тумблеры на панели вверх и вдавил выскочившую квадратную кнопку. Кабина зашипела задвижками. Как только «Монолит-5» вошёл на полигон и подставил квадратную голову к специальному шлюзу на верхушке технической башни, Сидоров вытащил повернул ключ зажигания и вытащил из панели. Взвесил в руке, ещё раз посмотрев на небольшую металлическую резную головку с прикреплённой биркой «05». Этот ключ был цилиндрической формы, испещрённый вязью тонких прорезей по всей долине, вплоть до круглого основания.

— Стыковка завершена, контуры замкнуты, приём, — доложил он в рацию.

— Понял вас, «Монолит-5». Запрашиваю разрешение на съём кабины.

Сидоров уже хотел отключить связь, когда через несколько секунд диспетчер снова заговорил, уже менее официальным тоном:

— Как себя чувствуете, Юрий Павлович?

— Да вроде в порядке, — вытаскивая из стальных сапогов затёкшие ноги, Сидоров потёр колено. — Спина, правда, устала. Ты Серёж что, сегодня всё?

— Да, последний день. Один сейчас в рубке сижу. Остальных разогнали.

Почему-то Сидорову стало очень грустно от этих слов — как будто по свежей ране прошлись уксусом.

— А Оксанка где, тоже всё?

— Тоже.

Оксана и Сергей были самыми частыми его диспетчерами в последние годы пилотирования: Оксана выходила в ночные смены, а Сергей в дневные. Сидоров даже в глаза их никогда не видел, а всё же иногда чувствовал с ними какое-то неясное тёплое родство. Хоть и не разделял иллюзий, что это взаимно.

— Вот и доходились мы, а? — усмехнулся он.

— Ну будет вам, ЮрПалыч, ещё починят вашего «Монолита», может походим.

Сидоров взглянул сквозь широкие глазные линзы механта, как к кабине ползут стыковочные механизмы. «Починят»… нет, он шёл в Ивдель далеко не на починку или реставрацию.

— Может быть… — сказал он без всякой веры в собственные слова. — Давай, береги себя, Серёж.

— И вы, ЮрПалыч. Конец связи.

* * *

— Весь асфальт поди попортил, из города будет не выехать, — вздохнул Прохоров недовольно, наблюдая, как, войдя на полигон Ивдельмаша «Монолит-5» тяжёлой поступью приближается к технической башне завода, разворачивает корпус, «присоединяясь» квадратной головой к специальному шлюзу. Даже со своего места — а башня была высотой с девятиэтажный дом — Виктор Харрисон, стоящий у чёрной «Волги» рядом с Прохоровым, видел, как валит пар от выезжающей из головного корпуса «Монолита» капсулы пилота, напоминавшей небольшой трамвайный вагон без окон. Механизмы встроили его в решётчатую шахту на манер лифта и медленно начали опускать вниз.

— А я думал, вы вопросы по «Монолиту» решать приехали.

— Это тоже, но за Сидоровым нужно приглядеть… Неоднозначная фигура. Напросился, непонятно зачем, самолично механта сюда пригнать.

— И что, верхи ему позволили?

— Ну, вести его всё же как-то надо, а старик это умеет. К тому же, «Монолит-5» ему дорог как память, это все знают. Ладно, заводись пока, я его приведу.

Подойдя к проходной полигона, Харрисон показал охраннику раскрытые корочки. Тот мгновение вчитывался, посмотрел на лицо мужчины, поднял брови и испуганно кивнул, пропуская его.

Юрий Сидоров, пилот «Монолита-5», был старым, но коренастым и широкоплечим стариком, которому уже перевалило за шестьдесят. Одетый в потрёпанный пилотский комбинезон военного образца, поверх которого была накинута протёртая куртка из коричневой кожи с меховыми отворотами, Сидоров на выходе из кабины пожал руку директору «Ивдельмаша» и ещё нескольким чиновникам, пришедшим, чтобы его встретить. Харрисон вовремя встроился в ряд, чтобы пожать ему руку последним, и даже чуть выступил вперёд — но, увидев его лицо, Сидоров сразу попридержал руку.

— Здравствуйте, Юрий Павлович, — Харрисон приветливо улыбнулся. — Вижу, вы меня узнали.

— Узнал, — хмуро сказал Сидоров, всё ещё не пожимая руку. Почувствовав неловкость, Харрисон убрал её, кашлянув в кулак. Оглядел собравшихся людей, среди которых были и начальники завода, и простые работяги, пришедшие посмотреть на механта вживую.

— Всё в порядке? — спросил он.

Директор завода, выступив вперёд, обратился к Сидорову.

— Что касается ключа...

— Вам я его не дам, — упрямо ответил старый пилот, нахмурив брови. — Когда бригада придёт, тогда и получите. Пока что он будет у меня.

— Но это всё-таки полигон! А если нам нужно будет... перегнать его?

— Тогда ко мне и обратитесь, я перегоню. Пока пусть тут стоит.

Тон Сидорова не вызывал сомнений: спорить со стариком бесполезно. Почувствовав, что вот-вот разразится скандал, Харрисон спешно сказал:

— Что ж, всего доброго, товарищи. Дмитрий Антонович, если что, мы вам позвоним, чтобы уладить все вопросы. Юрий Павлович, идёмте со мной.

Сидоров, волочивший свои неброские пожитки, двинулся за ним по полигону, минуя недружелюбных директоров и метая взглядом молнии. Когда они отошли на приличное расстояние, Харрисон протянул на ходу ему руку, сделав ещё одну попытку.

— Виктор Харрисон, ваш провожатый здесь. Прислали из управления…

— Знаю я, кто вы, — буркнул Сидоров недовольно, игнорируя протянутую руку. — Фамилия ваша… Попили вы с папкой мне крови.

Харрисон поджал губы: напоминание об отце не было в числе его любимых тем для разговора. Он опустил руку, мысленно напомнив себе набраться терпения.

— Что ж, значит, будем знакомы. Сейчас мы доедем до вашей новой квартиры, а потом проинструктируем вас по поводу вашего дальнейшего проживания в Ивделе.

— Ну да, я ж без вас как жить-то не разберусь, верно?

— Видимо, не разберётесь, — вздохнул Харрисон.

Закинув свой небольшой саквояж в багажник, Сидоров сел на заднее сиденье машины, перед этим бросив прощальный взгляд на вздымающийся над аэродромом мощный силуэт «Монолита-5». Стальной колосс всё ещё остывал, и теперь снежинки, вероятно, успевали достичь металлического слоя, прежде чем растаять.

— Добрый день, товарищ Сидоров! — бодро поздоровался Прохоров, уже в нетерпении сжимающий руль. — Большая честь!..

Харрисон сел рядом с ним, пристёгиваясь.

— Юрий Павлович устал с дороги и не в настроении. Давай просто трогай на Вяземскую.

"Как будто он хоть когда-то в нём был."

— Вас понял, шеф.

Как только "Волга" мягко тронулась, Харрисон спросил:

— Я слышал, это вы настояли на стоянке в Ивделе, верно? Почему?

Сидоров ответил не сразу, хмуро глядя на пейзажи небольшого северного городка, утопающего в серых деревьях и снегу.

— Родина его здесь.

— Родина? — не понял водитель, выруливая на трассу. — «Монолиты» же под Тольятти собирали, разве нет?

— Это засекреченные сведения… — начал, было, Харрисон.

— Три под Тольятти, — перебил его Сидоров, которому явно было плевать на какую бы то ни было конфиденциальность. — Ещё один под Снежинском, но завод через год снесли. «Монолит-5» был собран здесь, под Ивделем. Проект «Гигант Урала».

Он говорил об этом с плохо скрываемой гордостью в голосе, как будто он сам лично заложил первый кирпичик в создание гиганта.

— Рад, что вы так хорошо осведомлены о тонкостях государственной программы, очень прошу впредь о ней не распространяться, — сказал Харрисон. — Срок давности ещё не истёк, и чуть что — могут применяться меры ко всем нам.

— Да было бы что там раскрывать. «Монолитов» уже не осталось, заводы позакрывали, цеха разорили. Говори, не говори, — партия срать хотела, — Сидоров недовольно смотрел в окно.

— Юрий Павлович, при всём уважении… — вздохнул Харрисон.

— Ты мне про уважение не затирай, молод ещё да зелен.

Юрий Сидоров ещё при службе был широко известен своим непримиримым сложным характером, который с каждым седым волоском, появлявшимся на голове пилота, становилось всё труднее утихомирить. Пришедший со временем упадок программы «Монолит», разумеется, не сделал его более приятным в общении человеком, а после афганской кампании партия и вовсе опасалась лишний раз привлекать Сидорова к чему бы то ни было: уж слишком спорной фигурой он после неё вышел. Не умел держать язык за зубами, и от наречий и эпитетов, которыми он иногда награждал политиков или журналистов в разных интервью, всем вокруг становилось неловко. Но внушительный послужной список, многолетний опыт, инженерные знания и репутация превосходного пилота не давали просто взять и списать Сидорова со счетов. Так что партии только и оставалось, что ждать, пока ветеран отправится на заслуженную пенсию, раз уж смерть к нему ни в каком виде не спешила.

Машина сделала ещё один поворот, въезжая в город, и взгляд Харрисона снова зацепил стальную громаду, возвышающуюся над деревьями местного парка. Через несколько дней начнётся демонтаж, и от последнего «Монолита» не останется и следа. Реактор снимут, детали пойдут на переплавку или вообще на пересадку в «Пионеры», которые и поновее и помощнее. И зачем в этом процессе ненужный балласт в виде старого упрямого пилота — вообще неясно.

«Волга» проезжала мимо родителей, ведущих зевающих детей в школу, мимо колясок и сумок, мимо ждущих автобус людей на остановках, мимо алкоголиков, собирающихся вокруг пивных ларьков, словно голуби вокруг бабушек с зёрнами, — то и дело Харрисон видел, как люди устремляли взгляды на силуэт «Монолита-5», грозно возвышающийся невдалеке от города. За последний десяток лет из пяти «Монолитов» на ходу остался только один, и как будто бы люди почти забыли, как они выглядят. А теперь вспомнили — и вид механического гиганта уже не вселял такого восторга, как в период перестройки. Особенно когда после гонки вооружений, после Афганистана и ряда других региональных конфликтов, другие страны тоже стали наращивать военную мощь и создавать свои уникальные модели механтов, громадный и неуклюжий «Монолит» стал символом гораздо более тревожным и угрожающим.

* * *

В Ивделе Сидорову, как почётному ветерану, инженеру и технологу, на время его пребывания была выделена трёхкомнатная квартира на десятом этаже новостройки, коих за последние годы родилось от силы три-четыре здания. Город не спешили финансировать, так что и на расширение и возведение новых домов не раскошеливались.

— Местечко тихое, спокойное, инфраструктура рядом, если понадобится… — говорил Харрисон будничным тоном, пока Сидоров осматривал новую гостиную. Ключи от квартиры он бросил на стол рядом с пачкой подписанных документов, с ними же рядом положил ключ от механта. Расставаться с ним он явно не собирался.

— Телефонная связь проведена, тридцать рублей в месяц, мы, в случае чего, всегда на связи по номеру решётка-ноль-ноль-ноль. В экстренных ситуациях звоните, направим к вам человека… Как вы и просили, мы оформили для вас подписку на «Дело техники», каждый месяц будет поступать к вам в почтовый ящик.

— И следить за мной будете? — Сидоров перевёл на Харрисона тяжёлый взгляд, насупив брови и сведя руки за спиной. Спросил спокойно, не напряжно — и всё равно будто приставил ко лбу пистолет. Харрисон не растерялся… и тем не менее, замялся на мгновение.

— Следить? Моё начальство назвало бы это скорее дружеским присмотром, мало ли чего.

— А какой смысл? Вы же уже всё за меня давно решили.

Во взгляде Сидорова мелькнуло что-то очень... больное. Как будто обида, которую Харрисон нанёс ему лично, кольнула душу. В ответ на молчание своего сопроводителя он ухмыльнулся.

— Да бросьте, мы же оба всё понимаем. Какой к чёрту "ремонт"? Никто не собирается его ремонтировать. Вы его утилизируете и спишете. Я знаю, что программа "Монолит" закрыта. Диспетчерские узлы распущены, трассы механтов оборудуются под "Пионеров". Хватит с меня этого вашего сраного оптимизма.

Харрисон вздохнул.

— Раз вы всё понимаете, пойдите навстречу и не мешайте нашей работе, Юрий Павлович. Вам и так позволили... пожалуй, слишком много. Хотите присутствовать — хорошо, присутствуйте.

Взгляд его на мгновение стал пронзительно-ледяным.

— Только новая эпоха придёт, хотите вы того или нет.

Выйдя из подъезда, Харрисон с недовольным лицом вытащил из кармана пачку «Парламента», вытянул последнюю сигарету, сунул в зубы и стал рыться в поисках зажигалки. Высек искру, прикрыв ладонью от ветра, закурил, выпустив струйку светлого дыма в воздух. Пробежался взглядом по округе — и невольно зацепил глазами стоящий поодаль от Ивделя механт. Поморщился: никуда от него не деться. «Монолит-5» не сливался с серым горным массивом горизонта или зеленоватым лесом, наоборот выбивался своей ржавой красной громадой настолько, насколько возможно. Был ли тому виной плоский ивдельский ландшафт и невысокие постройки, или так совпал сегодняшний их маршрут, но почему-то ни разу, где бы Харрисон ни оказался, механт не исчезал из его поля зрения.

Открыв дверь машины, Прохоров выглянул вопросительно.

— Ну что, никак, Виктор Семёныч?

— Никак, — вздохнул Харрисон мрачно. — Упрям, как осёл.

— И что делать?

— А что тут сделаешь…

Прохоров немного помолчал, о чём-то размышляя и глядя в пустоту. Харрисон, выцепив его взгляд, решил, что возможно они думают об одном и том же: почему бы партии просто не применить к Сидорову силовые методы «на всякий случай», как они иногда делали с другими упрямцами. Чем больше Харрисон об этом думал, тем меньше находил причин, почему этого не может произойти в ближайшем будущем. Но, как ни крути, до Сидорова не достучишься.

* * *

Проводив Харрисона и закрыв за ним дверь, Сидоров первым делом открыл электрощиток и перещёлкнул все выключатели, обесточив квартиру. Прислушался к её тишине: как постепенно затихает тихое гудение холодильника «Оса», как тикают из гостиной оглушительно громкие часы, как за тонкими стенами кто-то смотрит телевизор.

В следующие несколько минут Сидоров тщательно осмотрел квартиру: заднюю стенку телевизора, нижнюю сторону столешницы, прощупал подушки и матрац софы, обитый зелёной замшей. Открыл отвёрткой стационарный телефон, вытряхнул батарейки и послушал трубку, даже проследил, куда ведёт по потолку белый телефонный провод. Где-то полчаса поисков по всей квартире убедили его: по крайней мере, гостиная и кухня были чисты от прослушивающих устройств. И всё же это был не повод расслабляться. Возможно, он что-то упустил.

Снова включив электричество, Сидоров позволил себе… не совсем расслабиться, а скорее сделать вид, что выдыхает с облегчением. Налил воду в чайник, поставил на плиту, включил газ.

Пройдя по гостиной, подошёл к окну, отодвинув рукой тонкую белую тюль, и посмотрел вдаль — туда, где стоял «Монолит-5». Вид возвышающейся над городом и полигоном громады как и всегда принёс Сидорову неясное облегчение: всё ещё здесь, всё ещё стоит, всё ещё на что-то способен.

