От любви любви не ищут (гет)

Двадцать лет назад...

— Как это у тебя нет вечернего платья?!

Голос Акико с другой стороны провода звучал осуждающе. Ёко снисходительно улыбнулась.

— Дорогая, ты ведь знаешь мою ситуацию. Мне просто ни к чему праздничная одежда.

— Ничего не хочу слышать! Сейчас я приеду и привезу несколько своих платьев. Хоть одно, но должно тебе подойти.

Ёко положила замолчавший телефон на стол и обвела комнату задумчивым взглядом, задержав его на Сингониуме. За месяц цветок значительно подрос. Каждый раз, когда Ёко на него смотрела, возникали мысли о Дазае...

Акико приехала через час с целым ворохом платьев. После длительных возражений со стороны Ёко Ёсано одержала победу и заставила её надеть первый наряд.

После нескольких примерок Акико удовлетворённо произнесла:

— Вот! То, что нужно!

— Ты думаешь? — Ёко неуверенно посмотрела на своё отражение. Скромной девушке было непривычно видеть на себе фиолетовое платье с декольте и длиной сильно выше колен. — Мне кажется, это чуточку не моё...

— Глупости! — отмахнулась Акико. — Это с непривычки. Итак, едем в клуб!

Ёко впервые за всю свою жизнь оказалась в ночном клубе. Ей было некомфортно в коротком платье, с распущенными волосами находиться в одном помещении с полупьяной, веселящейся молодёжью, и только присутствие бойкой подруги не давало ей потеряться и захлебнуться в этом безумном водовороте.

— Эй, Ёсано, что за красавица рядом с тобой? — перекрикивая музыку, спросил какой-то парень.

— Не твоего ума дело, — Акико любезно улыбнулась. — Эта девушка не для тебя.

— Кто это? — тихо спросила Ёко.

— Обыкновенный мажор. Пьяница и балабол. Не стоит твоего внимания. Если хочешь устроить здесь свою личную жизнь, советуйся сначала со мной. Иначе можешь попасть в передрягу, — Акико поправила волосы. — Ну, потанцуем?

От громкой музыки у Ёко скоро начала болеть голова. Она подошла к барной стойке и попросила воды.

— Уж кого не ожидал увидеть в подобном месте, так это вас, — произнёс рядом чей-то негромкий голос.

Ёко повернулась в ту сторону, и в тот же миг её сердце на секунду замерло.

— Дазай...

Он был одет в деловой костюм чёрного цвета — наряд, немного не вписывающийся в атмосферу ночного клуба. Тонкая бледная рука держала бокал с виски; Дазай вертел его перед глазами, словно надеясь в янтарной жидкости найти ответ на какой-то важный вопрос.

— Вы отвратительно выглядите в этом платье, — внезапно сказал он.

От неожиданности Ёко чуть не выронила стакан с водой.

— Правда? — с ноткой разочарования в голосе спросила она. — Мне дала его Акико...

— Я видел его на ней однажды. Ей нормально. А на вас оно смотрится просто вульгарно.

— Неужели?

Ёко поёжилась. Крохотная искорка уверенности, подожжённая в её душе Акико, потухла от слов Дазая.

Он заметил её дискомфорт и снял с себя пиджак.

— Накиньте на плечи.

Она послушно приняла из его рук пиджак и буквально закуталась в него.

— Спасибо.

— Не за что, — его губы тронула полуулыбка.

— Ты куда пропала? — подлетела Акико. — Я же говорила: держись рядом со мной. Знаешь, сколько здесь ошивается уро...

Она замолчала, не закончив мысль.

— Дазай...

Если Ёко произнесла это имя с облегчением и скрытой радостью, то в голосе Акико не было ничего, кроме досады.

— Привет, — поздоровался он и сделал глоток виски.

С силой оторвав от него тяжёлый взгляд, Акико снова обратилась к Ёко:

— На самом деле я пришла сказать, что мне сейчас нужно уехать. Я вызываю такси, тебя тоже могу подбро...

