Дневник Гермионы (никогда_не) Малфой (гет)

Капли дождя стекают монотонно и ритмично, отбивая своё осеннее техно.

Я сижу на диване в гостиной, едва прикрыв глаза, потому что их режет бессердечный уличный фонарь, приглушенный лишь разводами воды на окне.

Я проснулась минут пять назад, но попытки уснуть провалились, так и не начавшись. Сон был настолько живой и ощутимый, что адреналин в крови бурлил и кипел, будто бы даже нарастая тем сильнее, чем больше я пыталась восстановить в голове картинку.

Наощупь вышла из спальни, аккуратно прикрыла дверь, и на секунду задумалась — куда теперь? На кухню идти опасно, потому что моя малышка Оливия взяла в привычку посреди ночи просыпаться и ходить за водой. Есть рабочий кабинет, но, кажется, вчера я оставила там такой беспорядок, что существует нехилая вероятность на что-то наступить или (еще хуже) уронить и разбить, тогда на этот ужасный звук сбежится вся моя семья. Я представила их милые испуганные лица и не смогла сдержать смешка, который в идеальной тишине показался раскатом грома. Так, надо что-то решать, сквозняк щекочет мои голые пятки, и я устремляюсь в гостиную.

И вот я сижу тут, укрытая пледом, с веками-шторами, опущенными на мои красные, еще не успевшие оклематься от компьютера, глаза.

Сердце предательски отдает "тук-тук-тук", гораздо более быстрый "тук", чем того требует мой замужний статус и 5 лет (уже второго) брака.

Я больше не могу сопротивляться, и твой образ из сна снова всплывает в голове.

Мы в каком-то двухэтажном доме, суетимся и собираемся на какую-то вечеринку? Мероприятие? Как жаль, что фантазия бросила мне лишь намеки, как голодной собаке одинокую кость.

Твои холодные глаза впиваются в мои через зеркало, и ты подходишь сзади, нежно хватаешь меня руками, сгребаешь в охапку и несешь в спальню, приговаривая что мы уже опаздываем. Я еле успела докрасить глаза, и все, о чем я думаю, это как бы так уложить волосы аккуратно и в то же время небрежно.

Правда? Это все, о чем у меня хватает времени подумать? Мерлин...

На мне какое-то шелковое платье темно-баклажанного цвета, ты же одет в брюки и такого же цвета рубашку, мы выглядим так стильно, как с обложки какой-то модной газетки «Ведьмин глянец».

Я редко когда в жизни выгляжу так красиво, и мой муж совершенно не выносит рубашки... а жаль, я в этом дуэте выгляжу просто сногсшибательно.

Ты берешь меня за руку, крутишь по моей оси, так что мое платье с тобой заигрывает, маня и переливаясь. В твоем взгляде столько обожания, что я на секунду теряюсь и просто замираю. Где-то внутри я знаю, что это сон, и мне совершенно не хочется уходить туда, куда мы по сюжету собираемся. Я бы осталась с тобой в этом двухэтажном доме с кучей дверей и комнат, с чудесной лестницей из темного дерева и твоими серыми глазами.

Но сон несет нас дальше, и вот мы выходим куда-то на улицу, и я, по какой-то причине, выхожу туда совершенно босиком. Ты, как настоящий джентльмен, бежишь обратно за моими туфлями, и твой силуэт тает за массивной дверью нашего дома. Конец.

Я снова прокручиваю в голове фрагмент с нашим мини-танцем, и по телу пробегает непроизвольная дрожь. Я все также сижу с закрытыми глазами, а твое лицо настолько отчетливо в моей голове, будто мы расстались вчера. Твоя улыбка, из-за которой хотелось мягким пледом скользить с кровати, твои небрежно расчесанные платиновые волосы, и голос, который жалит хуже тысячи пчел.

Прошло двадцать лет, двадцать (гр)ебаных лет, а стоит мне неудачно заснуть, как ты появляешься тут как тут, весь такой настоящий, сотканный из тысячи фрагментов воспоминаний, которые по идее должны были быть стерты окончательно, но продолжают жить на задворках памяти. Ладно, черт с этим сном, но тело... почему я до сих пор реагирую, даже на твой образ? Я ведь не видела тебя так давно, я даже не знаю, как ты выглядишь, и, честно говоря, мне не хотелось бы этого знать. Мне хватает сюрпризов подсознания.

Я резко распахиваю глаза, будто это может помочь вытолкнуть тебя обратно, туда, где тебе и положено быть. В прошлое. В категорию «больше не актуально».

Пустынная улица за окном выглядит до смешного спокойной, такой же, как и каждую ночь до этой. Я мельком гляжу на время: 4:50. Ничто не выдает, что внутри меня только что снова что-то сломалось.

Я делаю несколько медленных вдохов, считая про себя, как учила себя когда-то на восьмом курсе, после войны. Раз, два, три. Воздух входит, воздух выходит. Сердце, в конце концов, подстраивается под этот ритм. Тело — нет.

Самое обидное в этом даже не ты в моем сне, а то, с какой лёгкостью мой мозг достаёт тебя с самой дальней полки, будто ты не воспоминание, а закладка в книге, которую я просто давно не открывала.

Я сажусь ровнее, подтягиваю плед к плечам и вдруг ловлю себя на неожиданно ясной мысли: мне хочется перечитать мой школьный дневник.

Старинный чемодан стоит в кладовке, за коробками с сезонной одеждой и детскими игрушками, которые мы «когда-нибудь обязательно разберём». Я нахожу его почти на автомате, будто память сама ведёт меня за руку. Пальцы узнают замок раньше, чем голова успевает передумать. Щелчок звучит слишком громко, но так кажется только мне. Внутри лежат аккуратные стопки, перевязанные лентами. Почерк меняется от тетради к тетради: угловатый, торопливый, слишком старательный. Я хочу вернуться в прошлое и обнять эту девочку, она так хотела, чтобы все было идеально, но идеально получилось лишь облажаться.

Я беру первую попавшуюся тетрадь и долго держу её на коленях, не открывая. Вдруг ловлю себя на странном страхе, но не перед прошлым, а перед тем, что я могла себе тогда позволить написать. То, на что у меня сейчас не хватает ни дерзости, ни наивности.

Я хочу вспомнить всё до мельчайших подробностей, чтобы больше не просыпаться от твоего взгляда посреди ночи, будто я всё ещё что-то тебе должна.

1 сентября

Я решила начать вести дневник, потому что это самый логичный способ не сойти с ума.

Поездка в Хогвартс на поезде прошла… шумно. Я несколько раз проверила список заклинаний для первого курса, хотя прекрасно знала, что пока они нам не понадобятся. Но знание того, что я готова, почему-то совсем не помогало.

Больше всего меня пугает распределение, потому что результат от меня никак не зависит. Я боюсь, что Шляпа увидит во мне что-то, чего я сама ещё не знаю. Или, наоборот, не увидит ничего особенного. Это было бы хуже.

В какой-то момент я вышла в коридор поезда, чтобы пройтись и успокоиться. И тогда я его заметила. Он сидел в купе с ещё несколькими мальчиками. Я поймала его взгляд случайно, и он задержался на мне на долю секунды дольше, чем следовало.

Мне не понравилось, как он смотрел: оценивающе, будто уже решил, кто я такая. Люди, которые смотрят так, всегда оказываются неприятными. Логика подсказывает, что в этом нет исключений.

Позже я познакомилась с Гарри Поттером. Да, тем самым. Он оказался совсем не таким, как я ожидала: растерянным, вежливым и совершенно не заинтересованным в собственной известности. С ним был Рон Уизли. Они спорили о сладостях и карточках с волшебниками, и почему-то рядом с ними мне стало чуточку спокойнее.

Когда нас вели к Большому залу, я снова увидела того мальчика. Он стоял отдельно, с прямой спиной, и выглядел так, будто уже точно знает, куда попадёт. Когда назвали его имя (Драко Малфой), в голове возник образ одинокого белого дракона. Они обычно покрыты шипами и кусаются, и мне в равной степени хотелось держаться подальше и от дракона, и от Малфоя.

Распределение прошло… странно. Когда Шляпа коснулась моей головы, мне показалось, что она слишком долго молчит. Я успела подумать обо всём: о родителях, о книгах, о том, что я должна оказаться в правильном месте. Когда она наконец произнесла «Гриффиндор», я почувствовала чистое, почти физическое облегчение.