— Мы с тобой, друг, ещё всем им покажем, — тихо сказал он в пустоту. На сердце его потеплело: ощущение почти что непривычное, так редко он его испытывал. В последнее время даже взгляд на дочку или фотографии жены приносили Сидорову больше внутренней боли или грусти. «Монолит» наоборот был неизменным очагом надёжности и спокойствия для его уставшей души.

Отвернувшись от окна, Сидоров в который раз окинул взглядом чистую, уютную гостиную и подумал, что, несмотря на жёсткое кресло, в кабине «Монолит-5» ему сейчас было бы гораздо лучше.

Подняв телефонную трубку, он подождал короткого сигнала, после чего набрал по памяти номер.

— Алло, — прозвучал женский незнакомый голос.

— Здравствуйте, Виталия Аркадьича можно услышать?

Женщина ничего не ответила и не издала звука, но Сидоров каким-то образом сквозь трубку почувствовал скривившуюся на её наверняка накрашенных губах ухмылку.

— «Виталий Аркадьич»! — позвала она кого-то с издевательскими нотками. — Вашу светлость к телеаппарату изволят!

«Господь, неужели Виталя женился? — подумал Сидорович с ужасом. — Ещё и на такой грымзе…»

— Клёнов у аппарата, — послышался слегка сиплый голос.

Сидоров не сдержал улыбки.

— Виталь, ты когда жениться успел?

Голос как по тумблеру переменился.

— Юрка, едрить твою!.. — Клёнов понизил голос. — Я твоего механта по новостям видел, у тебя там совсем шестерню заклинило? Весь Ивдель гудит…

— Понятно, что гудит. Ты на днях как, на сменах?

— Конечно, вмять, на сменах, мне три подряд поставили. А что спрашиваешь?

— Повидаться хотел. Прошлое вспомнить…

— Я тебе это прошлое в жо…

— …может, по рюмашке пропустить…

— Ладно, завтра отпрошусь, но с тебя бутылка. Юр, слушай, я заранее хочу узнать: по механту неразглашение ещё в действии?

— Не телефонный разговор.

— Понял тебя. Тогда до завтра. Ты где остановился?

Сидоров с трубкой в руке окинул взглядом квартирку.

— Да мне выделили тут в новостройке двухкомнатную. Пока буду тут.

— Ну даёшь! Новоселье отмечать будешь?

— Вот считай что встретимся и отметим. У меня кроме тебя тут в Ивделе знакомых толком и нет.

— А Настасья-то не навещает тебя?

— Да куда ей, у неё же служба да практика.

— Я вроде слышал, она в «ПИОНЕР» ушла?

Сидоров недовольно сжал губы.

…- А я ей говорил, чтобы она туда не лезла, — ворчал он на следующий день, наливая в крохотную рюмку прозрачный спирт. — Куда девке-то механтов водить? В наше время не каждый мужик испытания вывозил, там же перегрузки, перегревы, трясёт не хуже чем в центрифуге…

— Да ты ж «Пионеров» видел, это тебе не «Монолиты», — отмахнулся Клёнов, взяв свою порцию выпивки. — Там даже ребёнка не укачает, всё чисто и стерильно — хоть спи.

— И всё равно я против! — настоял Сидоров, даже чуть было не хлопнул бутылкой об стол, но всё же поставил аккуратно. — Но её не уговоришь… вся в мать, упорная как баран. Если что задумала — никогда не отступится.

— Да и ты такой же… Ну, за встречу!

Одновременно выдохнув, Сидоров и Клёнов залпом опустошили рюмки, поморщили лица и закусили копчёной колбасой, щедро нарезанной в тарелку женой Витали, Алевтиной Павловной.

— Ну, рассказывай, — Клёнов сложил себе на бутерброд два куска колбасы и подсоленный огурец. Сидоров припомнил, что такие когда-то в театре продавались по десять копеек, и во время антрактов разлетались очень быстро. — Ты ж не студенчество вспоминать меня позвал?

— А ты как догадался?

— А ты всегда таким был. Если позвал, значит, тебе что-то надо. Учти, «Монолит-5» я чинить не стану…

— Во-первых, мне-то хоть пургу не гони, — остановил его Сидоров. — Знаю, что станешь, тебе любопытство в жопе дырку выжжет, если ты внутрь государственного механта не заглянешь. А во-вторых, — он понизил голос, — не надо мне его чинить. Наоборот.

Сидоров удивлённо уставился на него, на несколько секунд даже забыв жевать. Проглотил бутерброд.

— Ты разобрать его хочешь? — не поверил он.

Сидоров качнул головой, склонившись над столом ближе к Клёнову.

— Я знаю про РММ-0.

…Хоть в сознании советского человека и закрепилось, что «Монолитов» всегда было пять, на самом деле полный состав существовал очень короткий срок: всего три года. Механты долго и тяжело строились, так что между созданием «Монолита-1» и «Монолита-5» прошло около двадцати лет, и последний во многом технологически опережал своего «дедушку», который уже тогда дышал на ладан. Наконец, когда первый «Монолит» начал чуть ли не разваливаться на ходу, правительством была утверждена программа «Крыло»: механтов снабжали специальными ракетными модулями — РММ, «Ракетный Механт-Модуль» — извлекали из них реакторы и отправляли в космос «в последний путь». Это было красиво, зрелищно и, в целом, достойно… вот только настолько дорого, что уже после третьего запуска деньги на производство «одноразовых» космических ступеней закончились. В правительстве говорили: «мы людей в космос должны посылать, МКС строить, — а мы вместо этого механтов просто так взрываем». Программа «Крыло» постепенно была свёрнута, производство РММ прекращено, и когда пришло время «Монолит-4» уходить на покой, его просто молча разобрали где-то под Ижевском, откуда он и был родом…

И про РММ с тех пор не было ни слуху, ни духу, и кажется, кроме Сидорова про них вообще никто не вспоминал. Но старик знал: один из первых прототипов ракетных механт-модулей всё ещё под Ивдельмашем. Нерабочий, возможно где-то ржавый, но хотя бы не разобранный полностью.

Клёнов покачал головой, укоризненно глядя на Сидорова.

— Это как-то связано с тем, что ты «Монолит-5» через полстраны пригнал именно сюда, в Ивдель?

Сухие губы Сидорова тронула ухмылка, а в глазах мелькнуло какое-то злое озорство.

— Пилот, отслуживший больше десяти лет, имеет право выбрать, где механт будет утилизирован, — сказал он. — Одно из правил, которое Лоев утвердил при запуске «Монолит-1». Только о нём почему-то все забыли, и когда я им напомнил, они решили, что я просто выберу завод, где его разберут. Посчитали это за старческий каприз. Ну я и выбрал Ивдельмаш, потому что здесь проектировали первые РММ, и ещё потому что здесь работаешь ты. Мне дали добро.

Глядящий на него Клёнов, кажется, совсем забыл о налитой в стопку водке.

— Ты что, сукин сын, задумал?

— Я уже тебе практически прямым текстом это прояснил, — Сидоров наклонился ближе, глядя исподлобья. — Механтовод имеет право выбрать, где механт будет уничтожен. И я выбрал, где. Я не дам инженерной бригаде и пальцем тронуть «Монолит-5».

— Ты хочешь РММ на него нацепить и в космос отправить? Спешу тебя разочаровать, дружище, но те останки, которые лежат под Ивдельмашем — это всего лишь прототип, причём ранний. Да, в целом, рабочий, но ненадёжный, и в нём не хватает нескольких важных запчастей, без которых ничего не выйдет. И ещё топлива для рывка. И самое главное — долбаного разрешения на то, чтобы это сделать. Хрен тебе Виктор Палыч даст превратить полигон в космодром, ты же всё здесь спалишь к чертям.

— Виталь, по-братски прошу. Помоги мне, по старой дружбе.

Клёнов тяжело вздохнул. От склочного и упрямого Сидорова слышать такие слова было непривычно, даже при условии, что они несколько лет не виделись. Видно, что они не дались ему легко.

— Ты не знаешь, о чём просишь, Юр…

— Знаю. И для этого мне нужен надёжный человек с инженерной смекалкой и заводским пропуском. Больше мне просить некого. «Монолиту» конец, Виталя. Он последний остался.

В обычном разговоре Сидоров из-за склочного характера мог и дерзить, и юлить, и насмехаться, и ёрничать, но не когда речь заходила о его верной машине. «Монолит-5» был для него больше, чем механтом, и когда речь заходила непосредственно о нём — особенно в последние годы — что-то ломалось в голосе старого пилота, как будто он говорил о своём неизлечимо больном ребёнке. Сидоров сам и рад был бы это скрывать… да не получалось.

— Если бы я его сюда сам не пригнал, сейчас его бы уже под Москвой разбирали. Но я же не дурак, понимаю, что просто отсрочил неизбежное. Всё равно возьмут и разберут, и никто их не остановит, потому что «Монолит» теперь никому не нужен и неудобен. Опасен даже.

— И ты хочешь, чтобы мы на РММ его в космос отправили?

— Основную технологию я знаю. С установкой помогу. Нужно только привести РММ в действие и подстроить под «пятёрку».

— Я даже не знаю, с чего начать, — вздохнул Клёнов. — Да что уж там, знаю: то, что ты предлагаешь, невозможно провернуть вдвоём. Нужна целая инженерная бригада, чтобы привести старый РММ в действие, и специальная техника, чтобы установить его на «Монолит». А топливо? Это же целый госзаказ, у нас на заводе его отродясь не завозили.

— Не надо топлива. Запитаем от реактора напрямую. Я уже всё продумал.

— «Продумал» он, посмотрите на него. А как энергию преобразовывать будем, не продумал? Чтобы преобразовать чистую энергию в тепловой контур и запитать РММ как надо, потребуются весьма редкие запчасти…

— Насколько редкие?

— Преобразователи, например. ПП-4 или «Томск-11». Но ПП-4 лучше: «Томск-11» рассчитан на другие режимы, он не заточен под пиковые быстрые импульсы и по давлениям и по теплоотводу туда лезть опасно… Стоп, подожди, у меня где-то были записи.

Встав из-за стола Клёнов убежал куда-то из кухни. Вернулся через пару минут с потрёпанной толстой тетрадью в руках. Хлопнул ей на стол, раскрыл, начав листать.

— Так, где тут было, я записывал… Вот, "ПП-4: удержание стабильного теплового канала порядка двух и семи десятых мегаватт, верхний допустимый порог тепловой нагрузки около четырёх мегаватт. Сопло — профиль Лаваля, а сама подача через трёхконтурную систему стабилизации и охлаждения…"

— «Томск» ставили на первый РММ, там он и порвался, — припомнил Сидоров.

Клёнов поднял глаза, будто ему только что в любви признались.

— Это потому что у ПП-4… — начал он.

-…установлен резервный демпфер скачков давления, — закончил Сидоров.

Клёнов удовлетворённо покивал, теперь уже не скрывая растроганного взгляда. Неужели здесь, в Ивделе, ему настолько не с кем было разделить своё инженерное увлечение?

— Скучал я по тебе, Юрка.

…Около часа ночи охранник, сидящий на проходной, увидел двух входящих в двери мужчин. Один из них был ему знаком, второй, почтенного возраста с крайне недовольным лицом (тоже свойственным человеку его лет) — знаком не был.

Клёнов подошёл к охраннику, пожав руку.

— Здоров, Лаврентий.

— Ты что тут забыл, Виталь? — удивился охранник. — И кого привёл?

— А ты что, не узнаёшь? Это ж Юрий Сидоров!

— Сидоров? — брови охранника поползли вверх. — Так это ваш…

Он кивнул куда-то в сторону выхода — предположительно, имел в виду «припаркованный» на полигоне неподалёку «Монолит», который сейчас потихоньку заносило снегом.

— Мой, — кивнул Сидоров, подойдя к стойке охраны. — Вас не предупредили?

— О чём? — охранник не поменялся в лице.

Клёнов наклонился ближе, заговорщически понизив голос.

— Слушай, дело государственной важности. Михалыч в курсе. Мы готовим механта к ремонту, так что ты Юрия Палыча будешь в следующие несколько дней иногда видеть. Если видишь — пропускай, он свой, и нужен, чтобы мы чего лишнего не демонтировали.

— Так а зачем вам внутрь-то? — не понял охранник. — Механт-то снаружи стоит.

— Слушай, не души попусту, — ответил ему Клёнов со вздохом, как будто ответ был очевиден. — Мы детали таскать будем, возможно вопросы выяснять. Я тебя по-человечески прошу: Юрия Палыча в лицо запомни, пропускай, если он захочет прийти, и помалкивай. Он ветеран, недавно с Афгана вернулся, знаменитость местная, мы потому ночью и пригнали, чтобы внимания не привлекать.

…Шагая по гулкому коридору мимо шумных цехов, не замолкающих даже ночью, он сказал Клёнову:

— Про Афган ты зря.

— Прости, Юр. Ради красного словца решил…

Сидоров махнул рукой. Клёнов потупился.

— Так ты придумал, где мы возьмём преобразователь потока? — он решил сменить тему. Клёнов с радостью подхватил:

— Это не самое сложное, но с него всё равно начинать надо. При транспортировке РММ модуль сняли, он у нас числился как особо ценный, отдельно шёл. Есть шанс, что его оставили где-то в цехах, но если нет… будем собирать свой. Хоть черновой, лишь бы выдерживал запуск.

— Даже с твоими мозгами мы новый преобразователь за несколько дней не осилим, слишком сложно, — покачал головой Сидоров. — Нужно постараться найти рабочий.

Мимо прошёл заводчанин, толкающий перед собой рохлю, нагруженную каким-то хламом, и они предусмотрительно замолкли, чтобы не болтать лишнего.

— Куда, Виталь? Прямо?

— Прямо, прямо, я скажу, где поворот. Слушай, проблема-то вот ещё какая: как мы запускать-то его будем? Технологическая башня у нас есть, но… ты знаешь, как по технологии «Крыла» механтов запускали?

— Они с Байконура вроде стартовали, — Сидоров припомнил первые запуски «Монолитов» в последний полёт. Почётные, торжественные проводы… которые потом партия прикрыла из-за обилия бюрократической возни с модулями. — Механтов ставили спиной к пусковой башне, с её помощью прикрепляли РММ, и там же проводили пуск. Я своими глазами видел, как они сгорали. Ну, первые два, по крайней мере.

— Говорят, свернули их потому что осколков много падало, и выбросы от реактора в атмосферу были дюже вредные.

— Говорят в Москве кур доят, — буркнул Сидоров недовольно. — Дорого это было, вот и всё. Жмотам в партии денег жалко стало, вот и объяснили отказ от программы хрен пойми чем. Помяни моё слово: когда-нибудь они и станцию «МИР» прикроют за ненадобностью, потому что денег жалко станет. И прощай, наш космос.

— Ну ты уж драматизируешь, — вздохнул Клёнов. — Вот здесь направо…

За неприметной железной дверью, которую инженер открыл длинным резным ключом, обнаружились решётчатые ступени, уходящие куда-то вниз. Путь освещали оранжевые лампочки, и спуск напоминал вход в какой-нибудь бункер. Дальний вход был хорошо освещён, даже с их места Сидоров его прекрасно различал.

— У тебя ещё колени пашут? — спросил Клёнов. — А то лифта нет, придётся спускаться и подниматься.

— У меня всё пашет, как надо, — недовольно ответил Сидоров, ступая вперёд на лестницу. Впрочем, уже через десяток он почувствовал неприятное покалывание под чашечками, и примерно на середине пути остановился передохнуть, притворившись, что завязывает шнурки. Если Клёнов его обман и раскрыл, то предпочёл промолчать.