— Нет, — мягко, но непреклонно сказала Ёко. — Я останусь. Езжай, Акико, не беспокойся за меня. Когда доберусь до дома, я тебе позвоню.

Рука Акико непроизвольно сжалась в кулак, но она спокойно ответила:

— Ладно. Пока.

Через несколько минут после её ухода Дазай поставил на стойку бокал, на дне которого плескался недопитый виски.

— Душно здесь.

— Да, — согласилась Ёко.

— Хотите прогуляться по набережной?

Он впервые за всё время их разговора посмотрел на неё. В его карих глазах отражались огни дискотеки, и всё же в них оставалась какая-то мучительная тоска...

Ёко приняла его предложение.

* * *

Ночь была непримиримо-чёрной, и только живые огни фонарей разгоняли тьму, давая людям возможность видеть друг друга. Дазай шёл по перилам, тем самым пугая Ёко до полусмерти.

— Дазай, спуститесь на землю, прошу вас! Вы можете упасть!

Он улыбался и шёл так спокойно, словно под его ногами была широкая мостовая. Ёко холодела, глядя на него, и в то же время любовалась. Он чуть расставил руки; ветер обдувал белую рубашку и красиво развевал на ветру пряди каштановых волос...

Внезапно нога Дазая подвернулась, и он зашатался на перилах, пытаясь удержать равновесие. Улыбка на его лице застыла жуткой маской. Ёко вскрикнула:

— Дазай!

Она схватила его за руки и помогла спрыгнуть на тротуар.

— Вы безумец! Что, если бы я не успела вас поймать?

Он улыбнулся как-то по-новому: мягко и почти ласково.

— Я вас напугал, Кусака-сан?

— Вы... шутите? Вы могли сорваться и погибнуть!

— Да, моя смерть доставила бы вам много ненужных проблем.

— При чём тут мои проблемы? Речь сейчас идёт о вашей жизни!

— Вот как? Вас волнует моя жизнь?

Он пристально, изучающе смотрел на неё. Прячась от его взгляда, она опустила голову и, не отдавая себе в том отчёта, положила руки ему на плечи.

— Вы дрожите, — заметила она. — Вам холодно. Возьмите пиджак...

Она потянулась к своим плечам, но он остановил её руки на полпути.

— Не надо, — мягко отказался он.

Она решилась снова посмотреть прямо на него. В карих глазах вспыхнули тёплые искорки. С его губ вдруг сорвалось:

— Вы меня любите?

Она медленно кивнула. Его губы тронула счастливая улыбка. Он осторожно, ещё не считая себя в полном праве на это, обнял её и наклонился к её лицу. Его поцелуй был мягок и нежен...

* * *

Домой Дазай вернулся только под утро; ему тут же пришлось давать отчёт перед родителями за долгое отсутствие. Сквозь безупречный макияж на лице Озаки всё-таки проглядывали следы бессонной ночи.

— Ты не отвечал на звонки, — тихо, сдерживая гнев, сказала она.

— Телефон разрядился.

— Нельзя было попросить у друзей?

— Друзей рядом не было, — пряча глаза, ответил Дазай.

— Ты был один?

Осаму глубоко вздохнул и храбро посмотрел в глаза матери.

— С девушкой. Мы гуляли по набережной.

Озаки ахнула. Она ожидала какого угодно ответа, но не такого. Тишину нарушил спустившийся из спальни Мори.

— Мы с ней знакомы?

— Нет, — неохотно ответил Дазай.

— Это нужно исправить, — Огай положил руку на плечо жены и улыбнулся. — Приглашай свою девушку в лучший ресторан сегодня же. Мы с мамой будем рады с ней познакомиться.

Осаму не поверил своим ушам.

— Ото-сан, вы уверены?