Гарри и Рон оказались там же. Малфой попал в Слизерин. Я не удивилась.

Сейчас, записывая всё это, я понимаю: он не сделал мне ничего плохого. Мы даже не разговаривали. Но есть люди, которые почему-то сразу становятся… заметными. Как неправильная формула в решении задачи. Ты ещё не знаешь, в чём ошибка, но уже уверен, что она есть.

Возможно, я просто устала. Завтра начнутся занятия, и я в невероятном предвкушении.

19 ноября. Второй курс

В Хогвартсе стало холодно, и дело не только в погоде. Все говорят шёпотом, даже те, кто обычно говорит слишком громко. Слухи расползаются быстрее, чем мы успеваем их опровергать, и каждый новый день начинается с вопроса: кто следующий.

Я — маглорождённая, я знаю это с детства. Раньше это слово казалось просто фактом, как цвет глаз или длина волос. Теперь оно звучит иначе, будто меня клеймили. Нас, ведь я не единственная.

Иногда я ловлю на себе осторожные взгляды, будто я могу быть опасной. Или, наоборот, слишком уязвимой, чтобы со мной связываться. Самое странное — я не всегда понимаю, чего в этих взглядах больше.

Я злюсь на однокурсников, на незнакомцев в коридорах, злюсь на себя за то, что вообще замечаю это. Неужели можно ненавидеть просто за факт чьего-то существования?

Гарри делает вид, что всё в порядке, но я вижу, как он напрягается, когда кто-то проходит мимо слишком близко. Рон злится открыто, кажется, это его способ справляться. Я же стараюсь думать и скать закономерности. Если я пойму логику происходящего, значит, смогу это остановить. Так ведь должно работать?

Иногда я думаю о Слизерине. О том, как легко некоторым делить мир на «правильных» и «ошибочных». Удивительно, как удобно ненавидеть, когда тебе дали готовое объяснение.

Я не боюсь за себя, или, по крайней мере, пытаюсь убедить себя в этом, но каждый раз, когда я слышу шаги за спиной, сердце всё равно сбивается с ритма. И это злит сильнее всего.

Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы было понятно: я не сделала ничего неправильного.

7 февраля. Третий курс

Я снова не спала нормально. Чем больше предметов, тем меньше времени. Чем меньше времени, тем больше я пытаюсь втиснуть в него ещё что-нибудь полезное.

Мне помогли, и маховик времени оказался изящным решением. Гениальное, если честно. Возможность быть сразу в двух местах — это именно то, чего мне всегда не хватало. Я стараюсь не думать о том, что это ненормально. Ненормальность — слишком растяжимое понятие для школы, где лестницы двигаются по собственному желанию.

Я много учусь, больше, чем раньше. Иногда мне кажется, что если я перестану, всё вокруг начнёт разваливаться. Поэтому я не перестаю, пока моя голова не станет размером с земной шар.

Гарри снова в опасности, как будто это его естественное состояние. Я стараюсь быть внимательной, следить за деталями, читать всё, что может быть хоть как-то полезно. Он делает вид, что всё под контролем, но я вижу — нет, я не могу не переживать. Так страшно, когда понимаешь, что знания не всегда спасают. Как будто бы это мое единственное оружие.

Рон временами меня ужасно раздражает. Он шумный, несобранный и слишком легко относится к вещам, которые мне кажутся важными. Мы часто спорим, иногда без причины. Я знаю, что он не со зла, и всё равно резко реагирую. Возможно, что меня раздражает не он, а то, как легко ему удаётся не думать обо всём сразу.

Мне все ещё снится прошлый год. Это не то, что забывается, но я учусь с ним жить. Это и есть взросление? Мне бы хотелось, чтобы оно происходило как-нибудь мягче, но меня никто не спрашивает.

22 апреля. Третий курс

Сегодня я поймала себя на мысли, что считаю не дни, а часы. Сколько осталось до следующего урока. Сколько до сна.

Я всё ещё успеваю везде (формально), я существую сразу в нескольких версиях себя, и ни одна из них не чувствует себя полностью настоящей. В одной я отвечаю у доски. В другой спорю с Роном. В третьей слежу за Гарри, чтобы он снова не решил, что справится со всем в одиночку.

Рон сегодня снова пошутил не вовремя. Я резко ответила. Он обиделся. Потом мы оба сделали вид, что ничего не произошло. Это стало нашей привычкой: не разбираться, а откладывать. Я не уверена, что это правильно, но пока работает. Иногда я думаю, что он мне нравится, но чаще — что он меня ужасно утомляет.

Скорее всего, и то и другое правда.

С Гарри всё сложнее. Я постоянно чувствую ответственность, которую он, кажется, на себя не брал. Мне хочется защитить его от всего: от опасностей, от глупых решений, от самого себя. Это глупо. Я знаю.

В такие моменты я особенно много читаю. Книги не требуют от тебя ничего, кроме внимания. Я ловлю себя на странном желании: чтобы хоть что-нибудь было простым. Одно решение. Один правильный ответ. Без поправок и исключений. Но, кажется, жизнь не очень уважает такие просьбы. Я всё ещё уверена, что делаю всё правильно, просто иногда быть правой — ужасно утомительно.

25 декабря. Четвёртый курс

Я думала, что Бал Йоля — это просто событие. Формальность. Красивая декорация для чужих историй. Оказалось, я ошибалась.

Когда Виктор пригласил меня, я несколько секунд просто смотрела на него, не сразу поняв смысл слов. В голове автоматически перебирались варианты: он оговорился, он имел в виду кого-то другого, он пошутил. Я слишком хорошо знаю статистику, чтобы поверить в обратное с первого раза. Но он спокойно стоял и ждал ответа. Так, будто мой отказ был бы неожиданностью. Я согласилась, и только потом осознала, что улыбаюсь.

До сегодняшнего дня я почти не думала о мальчишках. Не в том смысле, в каком, кажется, думают о них другие. Они существовали где-то рядом как друзья, как однокурсники, как источник раздражения или споров. Но не как нечто, требующее внимания. Не как тема для размышлений. Мне всегда казалось, что на это просто нет времени. Или что это не для меня. А сегодня было ощущение, будто я проснулась в чужой версии себя, случайно заглянула не в ту дверь, просто вдруг заметила то, что раньше проходило мимо.

Подготовка к балу оказалась странным опытом. Я никогда не относилась к внешности как к чему-то значимому. Она всегда была вторичной после знаний, книжек, заклинаний, правильных ответов. Но в этот раз всё было иначе. Платье, причёска, туфли, каждая деталь вдруг перестала быть пустяком. Я ловила себя на том, что мне интересно, как я выгляжу, не с точки зрения «достаточно ли прилично», а с вопросом: нравлюсь ли я себе.

Перед выходом я задержалась у зеркала дольше, чем следовало: девочка в отражении была… другой, даже я это видела. Я выпрямила спину, поправила прядь волос и неожиданно подумала, что выгляжу красиво. Та блин, чертовски красиво. Эта мысль не вызвала незнакомый тихий, почти головокружительный восторг.

В зале было светло и шумно, и всё казалось слегка нереальным, но когда заиграла музыка и Виктор протянул мне руку, ощущение изменилось. Я вышла на танец, и внезапно поняла, что не хочу исчезнуть. Не хочу спрятаться. Я хочу, чтобы меня видели.

Мы двигались медленно, и в этом было что-то удивительно правильное. Я не думала о шагах, не анализировала выражение лиц вокруг. Я просто позволила себе быть частью этого вечера. Впервые я ловила на себе взгляды, чужие заинтересованные взгляды, и мне это нравилось. Оказывается, я тоже могу быть объектом чьего-то внимания. И это не отвлекает от меня настоящей.

Рон выглядел ошеломлённым, Гарри — растерянным, мне стало смешно, и я постаралась скрыть улыбку, заговорив с Виктором о чем-то другом (не помню уже). И в этот момент я вдруг поняла, что мне не нужно их объяснение или одобрение. Ничье. Сегодня я им ничего не должна.

Виктор был внимателен и сдержан, и я увидела восхищение в его глазах. Это сводило меня с ума, неужели это все реально? Это все я? Когда всё закончилось и я вернулась в спальню, сердце всё ещё билось слишком быстро. Платье шуршало в тишине, и мне не хотелось его снимать, будто вместе с ним исчезнет это новое, странное ощущение.