Помещение, куда они пришли, было не слишком просторным: когда Клёнов включил свет, загудели лампы, осветив каркас капсулы, похожей на ракетную ступень, отсоединяющуюся при выходе в открытый космос. Кое-где уже были видны следы работы Клёнова: корпус вскрыт, некоторые детали торчат наружу, сердцевина тоже проглядывается сквозь железную паутину.

— Прошу любить и жаловать… — вздохнул Клёнов. — РММ-0. Первый созданный и последний оставшийся.

«Созданный для космоса, но так туда ни разу и не вышедший», — добавил Сидоров мысленно, но вслух не произнёс, чтобы не показаться очень уж сентиментальным. Вместо этого спросил:

— Как вы его сюда затащили?

— Видишь платформу снизу? Она поднимается к ангару на верхних ярусах. Несколько подвальных помещений завода проектировались специально для обслуживания тяжёлой техники.

— А в подвал зачем прятать?

— Для секретности. До 80-ых Ивдельмаш работал по двум направлениям: гражданское машиностроение, но также ещё разработка и производство различных модулей для механтов. Отсюда модули поставлялись в Москву, Саратов и Тольятти. И конечно, для модулей нужны были разные по размерам пространства.

Сидоров прошёлся вдоль корпуса, оглядывая двигатель, который они собрались реанимировать. Кое-какие технологии его намётанный глаз узнавал… но всё же назначение части вещей от него ускользало, пускай с техникой он был знаком не понаслышке. Это возжигало в нём неясное, но сильно зудящее чувство раздражения.

Сидоров знал устройство «Монолита-5» почти досконально, несмотря на то, что пилотам это было совсем не обязательно: механтов, как правило, обслуживали целые инженерные отделы и каждый винтик закручивали специально обученные для этого люди. Механтоводам только и оставалось что освоить управление да общие функции. Тем не менее, Сидоров за двадцать с лишним лет пилотирования проявил немалую настойчивость в том, чтобы досконально разобраться, как механт устроен и какой узел за что отвечает, чуть ли не кулаками махал, когда ему говорили, что какая-то информация о работе механта ему может не понадобиться или вообще секретна. Помимо упрямства у Юрия Сидорова была редкая, почти колючая острота ума: он жаждал понимать, разбираться и всё учитывать, и сильно злился, когда ему в этом мешали. Скверный характер, унаследованный, по чьим-то рассказам, от бабки, происходившей из казаков, не помогал в долгих объяснениях, так что обычно Сидоров просто прикрикивал недовольным, чтобы они шли куда-подальше и не мешали, либо ворчал, всем своим видом давая понять, что спорить с ним бессмысленно. Стоило ли говорить, что сослуживцам с ним было порой очень сложно…

— На чертежи дашь взглянуть? — спросил он, проведя короткий осмотр модуля. Клёнов кивнул:

— Да, но учти, они все мои личные, «родных» толком не сохранилось.

Сидоров не сразу понял, что значит «личные», пока Клёнов не провёл его к небольшому верстаку, на котором было накидано множество бумаг. Одну из них, шириной почти со столешницу, он положил поверх остальных, придавив края гаечным ключом и какой-то массивной гайкой. Бегло оглядев чертёж, Сидоров понял: «личными» Клёнов называл чертежи потому что рисовал их сам.

— Как ты вообще в этом месиве что-то понимаешь? — спросил он недовольно.

— Не нравится, не смотри, — почти обиделся Клёнов. — Мне вот всё понятно.

Сидоров некоторое время скользил глазами

— И куда ставится преобразователь? — спросил он, прикидывая, где в Ивделе найти книги, чтобы побольше узнать про подобную технологию.

— Вот сюда, — Клёнов ткнул пальцем в чертёж. — Здесь теплообменник первого контура. Реактор механта, насколько я знаю, выходит на три мегаватта, а ПП-4 держит максимум два и семь. Если больше — матрица обугливается, давление скачет, и модуль просто сорвёт сопло.

— А рабочее тело?

— Аргон. Здесь баллоны. Вон там клапан. Не перепутай: красный закрытый, синий открытый. Если красный откроешь, давление уйдёт в обход и двигателю конец.

— А тут почему пусто?

— Здесь демпферная ниша для амортизаторов РММ. Но их достать сложно в последнее время из-за проблем с импортом. Китай границы закрыл и запчастями для механтов больше не делится.

— Угу, — Сидоров потёр пальцами впалые щёки, продолжая изучать схемы. — Ввели, суки, монополию на своих «Стражей». А здесь у вас их не осталось?

— Да хрен его знает. В инвентаризации стоят, а в кладовой нет.

— Значит, в нём нет ещё и амортизаторов, ясно. Чего ещё нет?

— Всё остальное, в целом, могу где-то подкрутить… Но ещё нужен нормальный контрольный узел синхронизации. Без него никак.

— Какой именно?

— Который сможет сгладить тепловые скачки. Реакторы «Монолитов» греют рывками, а узел должен эти рывки выравнивать и подгонять под фазу рабочего тела. Иначе РММ долго он не проживёт.

— И что, есть у нас такой?

Клёнов издал долгое задумчивое «ссс».

— Видишь, тут какая история… В идеале нам нужен «Оникс». Это новая модель узла, но она хорошо нам подойдёт. Вот только в Ивделе их не найти: на ранних этапах ставили более дешёвые аналоги, которые сгорали к хренам. А других не было.

— И что, без «Оникса» вообще никак?

— Мы просто рискуем взлететь не в космос, а на воздух. И половина завода вместе с нами.

Сидоров тяжело вздохнул. Клёнов пожал плечами.

— Видишь, что я имел в виду? Тухлая это затея. Тут только останки от хорошей задумки. Потому как нормальные запчасти такого типа в Ивделе хер добудешь.

«Либо так, либо смотреть, как «Монолит-5» кромсает на куски инженерная бригада, — подумал Сидоров, уперевшись руками в стол и глядя на чертежи, как на непреодолимую стену.

— А если я это всё достану, — сказал он, — сможешь поставить?

Клёнов смотрел на него без эмоций какое-то время.

— Поставить-то, Юра, смогу, но даже если он заработает, у нас будет всего один шанс запустить его. Без пробных полётов, без вторых шансов. Понимаешь, как это рискованно? Да, и к тому же, нужно будет получить доступ к башне…

— Значит, время поджимает, — кивнул Сидоров решительно. Повернулся к Клёнову. — Я найду детали. А ты насколько сможешь приготовь РММ к установке.

— Юра… может не надо? У меня… у нас у обоих будут проблемы после этого. В лучшем случае просто уволят. В худшем — срок за саботаж и ещё хрен пойми за что.

— Я возьму всю ответственность на себя.

— Не получится: кто-то же в подвал тебя провёл. Охранник уже знает, что это я.

— Скажешь, что я тебя заставил, что угрожал тебе, дуло к виску приставил — что угодно придумай. Виталь, кроме тебя мне рассчитывать не на кого. У меня дороже «Монолита-5»… наверно, никого нет.

— А Настюшка?

Во взгляде Сидорова мелькнула грусть и явное сожаление, но сказанного было не вернуть, и он потупился.

— У неё своя жизнь, она про отца-то поди не вспоминает даже.

После недолгой паузы, Клёнов, поджав губы, положил на стол красные заводские корочки. Сидоров вопросительно посмотрел на него.

— Возможно, в седьмом цеху что-то можно найти. Как минимум, ПП-4 там может быть.

— И у тебя есть туда доступ?

— Доступ-то есть… Вот только оттуда ничего не вынесешь без специального разрешения, которое мне хрен кто даст. А ПП-4 это штука ещё и габаритная.

— Насколько?

— Ну… — Клёнов показал руками. — Как саквояж с инструментами, примерно. В карман не спрячешь.

— А окна в этом цеху как, надёжные?

— С решётками, если ты об этом.

Сидоров задумался.

— А если подделать разрешение?

— Ты в своём уме, Юр? Если узнают, — это статья. Для меня точно. А у меня жена…

— Ладно, значит, поищем другой способ.

Сидоров помолчал какое-то время, глядя в чертежи РММ, но теперь уже не видя их перед собой.

— Провести меня туда сможешь?

— Нет. Посторонним туда строго запрещено. А хуже всего, что даже не факт, что ПП-4 всё ещё там…

— Охранников знаешь?

— Я всех здесь знаю. Но подставлять никого не хочу, потому что меня здесь тоже все знают.

— Подставлять не надо: надо только уболтать и заставить отвлечься.

— Если я буду их отвлекать, то ты-то как сориентируешься? Цех немаленький, а ты даже не знаешь, как ПП-4 примерно выгля…

Он замолчал на мгновение, будто поперхнувшись. От внимания Сидорова это не ускользнуло.

— Что?

Клёнов не ответил, погрузившись в глубокие раздумья и вперив глаза в пол. Так он стоял где-то полминуты, прежде чем поднять глаза на Сидорова.

— Думаю, мы сможем это безопасно провернуть. Но ты тоже должен будешь поучаствовать.

Охранник цеха №7 Николай Герасимов с самого начала работы наслушался от начальства, какое важное место он охраняет, но очень скоро понял, что то же самое говорили всем другим охранникам всех других цехов «Ивдельмаша». Не раз и не два за день совершая обход и раз в месяц сопровождая инвентаризацию, Николай убедился, что цех №7 полон стального ржавого хлама, который иногда ввозят, иногда вывозят на гремящих тележках или даже погрузчиках, но по факту никто не ворует его, потому что воровать нечего: через главную проходную завода детали, инструменты или технику всё равно не пронести, а конкретно в цеху №7 за каждый въезд и выезд существует расписка в журнале. Поэтому даже если таинственный Плюшкин решил бы затариться никому не нужной парой болтов, он столкнулся бы с серьёзными трудностями.

В тот день Герасимов заступил на смену вовремя, пропустил нескольких работников, сверяющих документы для бухгалтерии, после чего на несколько часов наступила тишина — и он решил, что в этот день цех №7 больше гостей не встретит, вытянул ноги у себя в коптёрке и разгадывал кроссворд.

Он раздумывал над словом из четырёх букв, зашифрованным как «Страна, пославшая врагам в дар деревянного коня», когда из коридора послышалось приближающееся характерное дребезжание. Герасимов даже не поднял головы, когда к его посту приблизился человек в заводской робе, толкающий перед собой рохлю с чем-то, похожим на тяжёлую автомагнитолу, с торчащими резисторами, разьёмами под провода и какими-то схемами. Когда охранник, наконец, оторвался от кроссворда, то встретился взглядом с Виталием Клёновым, своим давним знакомым.

— Какими судьбами, Виталь? — спросил он.

Клёнов протянул ему бумажку.

— Старый ПП-4 везу. Списан на этот цех.

Герасимов взял бумажку и пробежался по ней глазами.

— Ни хрена себе. Это ж где вы это откопали?

Клёнов поджал губы так, что Герасимов сразу почуял неладное.

— Ты механта снаружи видел?

— Нет, я ж слеп на оба глаза. Как его можно НЕ увидеть?

— Ну вот. У него в технических отсеках завалялось много всякого. Что-то ещё можно использовать, а что-то…

— И что нам теперь, — недовольно произнёс Герасимов, ставя роспись в журнале и разворачивая, чтобы Клёнов в нём тоже расписался, — весь механт в цех тащить? Чё он вообще у нас забыл?

— Мне откуда знать, — Клёнов вздохнул, расписываясь. — Наше, Коля, дело маленькое: делать что говорят.

— Ну-ну… Четвёртый ряд, отдел А.

— Спасибо, друг.

Клёнов толкнул свою ношу вперёд, входя на территорию цеха. Дребезжание постепенно удалялось, а Герасимов бросил взгляд в одно из дальних стёкол, сквозь которое виднелся массивный красный наплечник механта. Действительно, куда на «Ивдельмаше» не встань, всё равно увидишь «Монолит-5». Страшно представить, что будет, если из него правда решат вытащить весь хлам. Всех цехов не хватит, чтобы это поместить.

— «Страна, пославшая деревянного коня…» — пробормотал охранник, возвращаясь к кроссворду и грызя кончик карандаша, и так уже пострадавший от его зубов.

Герасимов не знал, сколько времени прошло, но про Клёнова он уже успел забыть, когда по коридору раздался приближающийся топот. К проходной бодрым шагом приблизился лысеющий широкоплечий старик с густыми бровями и ужасно насупленным взглядом, одетый в старый коричневый пиджак и брюки. Он намеревался, видимо, пройти напрямую в цех, прежде чем Герасимов ему прикрикнул:

— Вы куда?!

Дед воззрился на него так, будто Герасимов его оскорбил.

— Сюда приходил мужик с рохлей?

— Вы что хотели, мужчина?

— Я тебя спрашиваю, мужик с рохлей сюда приходил? На ней ещё хреновина лежала, на радиоприёмник похожа.

— Вход в цех только по…

— Проходил или нет? — насупился дед.

Герасимов ничего не понимал.

— Вам он зачем? Вы кто?

— Юрий Сидоров, для тебя Юрий Павлович, я механтовод «Монолита-5». А этот дурак сейчас отвёз на склад неверную запчасть, без которой механт не поедет! Пусти меня туда срочно!

— Успокойтесь пожалуйста, — убедительно сказал деду Герасимов, которого титулами смутить было сложно: он учёл урок своего первого дня, преподанный другими охранниками: на территории «Ивдельмаш» будь ты сам Господь Бог, — но через проходную проходи по записи. — Вам нужно подождать, пока Клёнов выйдет. Пустить вас в цех я не могу, вы там заблудитесь…

— Ты меня что, совсем за идиота держишь?..

— Сидоров! — раздался возглас издалека. Герасимов обернулся, увидев, как из глубин цеха приближается Клёнов — всё с той же тележкой, содержимое которой он так никуда не дел. — Ты что тут разорался, на другом конце завода слышно?

— Клёнов, дурья твоя башка! — громогласно воскликнул Сидоров, потрясая ему кулаком через турникет. — Ты зачем ПП-то вывез, скажи мне? Тебя просили БП-4 забрать, козёл ты драный!

На лице Клёнова отразилось изумление и почти обида.

— БП-4?! Так а я откуда знал?! Это ж совсем другой цех…

У Герасимова в голове наконец прояснилось, что происходит, и почему запчасть для космического модуля «Монолита» по документам внезапно оказалась приписана к цеху №7. Разумеется, решил он, не могло такого быть. Клёнов просто ошибся и что-то не расслышал.

— Вертай его обратно! И не дай бог ты что-то там поломал, руки оборву!

— Ну простите, ЮрьПалыч, ну не так услышал! — Клёнов спешно подкатил рохлю к выходу с проходной. Взглянул на Герасимова: — Слушай, давай притворимся, что этого не было? Путаница вышла, сам понимаешь…

— Как это «не было»? — Герасимов протянул ему журнал для росписи. — Всё было и я всё запомнил. Просто распишись, что то, что внёс, то и вынес. У меня без записи никто не пройдёт.

— Да что ж ты будешь делать… — вздохнул Клёнов, подходя и ставя рядом со своей росписью «ПП-4 ввезён на территорию цеха №7 Клёновым В.А.» ещё одну:

«ПП-4 вывезен с территории цеха №7 Клёновым В.А.»

— Ну вот так бы сразу… — Герасимов забрал журнал и мгновенно потерял к Клёнову с Сидоровым интерес.

* * *

— Раз, два… взяли!..

