Дневник Гермионы (никогда_не) Малфой (гет)

4 сентября. Пятый курс

Хогвартс снова стал шумным, и я знала, что так будет, но знание, как выяснилось, не делает возвращение проще.

Коридоры наполнились голосами, лестницы ускорились, портреты спорят в полный голос, а Большой зал больше не кажется пустым и прозрачным. Всё вернулось на свои места, так, как и должно было.

Кроме меня.

Первый день прошёл быстро и сумбурно: новые расписания, знакомые лица, разговоры о лете, бесконечные «как ты?» и «ты загорела». Все говорят одновременно, будто боятся, что если замолчат, что-то важное исчезнет. Я отвечала автоматически, улыбалась в нужных местах и ловила себя на том, что всё время сравниваю — тогда и сейчас.

Я увидела его вечером, в общей гостиной. Это было неизбежно, я понимала это ещё по дороге сюда, но всё равно не была готова. Он стоял у камина, в форме, с привычно собранным видом. Вокруг него стояли несколько девчонок, смеющихся слишком громко и наклоняющихся ближе, чем нужно. Всё выглядело почти так же, как всегда. Почти.

Моей первой реакцией было не раздражение и не злость, а странное чувство несоответствия, будто кто-то слегка сдвинул деталь в давно известной схеме. Я знала, как он выглядит в школьной форме, знала его манеру держаться и говорить, знала, чего ожидать. Но вместе с этим знанием в голове существовал ещё один образ, августовский, тихий, небрежный, лишённый привычной демонстративности. И эти два образа не совпадали.

Я поймала себя на том, что смотрю дольше, чем следовало бы. И в какой-то совершенно неуместный момент меня накрыла мысль, почти физически ощутимая: я вдруг поняла, что хочу быть там, на их месте, рядом с ним. Мысль была настолько неожиданной, что я тут же отмахнулась от неё, как от назойливой мухи, даже не позволив ей оформиться во что-то осмысленное.

Это было глупо. И недопустимо. Я отвела взгляд и уткнулась в книгу, которую даже не помнила, как взяла с собой. Строки расплывались, слова не складывались в смысл, а внимание упрямо ускользало.

Рон что-то говорил о еде, о расписании, о том, как он рад вернуться. Гарри кивал и вставлял короткие комментарии. Я отвечала, но с задержкой, будто между вопросом и ответом появилось лишнее пространство, в котором мне приходилось проверять себя: ты здесь?

Я была здесь. Просто не полностью. Я заметила, что он тоже меня увидел, не сразу и мельком. Наши взгляды пересеклись на секунду, и в этой секунде было слишком много того, чего не должно было быть. Он кивнул и улыбнулся, почти незаметно. В этом кивке было слишком много августовской тишины для переполненной гостиной, слишком много «тебя» там, где должно быть «мы просто однокурсники».

Я отчётливо поняла, что лето никуда не исчезло. Оно не закончилось вместе с августом, не растворилось в шуме и форме. Я старалась вести себя привычно: думать о занятиях, о планах, о том, что впереди сложный год и мне нужно сосредоточиться. Всё это было правдой, но где-то на фоне упрямо звучала другая мысль, неудобная и навязчивая: я знаю его иначе. И это знание нельзя отменить.

Раньше Малфой был для меня набором деталей: фамилией, факультетом, манерой говорить. Теперь к этому набору добавились новые, которые не вписывались в общую картину: тишина, книги, чай, вечернее озеро, до боли в щеках смешащие шутки, сказанные не для публики.

Я не искала его взгляд, но всё равно знала, где он находится. Это раздражало. Я привыкла считать, что умею управлять своим вниманием, что могу решать, что важно, а что нет. Но, видимо, больше не умею.

Когда мы уходили, я снова почувствовала странное напряжение, будто оставляю что-то недосказанным, хотя мы даже не разговаривали. Как будто между нами есть разговор, который продолжается без слов. Будто мне надо попрощаться перед тем, как уйти.

Я не хочу делать из этого выводы. Возможно, со временем всё снова упростится, и август просто наложился на сентябрь, а мне нужно дать себе время. Но здесь, на этих страницах, я должна быть честной: вернуться к прежнему спокойствию не получилось.

И я не уверена, что это вообще возможно.