Я снова посмотрела в зеркало и подумала, что, возможно, дело не в мальчишках. Этот вечер я запомню на всю жизнь. Потому что иногда ты просыпаешься, и мир остаётся тем же, а ты в нём вдруг немного другая.

18 августа. Почти пятый курс

Хогвартс в августе совсем другой. Я знала это теоретически, но не была готова к тому, насколько он пустой на самом деле. Без голосов, без спешки, без привычного шума. Лестницы двигаются лениво, как будто им тоже некуда торопиться. Портреты переговариваются вполголоса, а некоторые и вовсе делают вид, что спят. Даже воздух здесь кажется более прозрачным.

Я вернулась раньше "ради учебы", кто бы мог подумать. В библиотеке есть несколько разделов, к которым мне редко удаётся подобраться во время учебного года, и в целом так много всего, к чему не прикасалась моя рука. Профессор Дамблдор не возражал, родители тоже.

На самом деле мне просто хотелось побыть одной.

Первые дни я почти ни с кем не пересекалась. Пара старшекурсников, дежурные преподаватели, домовые эльфы, которые смотрят с сочувствием, будто понимают больше, чем принято. Я вставала рано, завтракала в почти пустом Большом зале и уходила в библиотеку. Там было прохладно и спокойно. Я работала по несколько часов подряд, делая заметки, выписывая конспекты, иногда просто читая без цели. Это было похоже на возвращение к себе.

Я не ожидала увидеть его. В тот день я вышла из библиотеки ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, и свет в коридорах становился мягче. Я услышала шаги, и машинально приготовилась свернуть за угол, чтобы не начинать неловкий разговор. Но когда я подняла глаза, было уже поздно.

Малфой. Он выглядел… иначе. Не в смысле внешности, всё то же самодовольное выражение лица, но в нём не было привычной напряжённости. Он выглядел по-домашнему уютно в шортах и (запачканной чем-то? или мне показалось) оранжево-белой футболке.

Мы остановились почти одновременно.

— Ты тоже здесь, — утвердительно-вопросительно пропел он.

Я кивнула, чувствуя себя странно застигнутой врасплох.

— Библиотека, — сказала я зачем-то. Как будто он требовал объяснений.

— А я подумал, кокс и виски, — ответил он с тем самым тоном, который обычно раздражает, и усмехнулся, продолжая сверлить меня глазами.

На этом разговор мог бы закончиться. И, вероятно, должен был. Но вместо этого мы почему-то пошли в одну сторону.

Я не помню, кто заговорил первым во второй раз. Кажется, он спросил, какие разделы открыты. Или я сказала, что восточное крыло почти пустое. Разговор был ни о чём, и от этого поддерживался легко. Мы шли рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии, которое подчёркивает неприязнь.

Потом это стало повторяться.

Мы пересекались утром у входа в Большой зал. Иногда днём в библиотеке, но чаще вечером в коридорах, где окна выходят в сторону озера. Никто из нас не задавал лишних вопросов. Мы не обсуждали, почему он здесь. Он не спрашивал, почему я тут или там. Это негласное соглашение казалось важным: не трогать то, что может разрушить хрупкое равновесие.

Он приходил в библиотеку не за теми книгами, что я ожидала. Не заклинания, не политика, не что-то очевидное. Я видела у него в руках историю, архитектуру и много художки. Несколько раз я ловила себя на том, что мне хочется спросить: интересно? Но я не спрашивала. Вместо этого мы обменивались короткими фразами: «как день прошёл?», «нормально», «а у тебя?», «скорей бы ужин».

Иногда мы сидели молча. Долго. Я читала, он делал пометки на полях. И в этом молчании не было напряжения, оно не требовало заполнить себя чем-то, это было самым странным. Я привыкла к тому, что рядом со мной либо разговаривают, либо спорят. Либо ожидают реакции. С ним ничего не требовалось, на удивление он не пытался произвести впечатление, не проверял меня, не пытался задеть. Просто… был.

Однажды вечером мы сидели у окна в пустой аудитории: я читала, он смотрел куда-то за стекло. Озеро в сумерках выглядело тёмным и неподвижным. Он сказал, не поворачиваясь:

— Здесь так хорошо.

Я согласилась. И только потом подумала, что, может, он не про место?

После этого мы стали иногда пить чай вместе. Ничего особенного: просто кружки, которые кто-то оставил в комнате, горячая вода и пакетики с травами. Мы не делали из этого озвученный вслух ритуал, но если я видела, что он уже сидит у окна, я приносила две кружки. Если он приходил первым — чай уже ждал меня.

Мы говорили о книгах. О Хогвартсе. О том, как странно слышать собственные шаги в пустых коридорах. Иногда о детстве, но без подробностей. Он рассказывал мало и осторожно, но много шутил, и мой смех разносился по коридору. Я же будто бы совсем разучилась рассказывать истории о своей жизни, и включила режим слушателя. Это было похоже на хождение по тонкому льду, который, к счастью, не трескался.

Я не знаю, в какой момент это стало привычкой. Знанием под кожей, что если я иду в библиотеку в определённое время, он небрежно будет там.

Это должно было насторожить.

Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь, когда он делает язвительное замечание о каком-нибудь авторе. Или что мне нравится, как он слушает, не перебивая, но и не соглашаясь автоматически. Он задавал вопросы, будто ему и правда было интересно. Или же это все от скуки?

Однажды он сказал, что я читаю слишком быстро, не понимая при этом суть. Я возмутилась. Он предложил доказать. Мы спорили почти час, привлекая цитаты и примеры, пока не поняли, что оба получаем от этого странное удовольствие.

Это было… легко. И это пугало.

Я всё время ждала, что что-то пойдёт не так. Что он скажет что-то резкое. Что всплывёт всё то, что обычно стоит между нами, между факультетами, между впитанной с воздухом разницей, контрастом, белым и черным. Но дни шли, а ничего не происходило. Мы просто существовали в этом августе, как будто он был вырван из общего хода времени.

Я не думала о том, что будет дальше. Нам не нужно было планировать. Сентябрь казался чем-то далёким и почти нереальным.

В один из вечеров, когда солнце уже почти село, он сказал:

— Мне странно думать, что скоро здесь снова станет шумно.

Я кивнула.

— Жаль, — добавил он после паузы.

Я не ответила, всеми силами сдерживаясь от того, чтобы оторваться вглядом от окна и посмотреть ему в глаза. Я боялась спугнуть этот момент, в которой он был искренним (?), честным (?), или же мне просто это показалось.

Это лето не должно было значить ничего, и именно поэтому оно стало значить так много.

4 сентября. Пятый курс

Хогвартс снова стал шумным, и я знала, что так будет, но знание, как выяснилось, не делает возвращение проще.

Коридоры наполнились голосами, лестницы ускорились, портреты спорят в полный голос, а Большой зал больше не кажется пустым и прозрачным. Всё вернулось на свои места, так, как и должно было.

Кроме меня.

Первый день прошёл быстро и сумбурно: новые расписания, знакомые лица, разговоры о лете, бесконечные «как ты?» и «ты загорела». Все говорят одновременно, будто боятся, что если замолчат, что-то важное исчезнет. Я отвечала автоматически, улыбалась в нужных местах и ловила себя на том, что всё время сравниваю — тогда и сейчас.

Я увидела его вечером, в общей гостиной. Это было неизбежно, я понимала это ещё по дороге сюда, но всё равно не была готова. Он стоял у камина, в форме, с привычно собранным видом. Вокруг него стояли несколько девчонок, смеющихся слишком громко и наклоняющихся ближе, чем нужно. Всё выглядело почти так же, как всегда. Почти.

Моей первой реакцией было не раздражение и не злость, а странное чувство несоответствия, будто кто-то слегка сдвинул деталь в давно известной схеме. Я знала, как он выглядит в школьной форме, знала его манеру держаться и говорить, знала, чего ожидать. Но вместе с этим знанием в голове существовал ещё один образ, августовский, тихий, небрежный, лишённый привычной демонстративности. И эти два образа не совпадали.

Я поймала себя на том, что смотрю дольше, чем следовало бы. И в какой-то совершенно неуместный момент меня накрыла мысль, почти физически ощутимая: я вдруг поняла, что хочу быть там, на их месте, рядом с ним. Мысль была настолько неожиданной, что я тут же отмахнулась от неё, как от назойливой мухи, даже не позволив ей оформиться во что-то осмысленное.