Вместе взявшись за ПП-4 с двух сторон, Сидоров с Клёновым в четыре руки подняли корпус с рохли и водрузили на стол рядом с РММ. От ПП-4 пахло как от старого холодильника. Клёнов с любопытством разглядывал его со всех сторон, пару раз сдув с него несуществующие пылинки.

— Ну как? — спросил Сидоров. — Это то, что нужно?

— Да… Лишь бы подмену не заметили.

— Вроде, муляж ты хороший сообразил. Я вот вообще разницы не вижу.

— Потому что у тебя глаз не намётан… — Клёнов взял блокнот с карандашом и погрузился в изучение ПП-4, что-то записывая. — Ты лучше подумай, где нам «Оникс» и амортизаторы достать. Я тебе характеристики запишу, а ты поищи… У меня тут дел по горло, да ещё и с тобой возиться. Опять у Людки отпрашиваться на ночные…

— Что, родная жинка хуже начальника, а, Виталь?

— Да идёшь ты пляшешь, блин. Тебе-то хор… — Клёнов запнулся на полуслове. Сидоров, поняв неслучившуюся оговорку, махнул рукой, хоть и поморщился.

— Ничего, бывает.

Надежда Григорьевна Сидорова несколько лет назад умерла от сердечной недостаточности. Проживший в браке больше двадцати лет — всего лишь немногим больше, чем срок пилотирования «Монолита-5», — Юрий Сидоров, по словам очевидцев, стал после смерти жены ещё более чёрствым, чем раньше, хоть и отказывался признавать, что это как-то вообще на него повлияло. Кто-то говорил, что «Наденька» была для него вообще одной из немногих причин возвращаться домой со службы, и единственной из всех была способна во мгновение смирить его раскалённый нрав. Вскоре после её кончины родная дочь Настя тоже от отца отдалилась по известным только им двоим причинам, и теперь, кажется, у Сидорова действительно остался лишь механт.

— Ну, может хоть намекнёшь, где амортизаторы-то достать?

— Да, давай соображать, — Клёнов с радостью отвлёкся от неприятной темы. — Эмм… Возможно, Разницкий может знать…

— Это кто?

— А, кадр один. Ушёл с «Ивдельмаша» несколько лет назад за регулярные запои. Но он с РММ… скажем так, имел дело, пока не запил.

— Ты меня к пьянице за деталями посылаешь?

— То, что он пьяница, не значит, что не соображает. Когда трезвый был, соображал за десятерых, да только судьба у него печально сложилась, вот к бутылке и пристрастился. Так что вполне возможно, что амортизаторы, пока был тут, он вытащил да себе заграбастал.

— Разве он не продал бы их тут же, если бы украл?

— Может, и продал. Да только, думаю, он где-то их себе мог приспособить или на память оставить, мало ли.

— Ладно… Гони тогда номер его или адрес.

* * *

Выходя с проходной «Ивдельмаша», Сидоров по привычке бросил взгляд на «Монолит-5», стоящий у технологической башни — просто ритуал «на всякий случай» — и заметил у его подножия фигурку человека. Учитывая, что заводским подходить к механту запрещалось до отдельного распоряжения, что-то нехорошее шевельнулось внутри старого пилота, и тот, игнорируя ноющие после долгой лестницы колени, всё же решил подойти к человеку.

Метров с пятнадцати он узнал со спины Харрисона — и хотел уже развернуться, чтобы тихо уйти, однако партработник заметил его, развернувшись первым, и дежурно улыбнулся.

— Добрый день, Юрий Павлович.

— И вам… добрый, — Сидоров поплотнее запахнул пальто. — Что, уже оцениваете, сколько себе заберёте?

Харрисон покачал головой.

— Я ничего не получу с «Монолита». Его утилизируют не для продажи на запчасти.

Тон у Харрисона был спокойный, будничный, и наверное именно это бесило Сидорова больше всего.

— Вы считаете, что он больше не нужен, — произнёс он негромко. — Вот только он больше, чем механт. Разбирать его — значит, историю страны на части разобрать и распродать.

— Если вам интересно, в верхах уже обсуждали варианты, как его можно использовать, в том числе организовать выставку или экспозицию, — Харрисон задрал голову, устремив взгляд куда-то далеко ввысь, туда, где располагался пустой головной отсек механта. — Вот только такую громаду ни один музей не вместит и на ВДНХ его как экспонат не поставишь. Однако, я слышал, в Петербурге ставят памятник пяти «Монолитам», а часть улиц назвали в честь инженера Лоева.

— Так вы-то здесь зачем?

— За вами, Юрий Павлович. Пришёл поинтересоваться, что вы делали на территории «Ивдельмаша»… Сперва я подумал, что вы решили проверить состояние «Монолита», но здесь я вас не нашёл, и в основных цехах, где идёт работа, вас тоже не было. Позволите удовлетворить мой интерес?

«Везде вынюхивает, шавка, — зло подумал Сидоров. — Только в подвал заглянуть не догадался, иначе бы всё понял».

— Навещал старого приятеля, только и всего.

— На предприятии в рабочий день?

Сидоров повёл плечами.

— Вы, Харрисон, если хотите что-то спросить, так спрашивайте, резину не тяните. У меня за душой ничего, кроме старого железа.

— Вот это-то меня и беспокоит, — вздохнул Харрисон. — Значит, не скажете, зачем приходили?

— Уже сказал: к старому товарищу. И прекратите за мной следить, займитесь чем полезным.

…Ивдельская квартира встретила Сидорова недружелюбной тишиной тикающих часов. Повесив пальто на одинокую вешалку, как будто вообще никогда не встречавшуюся с одеждой, он прошёлся по гостиной, оглядывая новенький пухлый телевизор — огромный в сравнении с тем, что у него стоял раньше, — накрытую зелёным клетчатым пледом софу, накрытый лощёной скатертью пустой стол. Всё здесь было будто бы не то и как-то не так: вроде бы вещи должны вызывать чувство домашнего тепла, а Сидоров и в цехах «Ивдельмаша» чувствовал себя уютнее. Достал из своего саквояжа домашнюю одежду и наскоро переоделся, аккуратно сложив пиджак, рубашку и брюки на стул.

Сев на скрипнувшую под его весом софу, он откинулся на её спинку и сложил руки на колени. Тикающие из кухни ходики разрывали шумящую тишину, как далёкие выстрелы. Сидоров посмотрел сквозь окно гостиной, увидев вдалеке возвышающее над заводом туловище «Монолит-5», и на душе капельку полегчало: до сих пор стоит.

«Пустое, — подумал про себя Сидоров невесело, — если с РММ у нас ничего не получится, от него останется один только ключ».

Подняв голову к чужому потолку, он почувствовал, как тишина затапливает его уши, словно мутная вода, проникает в мозг, обнажая то, что он совсем не хотел замечать. Воспоминания. Сожаления. Вина. Горечь.

— Эх, Наденька, Наденька… — тихо вздохнул Сидоров в пустоту, сам не осознавая, почему.

…- Ну что, Юра, поздравляю, — профессор Новашин, понизив голос, пожал ему руку. — Могу точно сказать, разумеется, только между нами — что предварительно, из трёх кандидатов ты наиболее перспективный для пилотирования «Монолита».

Они стояли в коридоре академии имени Жукова, у дверей закрытого факультета: профессор «поймал» молодого лётчика как раз на выходе.

У тридцатилетнего Юрия Сидорова перехватило дыхание от этой новости.

— Правда?!

— Не радуйся пока слишком сильно, вы с Камзоловым идёте нос к носу по входным баллам. Но комиссия всё ещё тебе сильно симпатизирует.

Но куда там «не радоваться»! Вспоминая, сколько ночей провёл за учебниками, одновременно с этим сдавая сессию в академии, сколько часов страдал на полигонах (и это не говоря уж о трёх годах службы лётчиком-испытателем), Юра не мог сдержать внутреннего восторга. Наконец-то ему правда дадут управлять «Монолитом»! И ей богу, если бы в тот момент Камзолов встал у него на пути, Юра дал бы ему в зубы, чтоб не мешался.

— У тебя есть свободная минутка сейчас? — спросил Новашин.

Юра взглянул на наручные часы.

— Через полчаса в зале у меня ещё один устный зачёт… Но да, конечно, Андрей Фёдорович, для вас конечно есть.

— Тогда пройдём со мной, я кое-что тебе покажу. Много времени не займёт.

Новашин привёл его в смежное с деканатом помещение и усадил за свой стол. Все профессора сейчас, видимо, были на лекциях, и Юра с непривычки почувствовал себя неуютно. Мало кто посещал деканат по доброй воле, а ему во время обучения случалось и хулиганить, и попадаться за разные шутки и прогулы, так что от деканов порой доставалось. Благо, успеваемость всегда сглаживала любые его проступки: пусть Юра Сидоров и не был образцовым студентом, но всё же выбился в ряды тех, кто закончил институт с отличием. Любви к деканату это, однако, ему не прибавило.

Новашин достал откуда-то с полки пухленький фотоальбом, пролистал, что-то в нём проверяя, удостоверился, что это то, что нужно, и положил перед Юрой.

— Смотри-ка.

На фотографии были изображены несколько пилотов, с улыбками сгрудившиеся перед ногой, судя по всему, «Монолита-1».

— Никого не узнаёшь? — спросил Новашин с любопытством.

— Узнаю, конечно, Андрей Фёдорович, — удивился Юра.

Инженера Илью Лоева, Героя Советского союза и изобретателя первого реактора, установленного когда-то в груди «Монолита-1», сложно было не узнать: его портреты на факультете висели повсюду. А на снимке он был слева: улыбающийся, с короткой щетиной и задорной искоркой в уже не молодых глазах.

— Это Илья Лоев. А остальных… что-то не припоминаю.

— Вот в том, Юра, и дело. Это его ученики, — Новашин присел рядом. — Красницкий, Рязанов, Гальперов, Синицын. И с самого края Ержан Шанмухаметов. Пятеро из пятидесяти шести кандидатов, закончивших факультет. Заметь: закончивших. С теми, кого отчислили за неуспеваемость, их было бы ещё больше. Фото сделано в день аттестации. Через пару месяцев Вова Гальперов впервые сядет в кабину вместо Лоева… через год уйдёт со службы, и Ержан его сменит. Потом Ержана отстранят, Красницкий будет управлять… И, наконец, при Рязанове первый «Монолит» отправят в последний путь на РММ. Синицын же за штурвал так никогда и не сядет.

Новашин аккуратно закрыл альбом.

— Говорить об этом не принято: гораздо приятнее для поддержания «имиджа» считать, что Лоев управлял «Монолитом» от начала и до конца. Но на самом деле, у него уже в сорок лет из-за частой работы с реагентами, перегрузок и стресса здоровье было как у восьмидесятилетнего. Пилоты механтов, Юра, стареют быстро и мало кем запоминаются, потому что сами по себе не имеют столько значения, сколько сами «Монолиты».

— Зачем вы мне это говорите, Андрей Фёдорович? — спросил Юра. — Вы же знаете, что я не передумаю. Я с детства хотел управлять «Монолитом».

— А ты для себя хотел? Или для других? — Новашин прищурил глаза. — Потому что это большая разница.

Юра слегка опешил. Не признаваться ведь сейчас профессору в сердцах, что во многом его страсть к пилотированию сложных машин сложилась из желания заслужить уважение отца-военного, из желания сделать свою фамилию известной на весь Советский Союз и даже за его пределами, из горячей любви к своей стране и веры в то, что за «Монолитами» её будущее, а значит оно в руках их пилотов.

— Я не знаю, Андрей Фёдорович, — признался Юра, потому что на самом деле не знал, для кого он прежде всего хотел управлять «Монолитом» — для себя или для других. — Кажется, будто и то, и то понемножку.

— Главное, определись перед тем, как впервые сделаешь шаг механтом, ради чего ты этот шаг делаешь. Хотя бы для себя самого на этот вопрос ответь, — сказал Новашин, ставя альбом обратно на полку.

— А какое это имеет значение, в конце концов? — спросил его Юра. — Я хотел управлять «Монолитом» и я добьюсь своего.

— Конечно, добьёшься, Юра, я в этом, в отличие от членов комиссии, нисколько не сомневаюсь. Вопрос в том, что будет после.

«Для кого я всё это делал?» — спрашивал себя пятидесятивосьмилетний Юрий Сидоров, сидящий в ивдельской квартире в полном одиночестве, и слушая оглушительный такт ходиков из кухни. Тридцать лет прошло, профессор Новашин, наверное, давно отошёл в мир иной, а ответа на его вопрос Сидоров так и не нашёл. Да и не до того было: важнее всего было оставаться в строю и не дать борзому молодняку его сменить. Пришлось учиться не только заводить связи, но и уметь обрывать их; учиться «показывать зубы», ставить людей на место, и обозначать, где он, а где они.

Уже спустя десять лет пилотирования в Юрии Сидоровом укоренилось и с каждым годом крепло убеждение, что его по большей части окружают недалёкие идиоты, для каждого из которых что «Монолит», что «Волга», что ведро с болтами — всё одно и то же, разница лишь в том, по какой цене продаётся. Сидоров, однако, долгое время был уверен, что «Монолит» ни в каком смысле не продаётся и не покупается; само горячее сердце бывшего лётчика-испытателя, будто реактор, пылало злостью от мысли, что с такой благородной мощной машиной могут быть связаны финансовые махинации и бюрократия.

Увы, так было до ухода Лоева из жизни, до «рассекреченных материалов» о его прозападной деятельности, до смены руководства страны, которое уже не вполне понимало, зачем программа «Монолит» была нужна, до распила бюджета, до провала пятилетки, до холодной войны, до отмены программы «Крыло», до праздничных первомайских парадов, до Афганистана, до бесшумного списания «Монолита-4» и вычёркивания его из истории и общих списков.

…И вот чем в итоге люди, которые должны были управлять программой «Монолит», отплатили самому преданному и идейному пилоту из оставшихся в живых: списали его, как утиль. Сидоров сжал кулаки, к горлу подступил неприятный колючий ком. Он в который раз посмотрел на механта, стоящего над «Ивдельмашем».

— Ты им не достанешься, друг, — вздохнул Сидоров тихо. — Я тебя им не отдам.

Человек по фамилии Разницкий жил в частном доме на окраине Ивделя. Клёнов дал его адрес Сидорову, записав на обрывке тетрадного листа убористым почерком, и на следующий день Сидоров отправился искать бывшего заводчанина. Поиски длились недолго: дом человека, находящегося на грани запоя, выдавали сваленные у калитки мешки, сквозь которые блестели пустые стеклянные бутылки. Начал стучать в двери.

Вскоре где-то за забором послышался звук шагов.

— Кого там черти носят?!

— Я от Клёнова! — поспешил сказать Сидоров, не придумав, какой ещё придумать пароль, чтобы его тут же не погнали прочь. Тишина раздалась в ответ, затем послышались приближающиеся шаги. Когда дверь приоткрылась, в щели возникло худощавое лицо, заросшее неаккуратной щетиной, больше напоминающей какую-то старую щётку. Глаза за стёклами очков были покрасневшие, подозрительные, почти озлобленные.

— Что ему нужно?

— Вы Александр Разницкий? — спросил Сидоров невозмутимо.

— Ну я, — кивнул человек. — А ты кем будешь?

— Юрий Сидоров.

— Ты заводской что ли?

— Нет. Но мне кое-что у тебя нужно и Клёнов сказал, что ты можешь знать, где оно.

— Что? — Разницкий явно не обладал большим гостеприимством, и не спешил впускать нежданного гостя внутрь. Сидоров огляделся по сторонам. Если Харрисон опять вынюхивает или подслушивает, сидя где-то под кустом, то наверняка будет рад услышать про детали для РММ.