Не переставая улыбаться, Мори кивнул. Осаму внезапно стало не хватать воздуха. Привычный лёгкий трепет перед отцом теперь смешался со жгучей благодарностью. В последний раз Огай проявлял прямой интерес к жизни сына очень давно.

— Я... немного устал, — выдавил из себя Осаму. — Если вы позволите, я посплю пару часов.

Он поклонился отцу и матери и ушёл к себе.

Озаки как-то странно вздохнула и положила голову на плечо мужа, но через секунду подняла её снова.

— У меня плохое предчувствие...

— Таковое появляется у матери всегда, когда её сын начинает встречаться с девушкой, — спокойно сказал Мори, нежно касаясь кончиками пальцев её щеки.

Озаки устало мотнула головой.

— Откуда тебе знать, что и когда чувствует мать?

— Действительно, — с горечью согласился он. — Мне едва исполнилось одиннадцать, когда мы с отцом остались вдвоём...

Они замолчали; какое-то время тишину нарушал лишь ход настенных часов в гостиной. Мори приобнял жену.

— Я почти не спал... думал об Осаму...

— Почему не пришёл ко мне ждать его?

— Совестно было. Ведь ты пожертвовала своим сном, чтобы я набрался сил перед рабочим днём... Однако ты, видимо, считаешь меня эгоистом, способным спать в то время, пока сын пропадает неизвестно где.

— Нет, Огай, нет, — она сильнее прильнула к нему. — Я просто... хочу сделать как лучше для вас с Осаму... насколько могу...

— У тебя это хорошо получается, — Мори поцеловал её в лоб.

— Огай, ещё чуть-чуть простоим тут, и ты опоздаешь в офис, — голос Озаки обрёл бодрость. — Не позор ли для босса одной из крупнейших организаций Йокогамы?

Мори засмеялся и ещё раз поцеловал жену.

* * *

Ёко порхала по комнате, одной рукой держа у уха телефон, другой перебирая одежду в шкафу.

— У меня так мало платьев... Я нищенка!

— Так он ведь влюбился в тебя не из-за платья, — усмехнулся голос в трубке.

— Конечно, Федя, но его родители...

— ...они не должны быть помехой вашему счастью, — договорил за неё Фёдор и как-то странно вздохнул.

Через минуту Ёко снова заговорила:

— А что насчёт жёлтого кимоно? Я не буду похожа на канарейку?

— Ты будешь похожа на феечку, — ласково сказал Фёдор. — Слушай, у меня лекция уже начинается, пока.

— Пока-пока!

Ёко решила остановиться на бежевом кимоно с золотистыми узорами. Она уже надевала серьги, когда в дверь позвонили.

— Привет, — быстро заговорила Акико с порога, — можешь вернуть моё платье? Оно мне завтра понадобится... А ты чего так нарядилась?

— Привет, да, конечно, возьми, я его постирала, — Ёко протянула ей аккуратно сложенное фиолетовое платье. — Я? Ах... Сегодня у меня свидание с Дазаем и знакомство с его родителями.

Она покраснела и опустила счастливые глаза.

— Вот как, — потрясённо прошептала Акико. — А мне он ничего не говорил... Ладно, я пойду. До встречи.

* * *

С первых минут ужин проходил в напряжении. Ёко чувствовала на себе оценивающие взгляды родителей Дазая.

— Кем, вы сказали, работает ваш отец? — поинтересовалась Озаки.

— Я не говорила, — отозвалась Ёко. — Он был библиотекарем.

— Был? А сейчас?

— Сейчас он мёртв, — быстро ответила девушка. — И мать тоже. Уже давно.

Озаки извинилась и краем глаза посмотрела на Огая: почему он не участвует в разговоре? Мори выглядел задумчивым и слегка разочарованным.

За такой томительной беседой, разбавляемой робкими комментариями Дазая, прошло полчаса. Закончилась взаимная пытка неожиданно, и причиной тому стал официант, случайно проливший вино на кимоно Ёко.

— Я пойду, застираю, — быстро сказала она и чуть ли не бегом ушла в уборную.