Это было глупо. И недопустимо. Я отвела взгляд и уткнулась в книгу, которую даже не помнила, как взяла с собой. Строки расплывались, слова не складывались в смысл, а внимание упрямо ускользало.

Рон что-то говорил о еде, о расписании, о том, как он рад вернуться. Гарри кивал и вставлял короткие комментарии. Я отвечала, но с задержкой, будто между вопросом и ответом появилось лишнее пространство, в котором мне приходилось проверять себя: ты здесь?

Я была здесь. Просто не полностью. Я заметила, что он тоже меня увидел, не сразу и мельком. Наши взгляды пересеклись на секунду, и в этой секунде было слишком много того, чего не должно было быть. Он кивнул и улыбнулся, почти незаметно. В этом кивке было слишком много августовской тишины для переполненной гостиной, слишком много «тебя» там, где должно быть «мы просто однокурсники».

Я отчётливо поняла, что лето никуда не исчезло. Оно не закончилось вместе с августом, не растворилось в шуме и форме. Я старалась вести себя привычно: думать о занятиях, о планах, о том, что впереди сложный год и мне нужно сосредоточиться. Всё это было правдой, но где-то на фоне упрямо звучала другая мысль, неудобная и навязчивая: я знаю его иначе. И это знание нельзя отменить.

Раньше Малфой был для меня набором деталей: фамилией, факультетом, манерой говорить. Теперь к этому набору добавились новые, которые не вписывались в общую картину: тишина, книги, чай, вечернее озеро, до боли в щеках смешащие шутки, сказанные не для публики.

Я не искала его взгляд, но всё равно знала, где он находится. Это раздражало. Я привыкла считать, что умею управлять своим вниманием, что могу решать, что важно, а что нет. Но, видимо, больше не умею.

Когда мы уходили, я снова почувствовала странное напряжение, будто оставляю что-то недосказанным, хотя мы даже не разговаривали. Как будто между нами есть разговор, который продолжается без слов. Будто мне надо попрощаться перед тем, как уйти.

Я не хочу делать из этого выводы. Возможно, со временем всё снова упростится, и август просто наложился на сентябрь, а мне нужно дать себе время. Но здесь, на этих страницах, я должна быть честной: вернуться к прежнему спокойствию не получилось.

И я не уверена, что это вообще возможно.

19 октября. Пятый курс

Выходные в Хогвартсе всегда ощущаются странно. В них слишком много свободного времени и слишком мало оправданий, чтобы не думать. Большинство уходит в Хогсмид, в лес, куда угодно, лишь бы сменить декорации. Школа в эти дни будто выдыхает, но не так, как в августе: здесь всё ещё слишком много людей и слишком много глаз.

Я собиралась провести субботу в библиотеке. Я даже успела убедить себя, что это исключительно из-за эссе по древним рунам, а не потому, что мне хотелось избежать случайных встреч.

Как обычно, это не сработало.

Я увидела его в коридоре у лестниц, ведущих к западному крылу. Он выглядел так, будто уже давно здесь, с той самой небрежностью, которая почему-то появлялась у него, когда он не чувствовал себя на виду. Он заметил меня сразу, и на секунду мне показалось, что он ждал меня.

Глупости.

— Не хочешь прогуляться? — спросил он так, словно это была самая обычная вещь на свете.

Я не ответила сразу. В голове почти автоматически возник список причин, почему это плохая идея: выходные, пустые коридоры, кто-то обязательно увидит, обязательно сделает выводы, обязательно расскажет. Слишком много «обязательно» для одного простого вопроса.

— У меня уже планы, — сказала я наконец, слишком быстро, словно боялась, что если задержусь ещё на секунду, ответ будет другим. — Сегодня… не лучшая идея.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись, но не стал настаивать.

— Как знаешь, — ответил он, разворачиваясь. — Я буду у озера. Если передумаешь.

Я кивнула и пошла дальше, чувствуя одновременно облегчение и раздражение, на себя, на собственную осторожность и на то, что снова позволила страху решить за меня.

В библиотеке было тихо, настолько тихо, что любой звук казался слишком громким. Я разложила книги, открыла тетрадь и попыталась сосредоточиться, но получалось плохо. Мысли снова и снова возвращались к коридору, к его голосу, к этому простому «прогуляться», которое почему-то продолжало звучать в голове.

Я убеждала себя, что поступила правильно, что мне не нужно давать повод для разговоров, что я не обязана объяснять свои решения кому бы то ни было. Логика была безупречной, но покоя она не приносила.

Я не знаю, в какой именно момент решила написать ему. Возможно, когда поймала себя на том, что уже в третий раз за десять минут смотрю на вход в библиотеку. Возможно, когда осознала, что мне не хочется, чтобы этот разговор так и остался незаконченным.

Я нашла его в списке контактов и несколько секунд смотрела на пустое поле для сообщения, прежде чем написать:

— Ты у озера?

Ответ пришёл почти сразу.

— Да. Ты всё-таки передумала?

— Нет. Просто спрашиваю.

— Разочарован.

— Переживёшь.

— Скорее всего.

На этом можно было остановиться, и, вероятно, стоило. Но вместо этого я написала:

— Мы погуляем, обязательно, просто в другой раз.

После этого разговор изменился, сообщения стали длиннее. Мы говорили о пустяках: о погоде, о том, как осенью меняется озеро, о книгах, которые раздражают сильнее всего. Он пожаловался на автора, который, по его словам, слишком любит собственный голос, и я не удержалась от спора. Это оказалось неожиданно легко — спорить так, не видя его лица и не думая о том, кто может пройти мимо. Слова приходили быстрее, чем обычно, и мне не нужно было следить за интонацией или выражением лица. Я просто писала.

В какой-то момент я поняла, что улыбаюсь, экран светился в полумраке библиотеки, и каждое новое сообщение вызывало странное, тёплое ощущение, будто между нами нет расстояния.

Он написал:

— Знаешь, ты гораздо разговорчивее, когда тебя никто не видит.

— Знаю. Я совсем не болтушка, увы.

— А я думал, ты просто мне не доверяешь.

Эта фраза задержалась в голове дольше остальных.

— Возможно, и это тоже.

Он не отвечал несколько минут. Я уже собиралась закрыть мессенджер и вернуться к книге, когда пришло новое сообщение.

— Мне нравится, что ты сама мне написала.

— Ой, та иди ты.

— Уже давно пошёл.

Я отложила телефон и закрыла глаза. Сердце билось чуть быстрее, чем следовало бы из-за переписки о книгах и погоде. Я напомнила себе, что это всего лишь разговор. И всё же, когда я снова взяла телефон в руки, мне пришло в голову, что я выбрала не самый безопасный вариант. Отказаться от прогулки было разумно. Написать ему — нет, но я всё равно это сделала. И, кажется, не жалею.

2 ноября. Пятый курс

Иногда меня удивляет не то, что происходит, а с кем.

Сегодня после занятий Джинни вернулась с тренировки в приподнятом настроении, редкое состояние, когда она говорит быстро, смеётся громко и не пытается казаться сдержаннее, чем есть. Она бросила сумку у кресла, стянула перчатки и почти сразу начала рассказывать, даже не спросив, слушаю ли я.

Оказалось, на тренировке её с кем-то поставили в пару. Решение тренера, ничего личного, просто совпадение позиций и нехватка людей. Я кивала, рассеянно раскладывая книги, пока она, размахивая руками, объясняла, как неожиданно хорошо у них получилось.

— Он быстрый, — сказала она с таким выражением, будто это открытие. — И думает на поле быстро. Мы почти не переговаривались, но всё как-то… сложилось на удивление отлично.

Я машинально отметила это как интересный, но не особенно важный факт. Квиддич это территория Джинни, и я давно перестала удивляться её умению находить общий язык с кем угодно, особенно там, где правила просты и понятны.

— Я позвала его вечером посидеть у нас, — добавила она уже между делом, как будто речь шла о ком-то совершенно нейтральном.

Я подняла голову слишком резко.

— Кого? — переспросила я, так и не поняв, к чему весь этот монолог.

— Малфоя, — спокойно повторила Джинни. — Он согласился. Сказал, что давно хотел посмотреть, как выглядит гостиная Гриффиндора без вечного напряжения.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла подходящих слов. Джинни, заметив моё выражение лица, усмехнулась.