— Мы можем внутри поговорить? — спросил Сидоров.

— Скажи сперва, что надо.

— Амортизаторы РММ.

Взгляд Разницкого на секунду метнулся куда-то в сторону и вдаль — вероятно, в сторону Ивдельмаша, над которым возвышался «Монолит-5».

— Это ты что ли ту громадину сюда пригнал? — догадался он наконец. — Ты механтовод?

— И механтовод, и лётчик-испытатель.

— Ну ни хрена себе, — Разницкий раскрыл дверь пошире. — Проходи, поболтаем.

В доме старого заводчанина, как и представлял себе Сидоров, царил беспорядок, по большей части состоявший из старых запчастей и каких-то механизмов. Свидетельств его алкоголизма было не так уж много, но, вероятно, хозяин дома просто недавно устроил уборку и вынес все пустые бутылки за забор. Тем не менее, обустройство дома выдавало очень одинокое его существование: незаправленная мятая одноместная кровать, пара тарелок, грязная кружка в раковине, наполненная чем-то мутным.

Разницкий пригласил его за стол, достав из-под столешницы толстую замызганную тетрадь — один-в-один как Клёнов с его блокнотиком.

— Как насчёт выпить за знакомство? — спросил он, доставая вдобавок к нему бутылку водки.

Сидоров хотел, было, сказать, что он пришёл строго по делу, но подумал, что выпивка может расположить Разницкого, так что он легче распрощается с амортизаторами, если они ещё у него.

— Ну давай.

Очень скоро водка была разлита в гранёные рюмки. Сидоров с Разницким чокнулись и выпили, одновременно поморщившись.

— Ну так что тебе нужно, Сидоров?

Тот облокотился о столешницу.

— Говорят, ты в РММ когда-то копался.

— Ну было, — Разницкий флегматично покивал, во взгляде мелькнуло что-то очень тоскливое. — «Копался». А кто тебе сказал?

— Виталя Клёнов.

— Клёнов… — он поморщился. — Этот ещё дитём был, когда я «копался». Дай ему в руки гайку, он и её найдёт способ подорвать к хренам.

— А амортизаторы из РММ ты куда дел?

Разницкий поднял на него глаза так, будто его поймали на чём-то с поличным, и Сидоров сразу понял: Клёнов попал в точку. Если он и не стащил их сам, то точно знал, где они находятся.

Он взял бутылку, словно размышляя, и снова наполнил обе рюмки.

— Так ты за ними пришёл?

— Да. Мне они нужны. Дело государственной важности.

— Видишь ли… — Разницкий взял стопку одними пальцами, поднёс ко рту, но пить не спешил, глядя в зеркальную гладь спирта. — Там история мутная вышла. Просто так и не объяснишь…

Сидоров взял свою рюмку и осторожно стукнул ей о грань рюмки Разницкого.

— Я пока что не тороплюсь. Рассказывай.

Несмотря на его усилия, разговорить бывшего учёного получилось далеко не сразу: потребовалось несколько опрокинутых рюмок, чтобы он сбивающимся языком начал свой рассказ. Сидоров при этом изо всех сил старался держаться трезво и улавливать каждое слово.

— Там вишь… когда проект «Крыло» только в зародыше был, организовали патент на сборку… сборку модуля. Полу-космического. А у меня как раз по образованию опыт в ракетостроении имелся, я же в Ивдель переехал, чтобы поближе к жене с сыном быть. Вот я и вызвался… Деньги нужны были, да и мне интересно. В итоге решили, что тянуть могу. Деньги открыли, людей дали. Выделили группу студентов под моё управление, и мы приступили к сборке РММ-0. Год на всё про всё.

— Всего год? Это же очень мало.

— У меня уже были на руках кое-какие наработки модуля, нужно было только увеличить мощность, чтобы тяги хватило на механта, и адаптировать архитектуру под запитку от его узлов. К тому же, я был не один. Мы приступили к разработке прототипа, и уже через четыре месяца мы вышли на первый автономный запуск. Провал — взрыв на расчётной высоте, где тепловой контур должен был стабилизироваться. Месяц работы над ошибками: заменили амортизаторы, пересчитали демпфирование, усилили защитный слой. В нагруженных узлах ушли от стандартных сталей к жаропрочным сплавам, переработали прокладки и теплоотводы, сделали конструкцию тяжелее, но стабильнее. Ещё три месяца работы, в сентябре новый пробный запуск — провал. Я запрашиваю из-за границы дорогостоящие материалы, они долго идут, но всё же доходят. Мы их устанавливаем. Новый запуск… опять провал. Я считал, что по всем расчётам оно должно вытянуть вес механта. Энергии хватало с избытком, а вот перевести её в устойчивую тягу мы не могли. Я тогда ночами не спал, пока наконец не догадался заменить эти чёртовы амортизаторы… если точнее, демпферные кассеты в их основе. За ними пришлось лезть туда, куда нормальный человек не лезет, и заплатить соответственно.

— Ты за них заплатил? Разве вам финансирование не выделяли?

— Тогда для меня это уже перестало быть государственным проектом: я хотел, чтобы РММ-0 взлетел, это была бы моя личная победа. К тому же, приобретённое там, где я это взял… скажем так, в официальную смету не впишешь.

Амортизаторы должны были сгладить импульсные выбросы реактора… Но в итоге проблема была даже не в них. Год прошёл, пять тестовых запусков и ни одного даже близко подходящего к нужным результатам. Группу расформировывают, меня отстраняют от проекта, наработки по РММ передают в Саратов, в институт Лоева, где он по слухам с личной группой приступает к сборке и за два месяца добивается успеха, исправив все наши наработки и создав первый РММ, который он своим именем и нарёк. РММ-0 практически замурован под «Ивдельмашем» и теперь просто не нужен. И я тоже не нужен. Пока его не успели разобрать, вынимаю амортизаторы и уношу. Всё-таки, я дорого за них заплатил.

— Насколько я понимаю, Лоев заменил «Томск-11» на «ПП-4», и это обеспечило стабильный тепловой контур? — Сидоров припомнил слова Клёнова, подумав, что лишние познания могут расположить Разницкого. Кажется, сработало: он уважительно покивал.

— Да, я тоже в «Деле техники» читал, там много писали про это. Вот только откуда у меня мог быть доступ к ПП-4? Деталь тогда только-только прошла закрытые испытания, в СССР их можно было по пальцам пересчитать. А Ивдель не Москва, нам приходилось пользоваться тем, что было доступно. Разумеется, Лоев учёл все наши ошибки, работая уже с готовой архитектурой… и у него получилось. А на меня насрали. Ни черта не выплатили за работу, плюс заставили расплачиваться и за грант, и за амортизаторы.

— И ты начал бухать.

— Ты в душу, Сидоров, не лезь. Бухал я и раньше. Просто когда руки чем-то заняты, они к бутылке меньше тянутся. А тут тоска меня заела. Жена ушла, сына забрала..

— Колотил её поди, вот и ушла?

— Ну колотил! — ощетинился Разницкий неожиданно. — Ну распни меня, Сидоров, ну колотил по-пьяни! А нечего мне, заслуженному учёному, инженеру! ракетостроителю! было предъявлять, что я свою жизнь на заводе просрал. Не просрал бы, если бы не Лоев. Может, если бы не эта клуша… — он надолго замолчал. — Может быть, если бы не Лоев… Всё бы нормально было…

— Ты меня прости, — неловко сказал Сидоров слегка заплетающимся языком. — Лишнего ляпнул. У самого с семьёй не всё в порядке, ещё и других жизни учу.

— Тоже ушла?

— Померла.

— Соболезную. Дети остались?

— Одна доченька. Анастасия. Чёрт дёрнул её… пойти пилотировать «Пионеры».

— Эти игрушки-то? — Разнцикий пренебрежительно фыркнул. — Да это даже не механты, баловство какое-то. Гидравлика пластиковая, тяги в сравнении с «Монолитами» где-то одна шестая, так ещё и, прикинь, я слышал, у них блочная структура…

— Вот и я ей то же самое! А если война? А если в Сирию? А она в этой развалюхе. Это же полный бред, — Сидоров опрокинул в себя ещё одну рюмку. — Дети ни хрена не слушают. Пропащее поколение.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Разницкий, наливая ещё и опустошая бутылку. — Мы ж сами такими были. Если бы всегда родичей слушали, достигли бы чего-нибудь?

Сидоров припомнил своего отца: ветерана-танкиста, прошедшего войну и заслужившего орден Героя Советского Союза. Он, к своему сожалению, помнил отца не в парадном мундире и даже не в боевой гимнастёрке, прошедшей с ним огонь, воду и медные трубы. Нет, Павел Сидоров запомнился ему глухим на одно ухо крикливым стариком, доживающим дни в больнице, и на него в последние дни невозможно было смотреть без боли в сердце.

«Если бы я послушал…»

…Сделав несколько глубоких вдохов, Юрий в который раз раскрыл мехпаспорт с его именем и фамилией — личное удостоверение о том, что он теперь почётный механтовод Советского Союза, допущенный к управлению ООГТ «Монолит-5». Стоя перед дверью квартиры, он какое-то время рассматривал корочки, потом схлопнул их и позвонил в звонок. За дверью услышалась глухая птичья трель. Через какое-то время послышались шаги.

— Кто там?

— Это я, пап.

Сидоров-старший, седой от возраста, но с пронзительными глазами, открыл Юрию дверь.

— У меня получилось, пап, — сказал тот с придыханием, показывая корочки механтовода. — Получилось! Мне дадут «Монолит-5»!

Ни искорки не проскочило в глазах отца, который ответил коротким:

— Мать в госпитале.

У Юрия упало сердце, радость схлынула, словно прибой.

— Снова инсульт?

— Снова. Проходи, нечего в дверях стоять.

Растерянно закрыв за собой дверь, Юрий разулся и прошёл в родительскую кухню. Отец его ставил чайник.

— Как она? — спросил Юрий обеспокоенно, пряча корочки в карман поглубже. — Ты звонил им?

— Пока под капельницей. Как только полегчает, позвонят. С сердцем у неё тяжело… врач сказал, её надо на операцию везти в Москву.

— Давай, разумеется… У меня на книжке есть деньги, я всё оплачу.

Отец покивал рассеянно, всё думая о чём-то своём.

— Она хотела тебя видеть, Юра. Ты загляни к ней в больницу хотя бы сегодня-завтра, как будут часы посещения.

— Я не смогу, пап. Сегодня мой последний увал, а завтра с утра поезд под петербургский полигон…

— Ну отпросись. Скажи, что важно.

— Я не могу, — повторил Юрий, у которого всё внутри сжалось. — Пап, я… Я так долго к этому шёл. Как вернусь, я обязательно…

— А когда ты вернёшься?

— Пока не знаю.

Наступила звенящая тишина, в которой Юрий почувствовал нарастающее напряжение. Ему было уже тридцать пять, а в присутствии отца он всё ещё ощущал себя маленьким мальчиком, который принёс из школы двойку. Он ожидал совсем другого от этой встречи, и предвкушение, которое обуревало его всего несколько минут назад, сейчас казалось чем-то глупым и почти предательским.

— Юра. Имей совесть. Это мать. Она у тебя одна. Ну не уедешь ты сейчас на полигон, — ну потом ещё будет возможность.

— Папа, я не могу, — твёрдо сказал ему Юрий. — Это не мои хотелки, и это не поездка, которую можно отложить.

— Тогда я позвоню им и объясню ситуацию.

— Нет.

Их взгляды встретились, и Юрий собрал все силы в себе, чтобы выдержать тяжёлый осуждающий взгляд отца.

— Тебе механт дороже матери?

— Ты понимаешь, как долго я шёл к этому? — спросил Юрий строго. — Мама вот понимала. Она бы поняла моё решение. Я ничего не изменю, если просто побуду с ней. Я же говорю, в следующие увольнительные я обязательно…

— А если не доживёт она до того времени?! Ты об этом не подумал?

— Папа, это не моё решение…

— Павлик Морозов тоже говорил, что он просто родине служил.

Снова звенящая тишина. Юрий сглотнул ком в горле.

— Ты не имеешь права так говорить.

— Имею, и говорю. Мать в тебе души не чает, а тебе твои корочки да нашивки важнее, когда она практически при смерти? Как мне ещё тебя называть?

Сын его в ужасе застыл на месте, ошеломлённый. Он делал то, чему его учили, он делал то, что отец всегда от него хотел — служил своей Родине и вёл её в будущее так, как понимал это он и её вожди. Почему вдруг отец его в этом обвиняет, как в страшном преступлении, как в предательстве?

Юра Сидоров, механтовод, прошедший долгие курсы подготовки и изматывающие тренировки, чувствовал себя перед отцом провинившимся школьником из-за какой-то ерунды. И в этот момент в нём возникло неясное желание сопротивляться категоричной и изменчивой отцовской воле: теперь ему не хотелось идти к матери в больницу вовсе. Не потому что он её не любил… а скорее, злость на отца сделала эту любовь ловушкой. Нет, решил он. Он больше не маленький мальчик, он больше не школьник, который боится расстроить родителя.

— Это моя жизнь, пап, — спокойно сказал он. — Извини.

— Убирайся вон, неблагодарный, — сказал отец ему зло, глядя куда-то в сторону, и Юра ничего не почувствовал. Коротко кивнул, вышел с кухни. В коридоре обулся, слушая необычайную тишину родной квартиры, вышел, прикрыв за собой дверь, с ровным лицом прошёл по вестибюлю, направляясь к выходу из подъезда — и, услышав, как за дверью щёлкают, закрываясь, замки, у самого выхода не выдержал и заплакал.

Юра больше никогда не увидит мать в лицо.

— У меня… с папкой было не поболтать, особенно как с войны пришёл, — говорил Сидоров угрюмо. — Тяжёлый человек был. Война… всех меняет.

Разницкий внимательно посмотрел на него.

— А ты сам ли был на войне-то? А то говоришь так, будто был.

— Был, Саша. Я ведь водил «Монолит-5».

— Твою мать…

С самого зарождения проекта по настоянию Ильи Лоева и других основателей, первые три «Монолита» функционально носили сугубо миротворческие функции: помогали при строительстве, устранении катаклизмов, прокладке дорог, участвовали в парадах и иногда в городских мирных шествиях.

В отличие от них, «Монолит-4» изначально разрабатывался под кодовым именем «Солдат», и предназначался целиком и полностью для боевых действий. Когда Штаты ввели в Афганистан своих «Титанов» — механтов куда меньше по размеру, чем «Монолиты», но более дешёвых в производстве — СССР ответил незамедлительно, отправив двух механтов в зону боевых действий. Вместе с «Солдатом» отправился и «Монолит-5», имевший более универсальное значение — и их участие было самым весомым шагом к тому, чтобы страны ООН мгновенно начали переговоры по урегулированию конфликта. Наносимый «Монолитами» урон был колоссален, и ни «Титаны», ни наземная техника, ни артиллерия ничего не могли им противопоставить.

«Монолит-4» пилотировал опытный советский офицер, Иван Харрисон. После завершения кампании он ушёл со службы, хотя в интервью и признавался, что если бы было нужно, он сделал бы это снова. К худу или к добру, ему не дали подтвердить слова действием: «Монолит-4» получил серьёзные повреждения, и был бесшумно списан в утиль, а программа «Монолит» оказалась на грани закрытия.

И очень скоро перешагнула эту грань.