— Я тоже отлучусь ненадолго, — подхватил Дазай и направился за ней.

В туалете никого не было, не считая выходившей девушки, с осуждением посмотревшей на Дазая. Ёко стояла перед раковиной и пыталась стереть пятно с юбки.

— Ты как?

— У меня тот же вопрос, — она подняла голову, и в зеркале отразились её грустные голубые глаза. — Я не пришлась им по вкусу, это понятно. Мне всё равно, но... Что с тобой?

— Я тебя не понимаю, — честно ответил он.

Она обернулась.

— Где твои шутки? Где тот огонёк в твоих глазах, который я так люблю? Дазай, рядом со своими родителями ты словно неживой. Нет, даже не так. Ты...

— Неполноценный? — с горькой усмешкой подсказал он. — Для меня это давно не секрет, Ёко. Что ж, добро пожаловать в мой мир!

Он насмешливо развёл руками.

— Здесь всё держится на одних приличиях, — серьёзно сказал он. — Нужно быть безупречным, чтобы никто не заметил грязь на душе и руках.

— Но тебе это ни к чему! — воскликнула Ёко. — В тебе есть столько хорошего, ты сам не знаешь! Не прячь это, будь собой.

Она коснулась его лица; он поймал её руку и прижал к своей щеке.

— Ты... уверена в этом? — запинаясь, спросил он. — Уверена, что хочешь... видеть меня настоящим... неприукрашенным?.. Ведь я могу оказаться не таким... каким ты хочешь меня видеть...

В его глазах было столько отчаяния, столько мольбы, что Ёко чуть отшатнулась. Но, опомнившись, она тут же бросилась ему на шею и стала гладить его по волосам.

— Я люблю тебя любым, слышишь? — шептала она. — Ты прекрасен таким, какой ты есть. Я не хочу, чтобы ты пытался измениться. Слышишь?

Он кивнул и зажмурился, боясь заплакать.

Спустя пять минут они вернулись к столику, но лишь для того, чтобы сообщить о том, что покидают ресторан.

— Ёко пригласила меня к себе, так что буду поздно. Не беспокойтесь обо мне, — он постарался выразить в своём прощальном поклоне, обращённом к родителям, как можно больше почтения, чтобы смягчить недовольство, которое наверняка у них вызвал.

— Сядь, — тихо сказал Мори жене, которая уже собралась побежать останавливать сына.

— Но, Огай...

— Всё нормально, — он поднёс к своим напряжённым губам бокал красного вина.

* * *

Мори не произнёс ни слова ни за оставшийся час, проведённый в ресторане, ни по пути домой. Озаки была вынуждена пока держать тяжесть в душе, оставленную сыном, при себе. Она знала, что мужу тоже нелегко, и не ошиблась: оказавшись дома, в гостиной с остывшим камином, Огай сбросил с себя пиджак, расслабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, снял тонкую резинку, которой собирал волосы в хвост, от чего те упали ему на лицо, и опустился на диван, сцепив руки в замок. Озаки встала у тёмного окна и стала терпеливо ждать, когда он заговорит.

— Всем своим однокурсницам, — хрипло начал Мори, — дочерям моих партнёров, богатым наследницам, он предпочёл нищую студентку...

Он провёл рукой по лбу, на котором выступил холодный пот.

— Дурак, — с полубезумной усмешкой процедил он. — Влюблённый дурак! Он даже не думает о том, что своими выходками подводит меня под монастырь!

— Эта девица опасна для Осаму, — сказала Озаки. — Тебе не кажется, что она появилась слишком вовремя? Слишком удобно? Она могла быть специально подослана нашему сыну. Для того, чтобы потом нас уничтожить...

Мори покачал головой.

— Нет... А впрочем, возможно... В любом случае, от неё необходимо избавиться. Иначе она спутает мне все карты...