— Расслабься. Это просто посидеть, выпьем по кружке пива. Он не так уж плох, как кажется.

Просто посидеть — это, конечно, многое объясняло.

Когда вечером я зашла в гостиную, там уже было шумно. Кто-то играл в карты, кто-то спорил о расписании, кто-то просто лежал у камина. И среди всего этого Джинни, устроившаяся на подлокотнике кресла, и он, сидящий рядом с таким видом, будто бы бывал здесь всегда.

На секунду мне показалось, что я ошиблась комнатой. Он выглядел непринуждённо, слишком непринуждённо для человека, у которого с первого курса не ладились отношения ни с кем, кроме слизеринцев. Смеялся, что-то рассказывал, а Джинни перебивала его, не из вежливости, а потому что могла себе это позволить. Они выглядели… естественно. Как люди, у которых нет предыстории.

Я остановилась у входа, пытаясь понять, что именно меня так смущает. Не его присутствие (хотя, это тоже), но еще больше контекст. Гриффиндорская гостиная. Джинни. Драко. Я.

Он заметил меня сразу. Джинни дернулась что-то сказать в мою сторону, но он выпалил первым.

— О, мы уже знакомы, — подмигнув мне, он саркастически кинул словами в сторону Джинни.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Мы учимся в одной школе, — передразнила я слишком быстро, делая вид, что не понимаю подтекста. — Было бы странно, если бы нет.

Он приподнял бровь, но не стал настаивать.

— Вот видишь, — сказал он Джинни. — Мир тесен.

Я тут же сменила тему, спросив о тренировке, о том, кто ещё играл и как всё прошло. Джинни охотно подхватила разговор, и напряжение немного спало. Я села рядом, стараясь вести себя как обычно, но чувствовала, что всё идёт не по привычному сценарию.

Он вписывался в разговоры слишком легко. Шутил, не переходя границ. Слушал. Иногда бросал на меня короткие взгляды, будто проверяя, всё ли в порядке. Это раздражало больше, чем если бы он делал вид, что меня нет.

Я ловила себя на том, что слишком внимательно слежу за происходящим. За тем, как Джинни смеётся, как он отвечает, как реагируют остальные гриффиндорцы. Всё это не должно было меня волновать, и всё же волновало.

Когда он ушёл, гостиная снова стала обычной, но ощущение странности не исчезло. Как будто границы, к которым я привыкла, стали менее чёткими, и я не была уверена, нравится мне это или нет.

Я не сказала Джинни ничего, но мысль о том, что мир вокруг меня может смешиваться так легко, без моего ведома и согласия, почему-то не давала покоя. И, если быть честной, больше всего меня удивило не то, что Малфой оказался здесь. А то, как быстро он перестал казаться чужим для остальных.

Я сижу в гостиной Гриффиндора и пишу доклад по истории магии. Да, действительно пишу. Иногда полезно зафиксировать это письменно, иначе сама себе не поверю, потому что об учебе мои мысли в последнее время всё реже и реже.

Неделя выдалась тяжёлой. В Хогвартсе есть особое свойство растягивать время: дни длятся не часами, а состояниями. Уроки сменяются тренировками, дежурствами, разговорами у камина, и всё это сливается в одно длинное ощущение усталости, которое не проходит даже после сна.

С Драко в последнее время происходит что-то странное. В смысле, еще страннее, чем раньше. Я не могу точно сказать, что именно изменилось, но это ощущается постоянно. К тому же он почти всё время торчит в нашей гостиной, словно это стало естественным продолжением его маршрутов по школе. И, что удивительнее всего, никто особенно не возражает.

Сегодня он выдал очередную теорию. По его словам, он никогда бы не стал встречаться с Асторией, потому что она слишком красивая, а значит, по его логике, обязательно бросит его через пару месяцев и найдёт кого-то «ещё красивее».

— Какая удобно, — тут же отозвалась Джинни, даже не отрываясь от шнуровки ботинка. — Можно ничего не делать и всё равно остаться правым.

Он ухмыльнулся, будто именно такой реакции и ждал, и начал объяснять, что теории не обязаны быть приятными, чтобы быть жизнеспособными. Я сказала, что это звучит как теория человека, который заранее готовит себе оправдание. Он посмотрел на меня слишком внимательно и ответил, что логика редко заботится о чувствах. На этом разговор и остановился, потому, что дальше продолжать было опасно.

В пятницу Джинни заболела и осталась в спальне, но Малфой всё равно пришёл. Сел в кресло у камина так, словно так и должно быть, словно его присутствие уже не требует объяснений. Я в это время рисовала карту звёздного неба для астрономии. Ему, очевидно, было скучно, и он начал придумывать, как выглядела бы моя музыкальная группа, если бы я действительно играла летом, а не проводила каникулы за книгами.

В процессе выяснилось, что он умеет играть на скрипке. Я удивилась, хотя потом поймала себя на мысли, что удивляться, наверное, уже поздно. Он рассказывал об этом легко, почти небрежно, но при этом явно наслаждался вниманием. По его версии, у нас была бы группа, мы сочиняли бы собственные песни, у нас даже был бы продюсер. В его фантазии мы пили какой-то сомнительный маггловский алкоголь, а за мной бегали все мальчики школы. Я не стала уточнять, что в этой части он, возможно, оказался гораздо дальше от правды, чем когда-либо.

Драко нарисовал всех участников моей воображаемой группы, по моим же словам, так, как я их видела. Я сидела слишком близко (отметила это почти автоматически и тут же одёрнула себя: не впервые). Конечно, не впервые. И всё же мысль промелькнула и задержалась дольше, чем следовало.

В понедельник он снова вернулся к своей теории. Теперь о том, что собирается начать ухаживать за Асторией, чтобы доказать другу, что она согласится, даже зная, что у него якобы есть отношения, а значит, по его логике, является девушкой лёгкого поведения.

— То есть ты заранее решил, что она плохая, — резко сказала Джинни.

Он пожал плечами, словно речь шла о погоде, и сказал, что мир редко бывает справедливым. Он говорил это будто бы Джинни, но почему-то снова смотрел на меня. Я злилась и улыбалась одновременно, что раздражало ещё больше.

Я всё чаще ловлю себя на том, что в этих разговорах почти не говорю. В основном слушаю либо его, либо колкие, меткие замечания Джинни, которые она бросает, не задумываясь. Мне почему-то проще быть в этой роли, и в целом их дуэт по особенному прекрасен.

Сегодня мы поссорились. Формально из-за глупости, по сути — из-за него. Он умудрился выдать очередную сексистскую фразу при Джинни. И хотя сама идея о том, «кто главнее», меня не задела, меня взбесило другое: он взял и заявил, что мы с ним общаемся вне стен общей гостиной, намекая на переписки онлайн. Когда он сказал, что «гриффиндорцы наивные, что с них взять», мне даже стало смешно. Джинни тут же вступила в спор, и наблюдать за этим было почти весело, пока они не доспорились до того, что она вытолкала его из гостиной, хлопнув дверью.

На следующий день он мельком сказал: «С Гермионой мы этот вопрос уже уладили», и подмигнул, намекая на то, что мы помирились. Мне понадобилось всё самообладание, чтобы не прожечь его взглядом. К счастью, Джинни не обратила на это внимания. Если бы обратила, мне пришлось бы объяснять. А я не хочу ничего объяснять, ни ей, ни даже себе.

Он ушёл, бросив напоследок растянутое «спокойной ночи», даже не оглянувшись. В сети он больше не появлялся. Я не знаю, что будет завтра: видимость того, что ничего не произошло, или игнор, как тогда, когда он пропал на неделю.

Я устала. Хочу спать. И почему-то очень хочу, чтобы завтра стало проще. Но, кажется, в этом году «простота» не собирается идти мне навстречу.

22 ноября. Пятый курс

Всё оказалось совсем иначе, чем я себе представляла. Он пришёл ближе к вечеру и несколько минут просто стоял в дверях гостиной, будто не был уверен, что ему здесь рады. Я заметила его не сразу: сначала обратила внимание на странную паузу в разговорах, на то, как кто-то замолчал на полуслове. Потом подняла голову.

Он выглядел непривычно растерянным и почти сразу начал жаловаться на то, как Снейп его достал на зельеварении. Словно заранее прокручивал этот рассказ в голове, но он всё равно пошёл не по плану.