— Я ж, Саша вот этими руками, — Сидоров потряс в воздухе перед собутыльником растопыренными ладонями, — вот этими руками афганский кишлак раздавил. «Монолит» одной ногой «топ»! и даже ракеты тратить не надо, все уже мёртвые лежат. Сорок два трупа за пару секунд.

В комнате наступила звенящая тишина. Сидоров сам не хотел вытаскивать из себя ничего из этого, но из-за алкоголя его понесло, и остановиться он не мог.

— Я потом… спустился, там надо было своих проверить. И увидел это своими глазами. Горы трупов. В развалинах нашёл чьё-то письмо, уже непонятно, чьё, написано по-русски. Амирану было адресовано. Я его наизусть запомнил. Мать ему писала, что ждёт не дождётся домой, в Казбек. Что младший братик тоскует по нему, читать учится, что папка его козу завёл, Риммой назвал. А самого Амирана в той куче уже не найти — там уже непонятно, кто где лежит.

…Сидоров посмотрел в глаза Разницкого. Он жалел, изо всех сил жалел, что его пробило на такую страшную откровенность, которую он все эти годы держал в себе. Но ничего поделать с собой он не мог, и ненавидел себя за это. Комната погрузилась в тяжёлое гнетущее молчание, вязкое, будто радиация. Сидоров зачем-то попытался оправдаться:

— Я не люблю это всё вспоминать. Просто… видимо, водка на мозги действует.

— Да всё я понимаю, успок… успокойся, — промямлил Разницкий, едва ли понявший что-то из его рассказа. — Мерзкая… ик! штука война, что уж тут скажешь... Б-блядская и б-богопротивная, никому на ней не приятно. Давай за то, чтобы их поменьше на нашем веку было?

— Давай за это.

Опрокинули ещё по рюмке. Сидоров не чувствовал ничего, кроме горечи в глотке и лёгкого головокружения, а вот Разницкий наоборот, кажется, был близок к тому, чтобы развалиться на столе и начать пускать слюни. При взгляде на него у Сидорова внутри защемило искренним сочувствием, что за последние годы случалось нечасто. Сложно было поверить, что в этом лепечущем невзрачном человечке когда-то давно был похоронен талантливый ракетостроитель и инженер. Оболочка же его теперь доживала век в покосившемся доме, не в силах применить свои таланты.

— Слушай… — заговорил Сидоров, в голову которому пришла идея. — С-сань?..

Он хотел предложить Разницкому то, о чём додумался только сейчас, но бывший инженер, кажется, потерял связь с реальностью: сквозь полузакрытые веки он смотрел куда-то в пустоту, что-то лепетал, подперев небритую щёку костлявой рукой.

— Н-н-мл… Амр… амртизатор…

Даже в пьяном бреду мозг Разницкого всё равно продолжал цепляться за инженерное прошлое. Сидоров подумал, что, если «Монолит-5» разберут, а его самого отправят на пенсию — его ждёт то же самое. Семью, как и Разницкий, он уже потерял, дела всей жизни вот-вот лишится, а страна, которой он верно служил, вот-вот развалится, а её наследие будет пущено по ветру. Страшное будущее стояло за дверью, и по странному совпадению воображение рисовало у него равнодушное лицо Харрисона.

Поняв, что водки с него на сегодня достаточно, Сидоров поднялся на ватных ногах.

— Мне нужны амортизаторы, — произнёс он, прокашлявшись. Разницкий кое-как ворочал языком:

— Мм… граж… в граже они… в сейфе… Щас…

Он попытался встать из-за стола, но пьяное тело подвело, ладонь скользнула по столешнице, и бывший инженер бы рухнул на пол, если бы Сидоров вовремя его не подхватил и не усадил обратно.

— Сиди. Сам достану.

Оставив напившегося Разницкого за кухонным столом, Сидоров отправился бродить по дому и искать, где может быть вход в гараж. Постоянно спотыкаясь то о какое-то тряпьё, то о листы металла, детали или арматуру, непонятно что здесь забывшую, он набрёл на тёмную комнату, из которой несло пылью и старым железом. Осветить её было нечем, так что Сидоров принялся чуть ли не наугад шарить по стене в поисках включателя. Нащупал спустя пять минут, с силой вдавил кнопку в блок до громкого щелчка — и зажужжала старая лампа, осветив холодным светом пыльный, заваленный хламом гараж. Железа здесь было столько, что не то, что амортизаторы — даже “сейф”, где они могли бы располагаться, было непросто отыскать. Хотя, по прикидкам Сидорова, они должны быть довольно массивными.

— Твою-то мать… — вздохнул он тяжело.

Где-то полчаса он копался, разгребая мусор, пока под могучими жестяными листами наконец не нашёл три цилиндрических предмета, покрытые ржавой пылью. Протёр ладонью этикетку на одном из них, прочитав маркировку: «PAW-103-10445-32m».

«Знать бы ещё, что это значит…» — он один за другим вытащил амортизаторы на свет из-под завалов. Теперь оставалось только удостовериться у Разницкого, те ли это детали, что он ищет, и согласен ли хозяин с ними расстаться.

Стоило Сидорову подумать об этом, как Разницкий появился на пороге гаража, всё ещё шатающийся, но сейчас, кажется, уже лучше осознающий реальность.

— Юр, ты прости, я что-то… — пробормотал он. — О, ты нашёл…

— Могу я их взять?

— Все?

— Все.

И только сейчас, в полупьяном состоянии Разницкий решил задать вопрос:

— Зачем они тебе? РММ же… того. Не взлетает.

Сидоров взвесил один из амортизаторов в руке, примеряясь, как их потащит.

— Взлетит. Уж мы с Клёновым постараемся.

— С Клёновым? Но «Крыло» ведь прикрыли.

— Прикрыли. И «Монолит» тоже прикрывают.

Разницкий не очень удивился, а лишь кивнул каким-то своим мыслям, сведя два и два в уме.

— Значит, в последний полёт его отправить хотите?

— Я хочу. Это моя личная инициатива, о которой кроме меня в курсе только Клёнов. Под «Ивдельмашем» всё ещё лежит твой прототип РММ… и мы его запустим.

— Да вы оба просто с ума сошли. Я год потратил, чтобы понять, в чём недочёт, и так и не нашёл, а ты решил, что этот студент-самоучка разберётся? Да когда я первые космические модули собирал, он ещё на два делить не умел! Ваша задача не в том, чтобы запустить РММ в космос, а в том, чтобы обеспечить ему тягу, которая вытянет на себе тысячетонную махину и не рванёт вместе с ней. Это задача для целого инженерного отдела, и ты решил, что поставишь амортизаторы — и это всё решит?

Сидоров посмотрел на Разницкого в упор, поднявшись.

— Тогда помоги нам.

Тот опешил.

— Что?! Ты ещё и меня под статью решил подвести?

— Ну, если тебе больше нравится водяру глушить, я настаивать не стану. Вот только Клёнов реально голова, и шансы поднять РММ в воздух у нас не нулёвые. Пока ты тут сидел и бухал, он копался и составлял чертежи, разбирался, экспериментировал. Да, может он не участвовал в государственных программах, как ты, но мозги у него варят ещё как.

Разницкий зло смотрел на него.

— Это тюрьма, Сидоров, — повторил он свою мысль уже не так уверенно.

— Всю ответственность за это я возьму на себя, так что ни ты, ни Клёнов за решётку не попадёте. А мне плевать, что тюрьма, что ни тюрьма. «Монолит» это всё моё прошлое, и я лучше на нарах посижу, чем позволю им распилить и продать его.

«Я слишком многим пожертвовал», — чуть не сказал Сидоров, но сдержался. Не любил говорить, что ради «Монолита» ему и правда пришлось от много отказаться. Даже от самого важного.

Разницкий покачал головой.

— Вы уже решили, как запитаете?

— От реактора, напрямую. «ПП-4» мы со складов заводских достали, он стабилизирует тепловой контур. Амортизаторы сгладят импульсы при выбросах энергии… останется только добыть контрольный модуль. «Оникс» вроде.

— Мы с группой в своё время ставили «Потапов-6». Что за «Оникс»?

— Я сам знать не знаю, это у Клёнова надо спрашивать.

Поморщившись, Разницкий ещё какое-то время боролся с чем-то внутри, прежде чем плюнуть в сердцах, развернуться и зло исчезнуть в глубине дома. Сперва Сидоров воспринял это, как отказ — но очень скоро Разницкий вернулся с пыльной чёрной сумкой в руках.

— На себе-то не неси. Сюда сунь. Так удобнее.

Сумка с амортизаторами грохнула об пол так, что Клёнов аж вздрогнул, оторвавшись от возни внутри РММ.

— Достал всё ж таки?!

— Ты почему мне не сказал, что Разницкий эту бандуру в своё время и собирал? — спросил Сидоров недовольно. — Почему мы его сразу не привлекли к работе?

— Он собирал? — удивился Клёнов. — Во-первых, Юра, он там был не один, у него под боком была целая группа одарённых студентов, которых он в хер не ставил, потому что хотел выслужиться перед партией. А во-вторых, он бы тут нахрен всё перелопатил из-за своего идеализма, работа бы на месяц затянулась. У нас инженерная бригада не сегодня-завтра нагрянет, нам быстрота нужна.

Клёнов извлёк из сумки цилиндр, переaхватив их в обеих руках, поднёс к РММ, приподняв и поставив в нишу.

— Встаёт, родимая, как влитая встаёт! — радостно сказал он, вдавливая цилиндр до щелчка. — Щас мы… Запустим…

— Короче, я его позвал нам помочь, — сказал Сидоров, подавая следующий амортизатор.

У Клёнова отпала челюсть.

— Ты этому треплу всё рассказал?!

— Он разбирается в устройстве РММ. А нам как раз важно всё перепроверить, чтобы не рвануло раньше времени. Плюс, для него это тоже важно: он на этот прототип жизнь положил, а на него насрали.

Клёнов, морщась, покачал головой, подбирая в гремящем ящике подходящий под гайку ключ.

— Плохая идея, Юрка, просто отвратительная. Он нам нахрен всё испортит. Ты бы ещё у начальника завода спросил, — мало ли, тоже в модулях разбирается!

— Что плохого в том, что тебе помогут?

Прихватив ключом гайку, Клёнов принялся фиксировать амортизатор в нише специальной дугой.

— «Плохого»! — пыхтел он от напряжения. — Много ты понимаешь. Ты когда с бабой танцуешь, ты её с её бывшим не делишь почему-то.

— Ну ты сравнил…

Клёнов, кажется, чуть в сердцах не швырнул ключ на пол, но удержался, повернувшись к Сидорову.

— Что нам от него толку? У него столько лет было, чтобы вернуться к работе — а он сдался, не захотел. Я тут рылся, копался, чертежи составлял, архитектуру перестраивал… Чтобы что? Чтобы Разницкий вернулся на всё готовенькое? Юра, я его знаю: он придёт, мои чертежи обосрёт, опять всё под себя перестроит, потому что такой он человек, упрямый, как осёл, «либо по-моему, либо никак». Он по молодости будучи инженером столько крови коллективу выпил, с ним никто работать не хотел, всегда считал, что его мнение самое правильное! Ты думаешь, почему после закрытия «Крыла» директор тут его не держал? Да потому что Разницкий только и делал, что ныл, как его все обокрали, и какой Лоев чё… нехороший человек. Как только РММ прикрыли, так и от Разницкого толку, как от инженера, не стало.

— Ну вот пусть теперь доделает работу как надо, — сказал Сидоров, ничуть не смутившись и не отступив от своей позиции, хоть и понял, что бывший инженер явно умолчал о паре деталей… возможно, потому что из-за своего эго и сам не осознавал, как окружающие к нему относились. — Виталь, какой бы ни был у него характер, РММ-0 — практически его детище. Его помощь нам необходима.

— Как скажешь, Юра. Но если из-за него мы ни хрена не успеем… имей в виду, я тебя предупреждал.

— Мы же уже договорились, вся ответственность на мне, — спокойно признался Сидоров. — Кстати, по поводу контрольного узла…

— «Оникс»-то?

— Разницкий говорил, что в своё время ставил вместо неё модель «Потапов»… А про «Оникс» и я ни разу не слышал. Может, пояснишь, в чём разница?

Задумавшись об инженерии, Клёнов отвлёкся и почти мгновенно сменил тон с эмоционального на деловой:

— «Потапов» это каменный век, Юра. Деревенские технологии для такой вещи, как РММ.

— А что с ним не так?

— Слишком жёсткий. Один такт, одна фаза, всё по линейке. Пока система новая, работает. А как только металл поплыл, температура полезла и контур начал дышать, уже не успевает.

— То есть, он тормозит?

— Он опаздывает. А «Оникс» — он же «опорный нормирующий интерконтурный стабилизатор» — не ждёт, когда всё поедет, а как бы заранее прогнозирует колебания. Для РММ, который мы запитываем через резервный канал «Монолита-5», это единственный шанс, чтобы его не начало рвать изнутри.

— И у тебя есть идеи, где его достать?

Клёнов покачал головой.

— В Ивделе они вряд ли есть. Я поспрашиваю у своих… но эти узлы — качественная, импортная деталь, их здесь и не бывало никогда.

— И какие у нас тогда без него варианты? — спросил Сидоров.

Клёнов закрутил последний болт в фиксирующую дугу амортизатора, и подёргал, проверяя прочность.

— Варианты… — пробормотал он то, что, кажется, ему совсем не нравилось, — если через пару-тройку дней не найдём, где взять, то придётся добыть «Потапов»… Но это практически точно смерть, Юра. Не взрыв, а полный разнос по фазе.

— Значит, добудем твой «Оникс», — вздохнул Сидоров.

Он уже собирался уходить, когда Клёнов спросил:

— Ты вроде говорил, что у тебя Настюшка под Питером на полигоне?

Сидоров замешкался: разговоры о Насте никогда не были его любимой темой, он всегда чувствовал себя неловко, обсуждая её. Как будто по поводу чего угодно на свете он мог иметь однозначную твёрдую позицию… но не по поводу дочери, которая сочетала в себе так много всего, что он не мог принять, хотя изо всех сил пытался.

— Ну была, вроде. А к чему ты?

— Если она там… — Клёнов говорил осторожно, подбирая слова, — то она может хотя бы знать, где такие узлы проходят по складам?

Сидоров не набрался сил сказать, что он уже несколько месяцев с ней не созванивался, и звонить теперь, чтобы расспросить про деталь для РММ, кажется ему не лучшей идеей.

— Может быть, попробую с ней связаться, — сказал он неопределённо.

* * *

Вернувшись в квартиру, Сидоров долго собирался прежде чем набрать по памяти номер питерской дежурной части и, представившись, узнать у них номер полигона под Санкт-Петербургом (раньше на этом полигоне едва помещался один «Монолит» — теперь же там тренировались целыми группами пилоты серийных «Пионеров», мобильных и быстрых). Вскоре Сидорова связали с дежурным офицером.

— Здравия желаю. Сидоров Юрий Павлович, офицер запаса, служил на «Монолите-5», — представился он сухо. — Я отец курсанта Анастасии Сидоровой, хотел бы связаться с ней по личному вопросу.

— Номер части?

— Шестая учебная, группа «А».

— У её группы сейчас выезд на стрельбище, — ответил дежурный после недолгой паузы. — Когда она вернётся, я сообщу ей, что вы звонили. Продиктуйте номер, по которому с вами связаться.

Сидоров продиктовал ему номер квартиры, и дежурный пообещал, что как только Анастасия вернётся, он передаст, что ей звонили. Больше пока что рассчитывать было не на что, поэтому Сидоров опустился в кресло, непривычное, плетёное (он слишком привык к недружелюбной кожаной обивке), и принялся ждать.