— Лишить родного сына девушки, в которую он так отчаянно влюблён? — медленно, как во сне, проговорила Озаки, сама не веря сказанному, и повела плечами. — Жестоко.

— Думаешь, я этого не понимаю? — с нотой раздражения сказал Мори.

Он опустил глаза; взгляд его зацепился за белые перчатки, в которые были облачены его руки. Эти перчатки были своеобразной визитной карточкой Огая Мори: в них он был на каждой из деловых встреч и тех редких вечеров, на которые его приглашали. Все были твёрдо уверены, что белые перчатки — просто щегольство бизнесмена, недавно вставшего на ноги и желающего быть в центре внимания.

Вот только Огай Мори не любил быть в центре внимания. И перчатки лишь выполняли приписанную им функцию. Как люди в его компании. Как он сам.

В свете люстры он стянул перчатку со своей левой руки, открывая бледную с желтизной ладонь. Возле большого пальца — старый шрам. Случайно порезался скальпелем во время операции. Он тогда по заказу совершил "врачебную ошибку"...

Огай зажмурился и сжал голую ладонь в кулак.

— Я так хотел, чтобы нашего сына не касалась та грязь, в которой мы с тобой были двадцать лет назад, — отчаянным шёпотом сказал он. — Я хотел для него просто... покоя. И теперь я должен собственными руками нанести на его душе разрез, как на телах моих пациентов во времена врачебной практики... И откуда мне знать, что этот разрез потом не загноится?

Он запустил пальцы в волосы и вцепился в кожу головы. Озаки спросила:

— Мигрень?

— Да.

Она ушла в спальню и вернулась со стеклянным флаконом. Смочила руки одеколоном, мягко уложила голову мужа на спинку дивана и стала натирать его виски. Её движения были уверенными, отточенными, свидетельствующими о многолетней привычке.

Мори сидел, закрыв глаза, и молчал. Скользившие по вискам женские пальцы постепенно делали боль тише. Спустя какое-то время его дыхание постепенно выровнялось.

— Он сегодня звонил, — выдохнул он. — Требует вернуть долг в ближайшее время.

Тонкие пальцы с золотыми кольцами замерли на его висках.

— Тот человек? — в голосе Озаки было искреннее изумление. — Но ты же отплатил ему сполна теми убийствами, которые он тебя...

— Тише, — попросил Мори. — Прислуга услышит, — он вздохнул. — Да, всё верно. Только теперь ему на старости лет захотелось вернуть свои деньги с процентами.

— Ты не обязан платить! — горячо зашептала Озаки. — Вы тогда договаривались о другом...

Мори усмехнулся, поднял левую руку и не глядя дотронулся до лица жены.

— Наша сделка не защищена законом. А следовательно, он может диктовать условия. Если я не заплачу, все свидетельства моих преступлений всплывут наружу.

Озаки ахнула, схватила руку мужа и прижала её к своим губам, алым от помады.

— Этот человек — монстр!

Взгляд Мори был прикован к секундной стрелке настенных часов. Когда она достигла двенадцати, он проговорил:

— Он не больше монстр, чем я.

Озаки наклонилась к чёрным волосам Огая и поцеловала его в макушку.

— Ты прекрасно знаешь, почему ты таким стал, — спокойно произнесла она. Выдержав паузу, она спросила: — Ты уже придумал, где взять деньги?

— Я могу извлечь кое-что из семейного бюджета, но этого не хватит, — Мори нахмурился. — Если брать деньги из компании, придётся уволить добрую половину сотрудников. Я этого не хочу.

— А Ёсано? Он не согласится одолжить?

Огай слегка подался вперёд, вцепился в брошенную им самим перчатку и стал натягивать её на руку. Его слова звенели, как падающие монеты:

— Он согласен дать деньги даром, но только если взамен Осаму женится на Акико. Ёсано любит её, как родную дочь, и его обеспокоило недавнее наблюдение, что она тоскует из-за холодности нашего сына. Он поставил мне ультиматум: либо брак наших детей, либо я не получу ни йены.