Потом Драко запнулся и молчал минут пять, просто наблюдая за всеми вокруг, а я наблюдала за ним. Сказал, что не заходил к нам целые сутки намеренно. Сказал это так, будто это было испытание. Добавил, что считал часы. Я не спросила, зачем такие трудности, только внутренне улыбнулась.

Вчера ночью было неожиданно весело. Джинни предложила остаться в гостиной подольше просто потому, что не хотелось расходиться. Кто-то притащил маггловский сборник с рэп-текстами, и мы читали их вслух, по очереди, делая вид, что понимаем ритм и смысл. Это было абсурдно, громко и совершенно не по-хогвартски, с кучей матерных слов, непривычных для моего рта. Я поймала себя на том, что смеюсь до слёз.

Полумна вернулась сегодня днём. Сказала, что ездила в город, и рассказала об этом так, как умеет только она, с внезапными деталями и странными выводами. С ней всегда кажется, что мир чуть шире, чем ты привык думать. С её возвращением школа будто выровнялась, как картина, которую повесили обратно после долгого перекоса.

Эта неделя вообще идёт вверх, если можно так сказать. Без резких провалов. Даже когда что-то идёт не по плану, это не выбивает из колеи.

Сегодня у нас осталась ночевать Марта с Хаффлпаффа: её соседка заболела и ночует в больничном крыле. Я не ожидала, что мы так легко найдём общий язык. За последнюю неделю я неожиданно сблизилась с ней и ещё с одной девочкой из Гриффиндора, Эммой. Раньше мы почти не общались, ограничиваясь вежливыми фразами. Я думаю о том, сколько людей вокруг, с которыми я могла бы быть ближе, если бы позволила себе иногда выходить за рамки привычного круга.

Сейчас я сижу одна в спальне. В гостиной шумно, но сюда доносится только приглушённый гул голосов и треск камина. Джинни ушла в башню Рейвенкло, сказала, что там легче сосредоточиться. Я решила остаться здесь, почитать историю магии и заодно подождать Малфоя.

Он пообещал принести конфет в качестве компенсации за то, что случайно вырвал страницу в моей книге. Я сказала, что это ерунда, но он отнёсся к этому слишком серьёзно, будто дело было не в странице, а в чём-то другом. Я поставила кружку на тумбочку и поймала себя на том, что время от времени поглядываю на дверь, хотя стараюсь не придавать этому значения.

На ужине его не было. Сейчас 19:36. Он ещё не заходил ни разу. Я говорю себе, что он может быть занят, что в этом нет ничего необычного. И всё же ощущение ожидания никуда не девается.

Завтра мы идём на выставку магических животных, которую временно открыли в одном из залов замка: профессор Кеттлберн добился разрешения привезти несколько редких существ из заповедника. Даже странно писать это так просто: мы идём. Мы это в смысле я, Гарри, Рон и Джинни. Больше нет никаких «мы». По крайней мере, пока.

24 ноября. Пятый курс

Разговор всё равно должен был случиться. Я это понимала, потому что слишком долго он уже висел в воздухе.

Сегодня утром Рон не выдержал.

— Он теперь у нас прописался? — спросил он резко, даже не глядя на Джинни. — Может, сразу повесим ему портрет над камином?

Джинни даже не повернулась. Продолжила есть, будто вопрос её не касался. Гарри, к моему удивлению, отреагировал спокойно. Он посмотрел на Рона, потом на меня, потом снова на Рона, и просто пожал плечами.

— Он же ничего не делает, — сказал он. — Плохого.

Это было настолько не в стиле Гарри, что Рон на секунду растерялся, а потом разозлился ещё больше.

— Ты серьёзно? — он повысил голос. — Это Малфой. Он не может просто сидеть. У него всегда что-то на уме.

— Ой, у тебя вечно ко всем какие-то претензии, — не поднимая головы, сказала Джинни. — И что теперь?

Рон фыркнул и махнул рукой.

— Ладно Джинни, — сказал он, наконец повернувшись ко мне. — Она вообще со всеми подряд общается. Вокруг неё всегда крутятся люди, так что, видимо, она уже перестала понимать, кто есть кто.

Он сделал паузу, явно подбирая слова.

— Но ты-то, Гермиона… — продолжил он. — Ты же должна думать логически.

Эта фраза меня задела: слишком чёткое представление о том, какой я должна быть, чтобы оставаться удобной.

Я не ответила сразу. Я смотрела на Рона и вдруг с поразительной ясностью поняла, что он не сомневается во мне как в человеке, он сомневается в том, что я имею право выходить за рамки собственной репутации. Или ЕГО представления обо МНЕ.

— Я и думаю логически, — сказала я спокойно. — Именно поэтому не вижу причин запрещать кому-то находиться в общей комнате, если он никому не мешает.

— Ты же понимаешь, кто он, — упрямо сказал Рон.

— Я понимаю, — ответила я. — И именно поэтому предпочитаю делать выводы сама.

Он начал говорить быстрее, сбивчивее. Про факультеты. Про то, что «они всегда такие». Про то, что доверять — наивно.

Меня это взбесило, и я сбивчиво сказала, что странно рассуждать о сомнительных выборах, когда он сам встречается с Лавандой, и это почему-то никого не заставляет устраивать допросы или требовать логического обоснования.

Он замолчал, сначала открыл рот по инерции, потом закрыл, потом отвёл взгляд.

— Это другое, — пробормотал он, уже без прежней уверенности.

— Конечно, — сказала я. — Всегда другое, когда дело касается тебя.

После этого разговор рассыпался. Гарри сделал вид, что его больше интересует расписание. Джинни выглядела довольной тем, что ей наконец перестали объяснять, как ей следует себя вести.

Я не чувствую ни злости, ни триумфа, но будто бы я впервые не стала подстраиваться под чужие ожидания, прикрытые заботой и «здравым смыслом». Я сама решу, что правильно для меня, а что нет.

Я самый осторожный броненосец, как любит подшучивать Рон. Просто он почему-то забывает, что даже броненосцы иногда меняют маршрут.

27 ноября. Пятый курс

Я как раз перебирала учебники, когда Драко появился в дверях гостиной. Без стука, разумеется. Он всегда входил так, будто это его личная территория, даже если формально это было не совсем так.

— Выкинь книгу, — раскомандовался он с порога.

Я подняла брови.

— Ты когда читаешь и слушаешь вполуха, создаётся ощущение, будто я со стеной говорю.

— Тебя это бесит?

Он остановился напротив и склонил голову набок, разглядывая меня с тем самым выражением, которое означало: сейчас будет длинно и странно.

— Твоя слоупочность? — уточнил он. — Скорее нет, чем да. Просто я не чувствую, что собеседник со мной в одном ритме.

— … окей, — пожала я плечами. Но его командный тон уже успел меня взбесить.

Я выпрямилась и нарочито официальным тоном произнесла:

— Дабы не вызывать у вас агрессию и непонимание своей слоупочностью, спешу откланяться, ибо продолжать разговор в таком духе я не намерена.

Он расплылся в улыбке.

— Как ты меня опрокинула. Ломаешься, как выпускница.

— И впредь соизвольте выбирать тон, — холодно ответила я.

Драко закатил глаза и начал загибать пальцы.

— Ищу свой фейл…

Пауза.

— Не нахожу.

Ещё пауза.

— Делаю вывод... Сделал вывод.

— Блть, Драко, с тобой нереально разговаривать, — не выдержала я.

Он прищурился.

— Гремиона, ты пьяна?

Я уже открыла рот, но он не дал мне ответить.

— Ладно, отложим наш бессвязный разговор до тех пор, пока я не приду к вам в комнату с Джинни трясти своими кудряшками, — он встряхнул головой и встал с дивана, будто бы намереваясь уйти.

— Джинни не простит, что ты приходил сегодня, не дождавшись её с тренировки, — хмыкнула я.

— Ты же заступишься, дорогая? — сладко протянул он.

— Сам с ней говорить будешь, дорогой, — ответила я. — Мне интересно на это посмотреть.

— Нет, — тут же заявил он. — Ты не будешь смотреть. Ты будешь стоять между нами и рвать волосы на её голове за меня. Так ведь, дорогая?

— Пошёл лесом, дорОгой, — передразнила я.

Он изобразил искреннее удивление.