Понимал, что это несколько глупо: если Настя сейчас на стрельбище, тренировки не закончатся за десять минут, а значит сидеть на телефоне в ближайшие час-полтора бессмысленно. Тем не менее, старика обуяла какая-то неясная нервозность. Сидоров размышлял о том, что сказать, как поздороваться с дочерью, как попросить о помощи, чтобы она не подумала, что он звонит только ради информации о редкой запчасти. И главное: что ответить, когда она спросит — а она, скорее всего спросит, почему его так долго не было слышно.

…- Привет, моя хорошая, — Юрий крепко обнял Наденьку, вышедшую встречать его у порога. Подтянувшись на цыпочках, та поцеловала его в щёку, а затем прижалась лицом к его куртке, вдыхая родной запах, по которому она так скучала.

— Привет, родной, — шепнула она дрогнувшим голосом. Они долго стояли так, обнявшись, прежде чем Наденька подняла глаза, встретившись взглядами с Юрой. Слова были излишни для каждого из них: достаточно было уже просто смотреть и видеть друг друга.

— Проходи давай, — улыбнулась Надя, выпуская мужа и давая ему разуться. — С Настюшкой поздоровайся.

Откуда-то из глубины квартиры раздался грохот открывшейся двери, а затем громкий топот.

— Папа!!!

Настоящий вихрь с белыми косичками вылетел к Юрию из коридора и накинулся на его колени. Рассмеявшись, тот покачнулся, подхватив на руки дочку.

— Ух ты, что это у нас тут за тяжёлый медвежонок, а? — он поднял радостную Настю к себе и чмокнул в щёку колючей щетиной. — В последний раз тебя в ладошку можно было посадить!..

— Я не медвежонок, папа! Я девочка! — Настя обхватила ручками его шею. — Я так скучала! Я тебе письма писала, ты их читал?!

— Читал, читал, родная, как же не читать их?

— Так, давай разувайся и срочно проходи, нечего стоять в пороге! — скомандовала Наденька, хлопнув в ладони. — Суп горячий, недавно сварила. Настасья, отпусти отца, ей богу!..

Вдыхая запах родной квартиры, Юрий не мог нарадоваться, глядя на жену с дочкой. Казалось, что не было у него в жизни счастливее момента, чем видеть их вместе, любящими, ждущими его с долгой поездки на строительство Байкало-Амурской магистрали.

Три «Монолита» работали на ней посменно: прокладывали рельсами путь сквозь снега и тайгу, выравнивали насыпи, вытаскивали застрявшую технику. Универсальный «Монолит-5» по большей части обеспечивал поддержку «Монолиту-1» и «Монолиту-2», однако всю последнюю неделю у него барахлил из-за перегрева один из энергетических узлов. Пока инженерная команда занималась ремонтом, Сидорову выделили неделю на отпуск и поездку к семье в Москву.

— У вас тут благодать в городе, — говорил он, гремя ложкой и с аппетитом поедая наваристый борщ. — Пару недель назад в тайге было минус сорок, так дорожники к «Монолитам» греться бегали. Нам-то, механтоводам, в кабинах всё равно, а им внизу ещё с техникой возиться…

— В газетах писали, что Лоев нацелился шестого «Монолита» сделать, ты слышал?

— Шестого?.. — удивился Сидоров. — Не слышал…

— А я когда вырасту, я им буду управлять вместе с папой! — заявила Настя громко, сжав в руке ложку.

— Ешь, не болтай, — поторопила её Наденька. — Механтоводы в тарелке «вёдра» делают, они сильными должны быть.

— Папа, а расскажи ещё! — окунув ложку в суп и решив, что пока этого достаточно, Настя принялась активно болтать ногами, не достающими до пола. — А «Монолиты» летать могут?

— Не могут, медвежонок, да им и не надо, — засмеялся Юрий. — Они и так до неба руками достают.

— А я тогда сделаю так, что будут летать! Соберу им большие крылья, как у самолётов!

— Ешь, кому сказала! — снова приказала ей Наденька настойчиво, но не слишком строго. — Дай отцу дух перевести, одни механты на уме! Меня недавно Инга Вениаминовна, завуч, в школу вызвала. Говорит, наша Настасья с мальчиком подралась!

— Да ты что, — деланно удивился Юрий, старательно пряча улыбку. — И кому же так не повезло?

— Да это Витька Вьюгин из параллельного класса! — громко заявила Настя, проглотив ложку супа. — Он говорил, что он пятый «Монолит» после тебя водить будет! А я говорила, что ты мне его отдашь! А Витька сказал, что тебя никто спрашивать не будет! А я сказала, что…

— Ну-ну, как это не будет, — Юрий потрепал её за щеку. — Без моего разрешения «Монолит-5» никуда не денется. Хочешь, я тебе потом его отдам? Только съешь суп. Мама правду говорит: механтоводы сильными должны быть.

— А ты дашь мне порулить механтом? — снова не удержалась Настя от вопроса, съев ещё пару ложек. — Ну пожалуйста! Я потом Витьку так за пояс заткну!..

— Если его ближе сюда перебросят, возьму тебя в кабину ненадолго, — с лёгкостью пообещал Сидоров.

— Ну вот зачем ты ей это обещаешь? — вздохнула Наденька. — Пусть сначала двойку по математике исправит, прежде чем с механтами возиться…

…Уже поздним вечером, когда Настя утомилась и наконец уснула, Юрий и Наденька сидели в тишине на софе: жена положила голову на плечо мужа и сжала его ладонь в своей.

— Она всё время про тебя твердит, — тихо говорила она, глядя на посапывающую в кровати Настю. — Папа то, папа это. Хочет механта водить, когда вырастет. Уже книжки такие читает, в которых я ни слова не соображаю.

Юрий не сказал, что в этот момент в сердце его цвела гордость так, как никогда прежде.

— Умница она у нас, правда?

— Ты что, правда хочешь это допустить? — Наденька подняла взгляд. — Там же перегрузки, радиация, реакторы ещё эти. Это такие тренировки…

— Ты же видишь, какая она упрямая. Если она захочет, она всего на свете добьётся.

Наденька тяжело вздохнула в ответ на какие-то свои мысли, а рука крепче сжала руку мужа.

— Ну а у кого в детстве фантазии быть продавцом? — спросил Юрий слегка рассеянно. — Все дети мечтают о чём-то великом. Это совершенно нормально.

— Вообще-то я мечтала стать продавцом, — Наденька мягко ткнула мужа в нос пальцем. — А стала женой механтовода, и ещё через десяток лет стану ещё и матерью механтовода. Хоть самой бери и за баранку «Монолита» садись.

— Хочешь? Могу устроить…

— Всё, чего я хочу, это чтобы ты больше так далеко не уезжал. Чтобы ты видел, как Настюша растёт, чтобы с нами на море съездил хоть раз. Чтобы папе дачу построить помог.

— Ну а что поделать, родная? Долг у меня такой.

— Когда ты в следующий раз туда едешь?

— Через неделю.

Наденька ничего не сказала, но будь её молчание голосом, в этот момент оно бы надломилось. Юрий сам чувствовал, как больно ему стало на сердце при этих словах: неизвестно было, сколько ещё продлится эта треклятая стройка магистрали, и когда он снова увидит жену с дочкой. Но было в глубине его души кое-что ещё: потаённый, глубокий стыд за то, что втайне ему совсем не хочется ни строить дачу, ни отдыхать на море. В мирском быту можно ненадолго перевести дух, поиграть с дочкой, поцеловать жену… но только в мучительной жаре кабины «Монолита-5», таскающего тяжёлые рельсы, Юрий Сидоров чувствовал себя на своём месте. Там, где ревёт реактор, стонет металл, испаряется от нагрева влага на стальной броне, где порой теряешь сознание и после долгой работы рискуешь получить удар от гипертермии, — там его настоящее место и его настоящий дом.

И всё же, глядя на спящую в кровати дочку, уже видящую десятый сон и сжимающую во сне крохотные кулачки, он неясно чувствовал, что, возможно, есть и что-то ещё.

И пока оно у него было — он был за себя спокоен.

…Резкий телефонный звонок пронзил тишину квартиры, уже успевшей погрузиться в сумерки. Сидоров вздрогнул ото сна, чуть не поперхнувшись слюной, слегка закашлялся, потирая глаза, нашарил в темноте телефонную трубку и быстро снял её.

— Сидоров у аппарата.

Крохотная пауза — две-три секунды тишины — и Сидоров прекрасно понял, кто звонит, и сон как рукой сняло. Он опасался делать предположения, пока не послышался молодой женский голос:

— Привет, пап.

— Здравствуй, Настюша, — Сидоров приподнялся в кресле, уперев локти в колени. — Ничего, что я позвонил на полигон?

— Немного неудобно, но ничего. Как твои дела? Я слышала по новостям, «Монолит-5» куда-то на север перебросили. Ты сейчас там?

— Да… В Ивделе, с ним, — Сидоров бросил взгляд в окно. — Я жив-здоров. Правда, колени иногда ломит, но это возрастное.

— Ты бы к врачу обратился, может быть, артроз? Я слышала, у старых операторов такое бывает из-за…

— Всё нормально, сказал же. Я в порядке. Хожу без трости.

— Ладно, извини.

— У тебя у самой как дела, родная?

— Да как… — замялась Настя неуверенно. — Много всего произошло, пока мы… пока ты не звонил. Даже не знаю, с чего начать.

Сидоров прикусил губу, чувствуя, будто готов провалиться сквозь кресло и все девять этажей вниз до самой земли: то ли из-за стыда, то ли из-за предчувствия, что ему предстоит услышать что-то, что ему совсем не понравится.

— Ну, начни с чего-то важного? — предложил он неуверенно.

— Вадим неделю назад мне сделал предложение.

— Вадим, это который…

— Игнатьев, с физико-технического.

Сидоров припомнил этого щуплого неуверенного очкарика Вадима прежде всего по его неуверенному рукопожатию. Лет пять-шесть назад он хвостом ходил за Настей, постоянно обсуждал с ней какие-то инженерные вопросы, спорил с ней чуть ли не до хрипоты, а перед её отцом ощутимо сдавал и неуверенно мямлил. Из-за разницы в характерах большой симпатии между ними не возникло, но у Сидорова было слишком много дел, чтобы следить за ухажёрами его дочери, да и сама Настя строго всех от этого ограничивала.

А вот теперь хлюпик, видимо, набрался смелости.

— И ты…

— Я сказала «да».

— Неужели кого получше не…

— Пап, не начинай.

Сидоров поспешно замолк, прикусив язык.

— Ну и… когда у вас свадьба?

— Пока не решили: у меня учения… у него сессия и поступление на аспирантуру.

«Господи, он ещё и в профессора пойдёт… Совсем денег в семью приносить не будет, — машинально подумал Сидоров, потерев пальцами переносицу. — А детей как заводить? Неужели всё на ней? О чём она только думает?» Его начинало распирать изнутри скрипучее раздражение: опять молодёжь совсем не думает головой о своём будущем, живёт как бог на душу положит.

— Ещё я сдала пилотирование на «отлично», так что мне выделили своего «Пионера». Их всего пять серийников, их бюджетникам хотели раздать, но один достался мне. Вот сегодня «разнашивали» с ребятами часа три. Старшина заел, пока все мишени не разнесли.

— Три часа… — Сидоров припомнил свои первые тяжёлые тренировки на «Монолите». — Ты это… аккуратнее, гипертермию не заработай. Сколько у вас можно сидеть без выхода?

— В каком смысле?

— Ну… по перегреву. По перегрузкам.

Настя помолчала какое-то время.

— Пап… там, вроде как, компенсация. Ограничение только по вниманию пилота, пока не устанет. А кабина вообще не греется, если обогрев не включён для холодных условий.

«Ну игрушки, в самом деле игрушки», — мысленно вздохнул Сидоров. Ему казалось, что если кабина механта даже не нагревается — ни о какой мощи конструкции и речи быть не может, всё на пластиковых шарнирах и пластилине. И вновь пришлось прикусить язык, потому что он знал: если даст себе волю и начнёт ссориться с дочерью, разговор кончится очень быстро.

— Молодец ты, Настюша, — сказал он со вздохом, потирая лоб рукой. — Молодец… Мамка бы тобой гордилась. Кстати, мы тут с бригадой в устройстве «Монолита» копаемся, и с одним местным инженером зашёл разговор про контрольные узлы синхронизации…

— Та-ак.

— В общем, он всё болтает, что нам нужен какой-то «Оникс». Но я знать про такой не знаю. А ты же у нас разбираешься…

— Так ты только ради этого звонил?

— Нет, Насть, ты чего. Просто… к слову пришлось, раз об устройстве заговорили. Ну нет так нет…

Настя тяжело вздохнула в трубку.

— «Оникс» сейчас больше к космической сфере. Насколько я знаю, в механтов его не ставят… хотя вроде в НАСА пару «Титанов» уже в космос запускали, но неудачно. Тем не менее, когда я просматривала реестр доступных модулей для «Пионеров», я вроде в списках видела даже несколько моделей: «Оникс-Р5», «Оникс-U», ещё какой-то… Тебе точно он нужен?

— Ну да, да… — Сидоров сжал пальцами подлокотник кресла. — «Оникс» точно. Всё нигде его добыть не можем, чтобы хоть глянуть. В Ивделе, сама понимаешь, механтов не делают больше, и новых моделей не завозят.

— Но зачем он «Монолиту-5»?

— Насть, ну мне почём знать, кто этих инженеров разберёт? Я просто… поинтересоваться. Ты в этом больше меня разбираешься.

Они давно не виделись, но Сидоров знал куда давить: уже через пару секунд Настя разразилась небольшой лекцией:

— В общем, это что-то вроде компьютера, который координирует импульсы с фазами рабочего тела, мониторит аварийные параметры и регулирует стабильную подачу и объём энергии. Во время работы он снимает показания с контуров в реальном времени и пересчитывает синхру до того, как расхождение станет критическим. Чтоб ты понимал, его ставят в ядерные буксиры и автономные платформы. Они точно там «Монолит-5» чинят, а не шаттл?

Сидоров осознавал, что собирается поступить нечестно, почти что подло. Но убеждал себя: а что ещё остаётся, когда единственный выход буквально плывёт ему в руки?

— Там… неполадка обнаружилась в одном из ключевых узлов. Вроде, как я понял, как раз импульсы поступают неравномерно, из-за чего на выходе узел перегревается. Вот и потребовался «Оникс». Я думаю, что если не найдут, как исправить, то… оставят его здесь, да разберут на запчасти.

— Господи… — выдохнула Настя на том конце провода после недолгого молчания. — А с… с тобой что?

Сидоров горько усмехнулся.

— А кому я нужен без «Монолита».

— Но… Не могут же они просто так от него избавиться? Твой «Монолит» это ведь целая эпоха…

— Да им, Настюш, какая разница? Им же только деньги важны.

Между ними двумя могли возникать какие угодно недопонимания, ссоры и разные поколенческие разногласия, но что Настя никогда не отрицала и не обесценивала — это важность для отца механта, на которого он буквально положил всю жизнь и почти всё самое дорогое. Настя знала, что Сидоров любил их с мамой… но с возрастом поняла ещё и то, что для каждого оператора механт — это ещё одна «семья», ещё один дом, терять который невероятно больно. Никто не знал, что служило тому причиной, но каждый, кто хоть раз собственными усилиями, рычагами кнопками и тумблерами сдвигал с места неповоротливую громаду размером с девятиэтажный дом и управлял ей — каждый чувствовал с ней сильное, почти эфемерное родство.