Озаки медленно прошла вокруг дивана и села рядом с Мори.

— По твоему виду я могу судить, что ты уже подготовил план.

— Почти, — уклончиво ответил он. — Я прорабатывал его общие очертания, пока мы с тобой ехали из ресторана.

Озаки смотрела на ожесточившиеся черты лица своего мужа и видела в стальных глазах непоколебимую уверенность. Она понимала, что в этот вечер ей уже не представится возможность поцеловать его ещё раз...

 

Неделю спустя

Дазай открыл глаза. Осознание того, что он лежит в больничной палате, пришло довольно быстро. В уставшем мозгу ещё роились свежие воспоминания — Ёко, целующая Фёдора; отец, сообщающий о деньгах, за которые она бросила Осаму; горстка таблеток на трясущейся ладони...

В палате было сумрачно, горела одна-единственная настольная лампа. Дазай чувствовал тонкую иглу в своей вене. И ещё кто-то держал его за руку...

Это была женская рука, но не матери. Юная. Тёплая, согретая долгим прикосновением. Осаму расжал сухие губы:

— Ёко...

Тот, кто сидел возле него, пошевелился. Чужие ногти впились ему в ладонь. С небольшим усилием Осаму повернул голову на подушке.

Он впервые в жизни видел Акико растерянной. Её волосы были взлохмаченны, макияж почти стёрся (не от слёз ли?), а глаза смотрели с тревогой, почти заботой.

— Как ты? — едва слышно спросила она.

— Паршиво, — ещё слабым голосом произнёс Осаму. Он отвернулся и высвободил свою руку из руки Ёсано. — Я не хотел просыпаться.

— Ты чёртов эгоист! — яростно прошептала Акико. — Мы все боялись, что ты не придёшь в себя. Твоя мать часами не выходила из палаты, я недавно её сменила...

— А отец? — стеклянными глазами глядя в потолок, спросил он.

— Мори-сан?..

Акико замолчала. Женским чутьём она уловила, что между Осаму и его отцом произошло что-то неприятное, и поняла, что любой ответ на последний вопрос будет воспринят Дазаем в штыки.

— Уйди, Акико, — попросил он.

Она покачала головой.

— Прошу, — настаивал Осаму. — Я не хочу никого видеть.

— Нет, — она положила похолодевшую ладонь ему на лоб. — Я не могу оставить тебя в одиночестве. Спи. Утром ты успокоишься, поговоришь с родителями. Всё наладится.

Он вздохнул и послушно закрыл глаза. Сон навалился на него свинцовым одеялом.

* * *

— Слабак, — Мори не оскорблял, а констатировал факт.

Он стоял перед окном и, пальцами раздвигая решётку жалюзи, смотрел на дневной больничный двор.

— Я был чуть старше тебя, когда на мои плечи свалилась ответственность за компанию моего отца, — резким голосом говорил он, не глядя на сына. Каждая фраза падала, как удар хлыста. — Сказать, что мне было тяжело, — ничего не сказать. На меня со всех сторон давили долги, проблемы с недостатком сотрудников, экономический кризис. Каждый раз, возвращаясь из офиса поздно вечером, почти ночью, я испытывал страстное желание броситься в Накамуру. Но не делал этого, потому что дома меня ждали жена и ребёнок. Я терпел ради них. А ты наглотался таблеток из-за какой-то девчонки.

— Ото-сан, — срывающимся голосом ответил Осаму, — вы несправедливы. Я любил Ёко... Даже сейчас люблю... Я не могу жить без неё... У вас тогда была семья, поэтому вы не сдались, у меня никого нет...

— Никого?! — Мори обернулся. — Из сего сказанного выходит, что мы с матерью для тебя — никто?!

Он отошёл от окна и опустился на стул возле Осаму. Рука в белой перчатке тяжестью легла на плечо больного.