— Что такое? Что я сделал? Я всего лишь плотненько покушал, — гордо сообщил он. — И тебе не помешало бы, станешь добрее.

— И поправиться на полкило. Нет уж, спасибо!

Он вдруг перестал улыбаться. Я заметила это не сразу, но когда подняла глаза, он смотрел на меня уже не насмешливо, а внимательно.

— Ты какая-то не такая, когда мы вдвоём, — сказал он. — Не такая, как со всеми.

Я нахмурилась.

— А какая я должна быть?

Он чуть дёрнул плечом, будто слова не совсем укладывались.

— Не та, которую я обычно вижу днём в коридорах или аудиториях. Не эта… правильная версия, окружённая гриффиндорцами, друзьями, шумом. Ты сейчас другая.

Я молчала, и он продолжил, снова возвращая в голос привычную лёгкость:

— Где все твои фразы, заумный тон, шуточки и прочие атрибуты?

Я усмехнулась, чувствуя, как напряжение спадает.

— Не-а. Это по твоей части.

— Попустила.

Он рассмеялся и вернулся обратно на диван, будто только что выиграл важный раунд в игре, правила которой знал лишь он один. Я покачала головой и снова взялась за книгу, но читать не получалось, Драко слишком явно ждал продолжения.

— Знаешь, — сказал он вдруг, не глядя на меня, — вообще-то приятно осознавать, что кому-то ты нравишься.

Я подняла на него взгляд.

— Что?

Он усмехнулся, словно сам себе, и продолжил:

— Ну, когда тебе об этом говорят. Забавное чувство.

Я прищурилась.

— Ты сейчас о чём?

Он пожал плечами, слишком небрежно.

— Да так.

Я не сразу поняла, к чему он клонит. Драко вёл себя так, будто мы продолжали разговор, который закончился ещё на прошлой неделе, и в какой-то момент я просто не выдержала.

— Что ты вообще несёшь? — спросила я, откинувшись на спинку кресла.

Он резко оживился, будто только этого и ждал.

— ИЛИ Я НАЛИЗАЛСЯ ЛСД И ЭТО ВСЁ МОИ ГЛЮКИ?!?!

Я закатила глаза. Конечно. Он всё ещё был там, в том разговоре, который Джинни умудрилась устроить мимоходом, будто между делом, намекая на симпатию её однокурсницы.

— Ах да, — сказала я. — Было дело.

— Это меня очень позабавило, — с готовностью сообщил он, явно довольный собой. — Знаешь, что именно вы сделали?

Я пожала плечами.

— Вы спалили невинную девчушку, — сказал он с преувеличенной заботой в голосе.

— Как мило, — протянула я.

— Да-а-а, — протянул он, растягивая слово и устраиваясь удобнее. — Моё ЧСВ после этого просто взлетело.

— Хм, — отозвалась я автоматически.

Он посмотрел на меня с тем особым выражением, которое означало, что сейчас последует вывод, сделанный исключительно в его пользу.

— Как хорошо, что есть девочки, которым ты нравишься, — сказал он с притворной задумчивостью. — Это немерено тешит моё раздутое ЧСВ.

Я усмехнулась.

— Ты до сих пор думаешь об этом? Неделю спустя? — и мне вдруг стало ясно, что он запомнил это лучше, чем делал вид.

— А что? — он пожал плечами. — Мне нравится.

— Я просто пытаюсь понять, — сказала я, не поднимая глаз, — ты пришёл по делу или исключительно потрепать мне нервы?

— Одно другому не мешает, — легко ответил он. — Кстати, ты всё-таки сядешь нормально или продолжишь делать вид, что занята чем-то чрезвычайно важным?

— Это чрезвычайно важно, — заметила я. — В отличие от твоих кудряшек.

— Эй, — он тут же выпрямился. — Не трогай святое.

Я не удержалась от улыбки.

— Ты сам их трясёшь при каждом удобном случае.

— Потому что это производит впечатление, — сказал он с абсолютной уверенностью. — Судя по всему, даже на тебя.

— Не обольщайся.

Он наклонился вперёд, оперевшись локтями о колени, и посмотрел на меня внимательнее, чем обычно.

— Ты сегодня какая-то… тихая, — сказал он. — Не в плохом смысле.

— Ты уже это говорил, — ответила я. — И всё ещё не объяснил, какая я должна быть. Ты правда пришёл ради этого разговора?

— Отчасти, — бросил он. — А отчасти потому, что мне стало скучно одному.

— Признание года.

— Цени, — фыркнул он. — Я вообще редко такое говорю вслух.

Разговор постепенно утих, только потрескивало палено в камине. Драко покрутил в руках палочку, и в комнате разлилась музыка.

— Слушай, — сказал он, не глядя на меня. Заиграли Scars on Broadway — Whoring Streets. — Тебе понравится. Пришло время нам плакать, как побитым шлюхам.

Я поморщилась.

— Не хочу плакать. Настроение не то.

Он тут же повернулся ко мне, искренне возмущённый.

— Почему никто не хочет со мной плакать? Я вообще-то всем девушкам предлагаю.

— Потому что девушки не любят, когда мальчики ведут себя как бабы, — отозвалась я, не подумав, как это звучит.

— Эээй, — протянул он обиженно. — Когда никто не видит, можно с френдзоной и поплакать.

Слово «френдзона» резануло слух. Кто из нас у кого во френдзоне? Я посмотрела на него внимательнее.

— Я тебя не сильно расстроила? — нарочито добавила яда в голос.

— Мне два раза приходилось плакать с подругой, — заявил он трагическим голосом. — Она меня вынуждалаааааа.

Он демонстративно всхлипнул.

— Уааа.

Я фыркнула, а музыка тем временем продолжала тянуться, неровная, цепляющая, словно нарочно лезла под кожу. Некоторое время мы просто сидели молча, каждый в своём. Потом Драко вдруг сменил песню.

— Ладно, — сказал он. — Тогда по классике, Nirvana. Ты как «прогрессивная» гря... маглорожденная обязана их знать.

— Понятное дело, — отозвалась я, даже не открывая глаз.

— Да, — добавил он через пару секунд. — Твой так называемый музыкальный вкус — контрольный выстрел по моему чувству прекрасного.

Я открыла глаза.

— ...

— Музыкальный вкус, — уточнил он и сделал пальцами кавычки. — «Вкус».

— Как скажешь, — сказала я спокойно. — Меня это не цепляет.

Он посмотрел на меня с притворным разочарованием, как будто пытался понять, где именно мы сейчас находимся: в шутке, в споре или где-то между.

Музыка постепенно стихла, в гостиной снова стало слышно, как потрескивает камин.

— Вижу, тебя уже клонит в сон. Отпускаю тебя. Не подавись во сне языком и не умри от асфиксии. Желаю спокойной ночи.

Я снова открыла глаза, посмотрела на часы и поднялась.

— Спокойной ночи.

Он даже не сразу отреагировал. Потом приподнял бровь.

— И всё? Так мало?

— Да хватит, я думаю, — пожала я плечами.

— Я тебе вообще-то долгих лет пожелал, — протянул он с упрёком. — А ты мне только сладких снов?

— Долгих лет ты не желал, — возразила я.

— А вот это тогда что?

Он почти торжественно воспроизвёл фразу, с тем самым выражением, с каким обычно предъявляют неопровержимое доказательство:

— «Не подавись во сне языком и не умри от асфиксии». Это разве не пожелание? Это пожелание пожеланий!

Я не выдержала и рассмеялась.

— Ну ладно.

— Вот, — удовлетворённо кивнул он. Он встал и чуть наклонил голову. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Драко, — ответила я уже тише.

Он задержался на мгновение, будто хотел сказать что-то ещё, но потом лишь усмехнулся и пошёл к выходу.

30 ноября. Пятый курс

Я сижу на кровати и, наконец, могу сказать, что все уроки сделаны. За эту неделю произошло столько всего, что кажется, будто она длилась не семь дней, а как минимум месяц. Голова гудит от мыслей, и если я сейчас это не запишу, завтра половина деталей просто расползётся.

Начну с того вечера.

Драко всё-таки принёс печенье. Правда, сделал это так, будто это был не жест примирения, а личное одолжение всему факультету. Он обиделся: на нас, на ситуацию, на то, что мы не сразу решили, стоит ли вообще принимать это несчастное печенье. Мы минут тридцать колебались, прежде чем передали ему коробку обратно через Марту.