— Ты сможешь… поспрашивать там? — неуверенно спросил Сидоров. — Если будут нужны деньги, то…

— Пап, — оборвала его Настя. — Не нужно. Я попробую… поискать. «Оникс», верно? Это точно?

— Да. Точно.

— Хорошо. Если что, я позвоню завтра после восьми вечера и сообщу тебе, что нашла. Так что будь на телефоне.

— Ладно… — выдохнул Сидоров слегка хрипло, сжимая и разжимая кулаки. — Спасибо, медвежонок.

Настя явно смутилась, хоть и ни слова не сказала — но он явственно это почувствовал через её молчание.

— У меня время кончается, пап. Когда увидимся?

Не «увидимся ли» — а именно «когда».

— Ну, тут с делами разберусь… Там, может, ближе к декабрю.

— К нам на свадьбу-то заглянешь?

— Не знаю, дочка. Не знаю.

Они надолго замолчали, не зная, как продолжить. Наконец, Настя вздохнула.

— Тогда… до завтра.

— До завтра, Настюша.

Сидоров положил трубку, глядя на собственное отражение в стекле окна, за котором медленно зажигались огоньки в вечернем Ивделе. Отражение казалось ему гораздо более недружелюбным, чем обычно. «Что же ты натворил? — спрашивало оно. — Этой груды металла вот-вот не станет, а ты всё равно приносишь ей всё новые и новые жертвы.»

«Никаких жертв не будет, — ответил Сидоров сам себе, поднимаясь с кресла и разминая затёкшую поясницу. — Ну посмотрит она там, ничего не найдёт… и всё, плакал наш РММ.»

Тогда можно будет сказать себе: я сделал всё что мог.

* * *

По пути к «Ивдельмашу» на следующий день Сидоров заскочил в крохотный местный магазинчик с безликим названием «Гастроном»; дородная коренастая продавщица с надутым подбородком продала ему бутылку коньяка неизвестной марки, да пакет пряников. Возле выхода кутались в тонкие куртки двое пропитых насквозь мужиков, один из которых попросил у Сидорова пять копеек. Тот покачал головой и поспешно удалился.

Заснеженный Ивдель не мог похвастаться большим количеством иллюминации, как большие города — фонари с двух сторон освещали лишь главную улицу, а на всех смежных горели через один только по одной стороне. И тем не менее, люди встречались: полувековые мужики, несущие домой пакеты с продуктами, или выходящие с завода работяги, группы детишек, что-то постоянно кричащие друг другу, какие-то парочки, изо всех сил греющие друг о друга руки и пуховики.

— Извините, уважаемый, — спросил Сидорова на остановке худой мужчина в тонких очках, — вы не знаете, пятьдесят седьмой автобус давно ли ушёл?

Сидоров качнул головой.

— Не местный, на автобусах не езжу.

— Ммм… ах, — почти горестно выдал мужчина, мгновенно потеряв интерес к Сидорову, и устремив взгляд куда-то в темноту дороги, где должен был появиться долгожданный автобус.

Он почти собрался продолжить путь, уже даже обогнул мужика, когда тот выдал в морозный воздух, в сущности ни к кому не обращаясь:

— Из-за этого механта весь транспорт коту под хвост…

Сидоров обернулся, остановившись.

— А механт-то тут при чём?

Человек снова посмотрел на него, опять вспомнив, что несколько секунд назад Сидоров существовал.

— Когда его пригнали, — с неудовольствием принялся объяснять он, — на остановке «Ивдельмаш» автобусы перестали останавливаться. Маршрут временно поменяли. Теперь они крюк делают, ходят как б… бог на душу положит. И непонятно, сколько это ещё продолжится. Одни от этих громадин проблемы.

— Ну-ка поуважительнее, товарищ, — Сидоров насупился, подступив к мужику. — Это тебе не «громадина». Раз пригнали его сюда — значит, так надо. Потерпите.

— А кому «надо»-то? — изумился мужичок, переминаясь от холода и дыша на руки. — Нас здесь никто не спрашивал, нужен он нам тут или нет. Пригнали — и всё, живите как хотите. А он, может, и не нужен…

— Ты, свинья неблагодарная, рот-то прикрой! — Сидоров сильно разозлился, подступив почти вплотную. — Да «Монолит» для таких как ты, дороги прокладывал! Завалы расчищал! Дома строил! В Афгане мы кровь проливали за таких, как ты!

— Дед, успокойся…

— И чтобы какой-то хлыщ тут из-за автобусов на него бочку гнал, когда это честь страны! — Мы страну на них строили, понимаешь? Защищали вас!..

— Да отстань ты! — мужик испуганно оттолкнул его, явно пожалев, что вообще заговорил. Это была последняя капля, после которой у Сидорова пелена застелила глаза.

— Ах ты!..

* * *

…Крики Клёнова и Разницкого глухо раздавались уже в коридоре завода. Сквозь шум цехов и крики ночной смены на них никто не обращал внимания, но Сидоров, прижимающий к глазу бутылку коньяка, всё равно поспешно захлопнул за собой дверь, оказавшись перед лестницей, ведущий в подвал. В проходе внизу горел свет и плясали тени — и эхо голосов гулко доносилось по коридору вверх, долетая до Сидорова.

— Я тебе СОТЫЙ РАЗ спрашиваю, ты по кой хер здесь дугу-то ослабил?! Ты хочешь, чтобы демпферы при импульсе расхерачило?! Ты знаешь, сколько эти амортизаторы стоят?!

— Не расхерачит их, это ж не твоё старьё сраное!!! Я не буду их затягивать, у меня винты только под эти разъёмы, да и держатся она нормально…

— Ты двадцатки с шайбой что ли, осёл, найти не можешь?! У тебя вон сколько хлама накидано, ну сделай по-человечески!

— Я, вмять, работаю в условиях дефицита, что есть под рукой, то и использую, дурья твоя башка!!!

— В голове у тебя «дефицит», дятел, ты мне все амортизаторы расхреначишь, она ни хрена не взлетит…

— А-ну замолкли оба! — гаркнул недовольный Сидоров, оказавшись на пороге мастерской.

Разницкий с Клёновым, стоящие по разные стороны подвешенного РММ, воззрились на него с удивлением. Наверное, вид у него был не лучший: Сидоров был в помятом пальто, с синяком под глазом, к которому прижимал холодную бутылку. Ещё и колени после спуска болели так, что лицо машинально морщилось.

— Ты что, Юра? — удивился Клёнов. — Подрался?

— Ага… Подрался, — мрачно крякнул Сидоров, ковыляя до ближайшего стула, чтобы перевести дух. Сел на него, бутылку коньяка поставил на чертежи. Перевёл взгляд на двух инженеров. Мельком оглядел Разницкого — тот был в чистой рабочей робе, но всё ещё со следами многолетнего запоя на лице.

— Вы что тут устроили? — спросил он резко.

Клёнов с Разницким переглянулись.

— Я тебя предупреждал, — начал Клёнов недовольно, с претензией. — Ему ничего не нравится!

— Конечно, не нравится! — подтвердил Разницкий язвительно. — Вы не РММ собираете, а чёрт-те-что! Ваш, вмять, студенческий эксперимент при всём желании не взлетит! Это хрень с маслом!

Клёнов сердито воззрился на него, приготовившись к тираде, но Сидоров заговорил первым:

— Ну-ка успокоились оба. Вопли на верхних этажах слышно. А если начальство завода узнает, что мы тут производим, хана всему нашему предприятию. Так что, если хотим, чтобы РММ взлетел, захлопните хлебальники и работайте сообща. Компромисс ищите.

— Какой компромисс, Сидоров? — изумился Разницкий, понизив голос. — Тут всё, что вы наворотили, надо переделывать.

Сидоров посмотрел на него в упор.

— Наша задача — чтобы РММ довёз «Монолит-5» до стратосферы и выше, не упав при этом. В верхних слоях произойдёт аварийный сброс энергии. Это не такая сложная задача для почти готового к полёту модуля, который изначально проектировался под механтов.

— Только вот даже с теми запчастями в наличии он не взлетал, а вы напичкали его хрен пойми чем. Почему вы эту хрень вместо «Томска» поставили?

— Да потому что твой «Томск» обосраный всё и срывал, — вздохнул Клёнов утомлённо. — Лоев же первым делом его заменил на ПП-4, который лучше держит режим при импульсной нагрузке.

— Много Лоев понимал!.. — упрямился Разницкий почти что оскорблённо. — У него там и корпус был другой, и материалы легче, и разгон происходил от ракетного топлива, а не от реактора «Монолита», это вообще другие расчёты, от РММ одно название!..

— И тем не менее, у него он…

— Клёнов прав, — снова перебил его Сидоров, прервав разгорающуюся перепалку. — Я понимаю, это твоё детище… Но имеем, что имеем. Нужно обходиться тем, что на руках, а не тем, что идеально подойдёт. У нас времени в обрез, прежде чем прибудет инженерная бригада и разберёт «Монолит-5». И тогда никакого салюта. А ты, — он перевёл взгляд на Клёнова, — постарайся к нему прислушаться. Александр стоял у истоков проекта, его слова не пустой звук. Да, перфекционизм… но я затем его и позвал, чтобы мы не подорвали всё к хренам ещё на старте. Договоритесь, чёрт бы вас подрал. Иначе ничего не получится.

Инженеры, не глядя друг на друга, неловко замолчали. Сидоров оглядывал их, но ни Клёнов, ни Разницкий, будто рассорившиеся дети, не хотели первыми начинать разговор.

Значит, снова придётся ему.

— Александр, расскажи, что конкретно сейчас не так с нашей операцией и конкретно угрожает её исполнению.

Разницкий какое-то время мысленно перебирал выражения, прежде чем с явным неудовольствием сказать:

— Если поставите нормальный синхронизирующий узел, то шансы взлететь и не взорваться… есть. Но есть также ряд серьёзных проблем, которые этот… кхм. Виталий в упор не видит.

— Поясни.

— Демпферные дуги нужно накрепко затянуть. Другими болтами, НОРМАЛЬНЫМИ, нужного диаметра, с шайбами и прочим, а не тяп-ляп. Это даже, сука, не так долго. За ваш преобразователь я не ручаюсь, я с такими не работал никогда, не знаю, вывезет ли он.

— Вывезет, — буркнул Клёнов коротко.

— Но главное, что меня беспокоит — это реактор, — продолжил Разницкий. — Я правильно понимаю, что вы намерены в условиях отсутствия нормального топлива запитать РММ от реактора напрямую? Оставив его внутри корпуса?

— Я, кажется, понимаю, к чему ты клонишь, — сказал Сидоров. — Но учитывая, что основной выброс энергии уйдёт вверх, он не должен нанести серьёзных разрушений…

— Взрыв, даже в верхних слоях стратосферы — это колоссальный, непрогнозируемый выброс радиации и топлива активной зоны, масштабы которого мне даже прикинуть сложно. Реактор нельзя взрывать. Это по-меньшей мере неблагоразумно… а по большей — крайне опасно.

Сидоров посмотрел на Клёнова.

— Ты так же считаешь? И молчал?

— Тебе было всё равно, — Клёнов пожал плечами. — Я и подумал, что ты с плеча рубишь. Но да… очевидно, будет нехорошо. Тем не менее, без реактора мы РММ никак не запитаем, и «Монолит» не взлетит.

— Есть третий вариант, — сказал Разницкий. — Обойтись без “салюта”.

— Как это?

— Мы можем снять все ограничения по тяге и тепловому режиму. «Монолит» слегка обгорит на подъёме из-за тепловых потоков и разреженной плазмы, но… но при правильной настройке контрольного узла он выйдет в открытый космос. И просто улетит очень-очень далеко от Земли. Да, мы всё ещё рискуем повредить какой-нибудь космический корабль или спутник, но формально мы решим потенциальную проблему: никакой радиации, никаких взрывов. И формально, мы даже не уничтожим «Монолит» полностью.

Сидоров после недолгих раздумий покивал.

— Мне нравится эта идея.

— Но это разве не усложнит задачу, которую ты в своё время и в обычном виде не решил? — встрял Клёнов. — Одно дело — минимально подготовить РММ ко взлёту, другое дело отправить его в сраный космос в один конец.

— Ну, частично усложнит, куда деваться, — согласился Разницкий. — Но мы хотя бы никому не навредим.

Клёнов обратил взгляд на молчащего Сидорова, потирающего подбитый глаз.

— Юра, ну скажи ты ему, что это долго.

— Долго, недолго, а Александр в чём-то прав. В реакторе же огромный запас мощности, а значит при корректной настройке он сможет поднять «Монолит» и отвезти его подальше от Земли.

— Главное, чтобы конструкция выдержала, — кивнул Разницкий.

Клёнов горестно вздохнул.

— Да чёрт с вами. Только время потеряем. Но дело ваше.

…В мастерской трое стариков решили распить принесённый коньяк за начало совместной работы. Пили, правда, не из рюмок, а из оловянных плашек, настоящего назначения которых Сидоров не знал. После двух-трёх порций Разницкий с Клёновым постепенно разговорились и даже вступили в спор по поводу различий «Потапова» и «Оникс».

— Ты мне мозги своими «ля-ля» не колупай, Виталя, — говорил старый инженер. — Я на «Потапове» сотни прогонов делал, причём не лабораторных, а под нагрузкой, с перегревом, с кривым питанием. Фазу он держит как надо.

— Так я не говорю, что совсем не держит, — не унимался Клёнов. — Он потому и держал, что там всё аналоговое и инерционное. Огромные окна синхры, задержки по полсекунды, всё на железе и масле. Там ошибке просто негде было разогнаться. К тому же, «Потапов» не умеет работать с быстрыми импульсами. Сам пошевели мозгами: его архитектура не видит пики, она берёт среднее значение. А РММ живёт на скачках: давление, тепло, поток — всё прыгает. «Оникс» их точно считывает и успевает отработать, пока контур не разнесло.

— «Видит» он… Зато ты не видишь, что у «Оникса» дорожки что волос, плотность — как в радиоприёмнике, только в сто раз хуже, один перегрев и получаешь белый шум. Тут нужна амплитуда, туды тебя в качель, чтобы фаза чётче ложилась…

Глядя на двух взрослых мужиков, которые даже бутылку выпивки не могли разделить без азартных инженерных дискуссий, Сидоров не встревал в разговор, а тихо себе смаковал принесённый коньяк. В устройстве РММ он в сравнении что с Разницким, что с Клёновым всё ещё ни черта не смыслил, но надеялся, что их яростное соперничество сможет поднять «Монолит» в воздух и унести подальше от земной орбиты, на территории которой он вот-вот будет объявлен ex-communicado (если этого, конечно, уже не произошло). Взгляд Сидорова упал на пустующее место в проводах и платах внутри корпуса модуля. Клёнов сказал, что «расчистил» место под установку «Оникс» и ждал, пока Сидоров его где-то достанет. Время поджимало, инженерная бригада наверняка уже собирала инструменты и подписывала бумаги на разбор.

Что-то ему эти партизанские «посиделки» напоминали… Покопавшись в памяти, Сидоров, неожиданно для себя, наткнулся на образ звёздного неба над Афганистаном.

…в тёмную синеву взлетали искры от костра, разожжённого на специально установленной треноге. «Монолит-5» вытянул и поднял высоко над землёй руку, на широкой ладони которой вокруг небольшого костерка сейчас расселись трое солдат, а кроме них — Юрий Сидоров и Джонатан Харрисон, оба в комбинезонах операторов.