— Хочешь семью? — со зловещей улыбкой спросил он. — Хорошо. Женись на Акико, пусть она родит тебе ребёнка. Что за взгляд? У тебя есть другая кандидатура? Твоя Ёко сбежала с другим, когда перед носом замаячила толстая пачка денег.

— Замолчите, — сквозь зубы прорычал Осаму.

— Она не любила тебя, — Мори, видимо, вошёл во вкус. — А если и любила, её любовь продалась, как акция. В этом мире всё становится объектом купли-продажи, ты ещё не понял, мальчик?

— Замолчите! — сдавленно крикнул Осаму. Слёзы брызнули из его глаз, он зажмурился и отвернулся.

Мори убрал руку с его плеча. Лицо Огая выражало отвращение.

— Вот что, — спокойно начал он, — слушай внимательно. После твоей... выходки твоя психическая стабильность оставляет сомнения. Поэтому, когда тебя выпишут, ты пройдёшь курс лечения у психиатра...

— Что? — глаза Осаму в ужасе распахнулись. — Ото-сан, я не душевнобольной...

— Очень на это надеюсь, — серьёзно произнёс Мори. — В противном случае ты будешь остаток жизни лежать на точно такой же койке с той только разницей, что тебя будут к ней привязывать ремнями.

Осаму вздрогнул. Он понял, что отец не шутит. Мори наклонился и сдавил его запястье своей рукой, словно желая показать, как именно ремни будут его стягивать.

— Поверь, я этого не хочу, — тихо сказал он, приблизив своё лицо к лицу сына. — Ты, смею полагать, тоже. Так что ты обязан понаблюдаться у психиатра. Это понятно?

Осаму кивнул. Его широко раскрытые глаза смотрели на Мори со страхом.

— Дальше, — продолжил тот, — ты возобновишь учёбу, получишь диплом. После этого я возьму тебя в свою компанию.

— Вы хотите, чтобы я работал с вами? — тихо спросил Осаму.

— Не всю жизнь тебе дурака валять, — сказал Мори и встал. — Да, и подумай насчёт моего предложения о браке с Акико. Советую не затягивать с решением. До встречи, Дазай.

Уже когда он стоял в дверях, его окликнул взволнованный голос сына:

— Ото-сан, вы назвали меня Дазаем. Но почему? Вы всегда презирали это имя...

Мори обернулся, и на его лице мелькнула улыбка.

— Ты сам выдумал себе это прозвище и полюбил прятаться за ним. Я принимаю правила твоей игры.

Выйдя в коридор и плотно закрыв за собой дверь, Мори всё ещё держался за ручку. После разговора с сыном он чувствовал себя опустошённым.

— Хорошо, — прошептал он. — Можешь проклинать меня. Ты имеешь на это право...

— Вы в порядке? — обеспокоенно спросила проходившая мимо женщина.

Мори отпустил дверную ручку и обернулся.

— Да, со мной всё нормально.

Он поднял глаза и увидел перед собой главврача. Она тоже его узнала. За круглыми стёклами очков читалось сочувствие.

— Мори-сан, — произнесла она, — я вижу, что вам плохо. Ваш случай в моей практике далеко не первый. Я могу предложить вам хорошее успокоительное...

— Не стоит, — спокойно отказался Мори и понизил голос. — У меня есть одна просьба к вам и ко всему медперсоналу.

— Я вас слушаю.

— Следите за тем, чтобы мой сын не оставался один в палате ни на минуту. Если, конечно, у него нет посетителей. Я понимаю, насколько это непросто, поэтому...

Он быстро достал из бумажника купюру и незаметно вложил её в руку главврача. Она спрятала взятку в карман и кивнула.

— Будет сделано.

— Спасибо, — Мори вздохнул и прикрыл глаза. — Да, и ещё...

— Не переживайте, Мори-сан, — главврач понимающе улыбнулась. — Наша клиника обеспечивает конфиденциальнось.

— Отлично, — устало кивнул Мори и отошёл от двери палаты...