Он зашёл, молча швырнул коробку мне на кровать и демонстративно ушёл.

Через пару минут вернулся. Выпил всё моё молоко. Съел все мои хлопья.

Я почти смирилась, но самое интересное началось позже. Он поставил открытую пачку молока на подоконник, и, конечно же, опрокинул её прямо на мои бумаги, которые я аккуратно разложила у окна. В тот момент мне действительно захотелось его убить.

Но это же Драко.

Он бросился вытирать подоконник и разлил молоко по всей комнате. Потом умудрился облить меня водой из чайника, искренне полагая, что тот пустой. Я стояла посреди этого хаоса, мокрая, злая и совершенно не понимающая, как один человек может быть настолько разрушительным для любой поверхности в радиусе трёх метров.

Про выставку магических животных даже вспоминать немного обидно. Было… уныло. Мы с Джинни почти всё время ходили вдвоём. Да, именно вдвоём. Драко подошёл к нам всего один раз (минуты на три, не больше), а всё остальное время провёл с Блейзом, Грегори и Пэнси. Компания, конечно, впечатляющая. Я старалась не придавать этому значения. Почти получилось.

Теперь про эту неделю.

По сравнению с предыдущей она даже кажется нормальной.

В понедельник, как закончилась третья пара, мы уже собирались пойти в Хогсмид за подарками, как в коридоре появился Драко. Немного поболтали, ни о чём, и вдруг он начал рассказывать — с абсолютно серьёзным лицом — про их с Блейзом «концепт» по доказательству «шлюховатости» Астории.

Суть была настолько мерзкой, что я даже сейчас не хочу пересказывать всё в деталях. Что-то про отношения, личное достоинство, демонстративные заявления о том, что у него есть девушка. Он говорил это и смотрел на меня. Так, будто проверял реакцию. Будто хотел показать: вот какой я, у меня есть девушка.

Меня перекосило. Настроение испортилось моментально. Я ходила злая, не скрывая этого, и, когда мы спускались по ступенькам и пересеклись взглядами, даже показала ему фак. Мерлин, как это глупо, но я совершенно не жалею.

Вечером, когда он пришёл после ужина, я уже была спокойнее, но он весь вечер допытывался, что у меня случилось. Ночью мы переписывались почти до двух, в итоге я проспала пять часов. Рекорд, не иначе. Он снова спрашивал, почему мне грустно и что он может сделать, чтобы меня развеселить. Тогда я не связала это с его днём и своими эмоциями. Сейчас — связываю. Хотя, возможно, это просто мои догадки.

А сегодня…

Сегодня я с Джинни возвращались из библиотеки, зашли в комнату, и на миг замерли, будто на нас обрушилось оглушающее заклятие. Вся спальня была усыпана цветами, такими тёмными, что в первый момент я даже не поняла, какого они цвета. Они были повсюду, на столе, на кроватях, подоконнике, даже на тумбочках и шкафу — так, будто кто-то действительно продумывал каждое место, а не просто небрежно разбросал их для эффекта. Лепестки казались почти чёрными, и от этого зрелище выглядело одновременно красивым и немного неестественным, как будто в комнате рассыпали кусочки ночи.

Я, кажется, даже не сразу вдохнула. Наверное, глупо, но первой моей мыслью было не кто это сделал, а разве бывают чёрные цветы?

Наколдованные, да, и всё же слишком реальные, чтобы списать их на простую шутку. В свете лампы лепестки едва заметно переливались густым, холодным оттенком, и в этом мерцании было что-то до странного тихое, сдержанное, почти траурное, и оттого почему-то ещё более красивое.

Мы с Джинни несколько минут просто стояли и молча смотрели, потом начали осторожно ходить по комнате, стараясь не задеть ни один цветок, и обсуждать, кто вообще мог это сделать. Передумали всех — от каких-нибудь нелепо романтичных хаффлпаффцев до близнецов Уизли, если бы им вдруг вздумалось странным образом пошутить. Всех, кроме одного, но я не произнесла эту версию вслух. Даже у себя в голове старалась не называть её слишком отчётливо, будто если не дать мысли форму, она не сможет причинить вреда. Но она всё равно возвращалась. Упрямо. Тихо. С той почти осторожной нежностью, которая бесит особенно сильно, когда не можешь её себе позволить.

А вдруг это он?

Если да, в этом не было никакой логики. Ни записки, ни подписи, ни даже намёка. Мы не знали, кому именно предназначались эти цветы — мне или всем соседкам сразу, и всё же я почему-то сразу почувствовала их как что-то, направленное в мою сторону.

Джинни сказала, что никогда раньше не видела ничего подобного. Я тоже, и это не давало мне покоя. Через несколько минут я уже спускалась вниз, почти бегом, с каким-то нелепым, слишком острым чувством, будто если не узнаю название сейчас же, то упущу что-то важное. В гостиной было шумно, кто-то спорил у камина, кто-то смеялся, кто-то, кажется, звал меня по имени, но я почти не обратила внимания, просто подлетела к шкафу с учебниками и вытащила старый справочник по магической ботанике.

Вернувшись в спальню, я села прямо на край кровати, стараясь не смять лепестки, и начала листать страницы. Нашла не сразу. Сначала были морозные лилии, сумеречные астры, ночные анемоны — всё не то, а потом взгляд зацепился за рисунок, и внутри что-то коротко, резко сжалось.

Чёрный морозник

Моро́зник, или Зимо́вник (лат. Helléborus) — род многолетних травянистых растений семейства Лютиковые.

В народной медицине лекарственными были признаны два вида морозника: чёрный, включавший различные виды морозника, и белый, теперь известный как чемерица белая (Veratrum album[англ.], «ложный морозник»). Хотя последний очень ядовит и содержит вератрин и тератогены циклопамина и иервин, это, как полагают, и был «морозник», использованный Гиппократом как очистительное. Морозник чёрный (Helleborus niger) использовался древними при параличе, подагре и других болезнях, особенно безумии. Чёрный морозник также ядовит, вызывает звон в ушах, головокружение, оцепенение, жажду, чувство удушья, отёк языка и горла, рвоту и очищение кишечника, замедление пульса, и наконец коллапс и смерть от остановки сердца.

Я перечитала название дважды, будто от этого оно могло измениться. Цветок зимы. Цветок, который расцветает в холоде, иногда почти на снегу. В книге было написано, что в магической традиции морозник связывают с выносливостью, молчаливой привязанностью, защитой и чувствами, которые долго остаются невысказанными. Ещё — с надеждой, проросшей вопреки сезону.

И ещё кое с чем. Ядовит. В этом было что-то почти мучительно подходящее: редкий, тёмный, упрямо красивый цветок, который выглядит как жест нежности, и при этом прячет в себе опасность.

Чёрный морозник на картинке был не совсем чёрный, скорее очень тёмный, густой, как небо перед рассветом, если в нём ещё не появилось ни одной светлой полосы, но со стороны он действительно казался почти невозможным.

Я сидела с раскрытой книгой на коленях и чувствовала, как сердце почему-то начинает биться иначе, совно каждая новая подробность добавляла происходящему контекст, потому что случайные гриффиндорцы и пуффендуйцы не выбирают такие цветы. И уж точно не выбирают цветок, в котором красота так тесно срослась с угрозой.

Это было странно. И очень… мило? Мне почти неловко записывать это слово, потому что оно слишком мягкое, слишком беззащитное для всего, что обычно происходит между нами, но другого я сейчас не нахожу. Если это он, если правда он, то в этом жесте нет его обычной бравады, гораздо более ожидаемо было увидеть что-то вроде роз или лилий.

Мне хочется верить, что это было сделано, чтобы удивить меня. Что это не игра. Не очередной странный ход, смысл которого я пойму слишком поздно, а попытка сказать что-то, не подбирая слов. И если это правда, то, возможно, это его версия извинения. Его способ быть нежным — настолько же неловкий, неочевидный и скрытый, как он сам.

Я боюсь ошибиться. Боюсь, что приписываю смысл там, где его нет. Боюсь, что узнаю правду и она окажется гораздо проще, глупее и безличнее, чем мне хочется.

Но сегодня, среди этих почти чёрных лепестков и раскрытого учебника на коленях, я, пожалуй, позволю себе одну маленькую роскошь. Немного надежды.