Испытание Воина (гет)

Кровать была жёсткой, с продавленным матрасом и странным запахом, а постельные клопы, хозяйничавшие здесь, оставили следы своих ночных визитов на её коже. Но это была кровать. Не холодные камни Мории, не сырая лодка и даже не твёрдая земля, на которой они так часто спали. Настоящая кровать, пусть и далёкая от роскоши.

Эодред медленно приподнялась на локтях, морщась от тянущей боли в животе и груди. На второй день на ране на груди начала образовываться корочка, стянувшая кожу неприятным зудом. А вот, рана на руке была глубже и всё ещё пульсировала болью при каждом движении, хотя уже и не кровоточила. Она осторожно коснулась тугой повязки, стараясь не потревожить рану. Шёлковая ткань бинтов была тонкой, гладкой и совершенно не подходящей для перевязки ран. Но именно эта несоответственность вызвала у неё лёгкую улыбку. Такой дорогой материал для простой, почти унизительной цели — в этом было что-то комичное, но и трогательное.

Её мысли прервал лёгкий скрип стула. У окна, спиной к ней, сидел Боромир, возясь с бинтами. Туника висела на спинке стула, а нижняя рубашка была наполовину снята, обнажая одно плечо. Его широкая спина, хоть и слегка напряжённая от неловкой позы, сохраняла благородную выправку. Но, как она заметила, он не торопился. Каждое движение давалось с видимой осторожностью — рана всё ещё мешала.

Эодред наблюдала за ним, опираясь на подушку. Это зрелище вызвало у неё странное чувство. Жалость, возможно, но не унизительная. Скорее такая, которая напоминает, что даже самые сильные и уверенные в себе люди уязвимы.

Она не знала, что сказать. Да и стоило ли вообще говорить? Казалось, что Боромир полностью сосредоточен на своём занятии, как будто не замечая её. Но, возможно, он просто делал вид.

Эодред ещё несколько мгновений наблюдала за Боромиром, чувствуя, как её мысли всё глубже утопают в странной смеси благодарности и лёгкой неловкости. Чтобы разрядить атмосферу, она тихо прочистила горло. Боромир дёрнулся, будто выныривая из своих мыслей, но так и не обернулся.

— Проснулись? — спросил он ровно, не отрываясь от возни с бинтами, похоже он зажал зубами край бинта, пытаясь закрепить повязку одной рукой. Его плечи сильнее напряглись, когда он потянулся, чтобы затянуть узел.

— Трудно не проснуться, когда тобой пируют, — усмехнулась Эодред, потягиваясь и осторожно разминая затёкшие плечи. Её голос звучал с привычной насмешкой, но на этот раз без яда и добавила, поясняя, — Клопы.

— Что ж, это лучше, чем орки, — отозвался Боромир спокойно, наконец закончив перевязку и снова просовывая правую руку в рукав нижней рубашки осторожно придерживая раненое плечо.

Эодред молча смотрела, как он аккуратно натягивает её на плечо и застёгивая кожаные завязки на груди. Материал лёг плотно, но из-под него всё ещё проглядывали следы старых шрамов и свежей перевязки. Закончив с нижней рубашкой, он взял тунику и начал натягивать её через голову, при этом слегка поворачиваясь к ней боком. Эодред успела заметить, как его лицо на мгновение исказилось от боли, когда он двинул раненой рукой, но он не издал ни звука.

Туника мягко опустилась на его плечи, закрывая широкую грудь и скрывая бинты. Боромир аккуратно расправил ткань, подтянул её у ворота и провёл рукой по складкам, проверяя, чтобы всё сидело как надо. Он на мгновение замер, словно убеждаясь, что всё в порядке, а затем медленно повернулся к ней. Его взгляд был серьёзен, но в нём всё ещё оставалась тень усталости.

Эодред почувствовала, как её взгляд задержался на нём дольше, чем она планировала, и поспешно отвела глаза. Её внимание привлекли свежие бинты и сложенная одежда на краю кровати. Это был простой мужской комплект: рубашка грубого полотна и что-то вроде старого, но целого нижнего платья, явно не её размера.

— Это мне? — спросила она, беря ткань в руки. — И откуда такая роскошь?

— Трактирщик не так жаден, как кажется, — отозвался Боромир, застёгивая пояс. Она с облегчением заметила, что заплатил он явно не им. — Пара серебряных застёжек и лишняя услуга творят чудеса.

Она усмехнулась, качая головой. На его тунике действительно не хватало пары серебряных застежек, хотя Эодред сомневалась, что он отдал их просто так, без какой-то дополнительной договорённости с трактирщиком.

— Лишняя услуга? Ты не хотел бы уточнить? — её голос вновь обрёл насмешливые нотки.

Боромир задержал на ней спокойный взгляд, уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.

— Я оставлю вас одну, чтобы вы могли переодеться, миледи, — произнёс он с лёгкой иронией, словно нарочно подчеркивая, что помнит её реакцию на это слово.

— Постарайтесь не задерживаться. Путь до Эдораса ещё далёк, — добавил он уже серьёзнее, направляясь к двери. Взявшись за ручку, он на мгновение замер, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Открыв дверь, он вышел, оставив Эодред одну с её мыслями и новыми бинтами.

Упоминание Эдораса вновь унесло её мысли к странному сну. Она давно не видела дом во сне. Казалось, память щадит её, не показывая ни пугающе реалистичных картин, ни маняще фантазийных. Она была уверена, что уже не помнит, как выглядит её родной дом. Но прошлая ночь подарила ей странное видение, будто кто-то нарочно вытащил из её разума то, что казалось давно утерянным.

Дом предстал перед ней живым и желанным. Отец — величественный, полный силы и твёрдой уверенности, окружённый почётом. Его голос звучал, как и прежде, громко и ободряюще, но в глазах вдруг скользнула тень — быть может, от света, а быть может… нет. Старший брат излучал спокойствие и мудрость; его смех раздавался в зале, когда он рассказывал что-то забавное ей или младшему брату. В каждом его движении чувствовалась уверенность и внутренняя свобода — но в какой-то миг ей почудилось, что он задержался в дверях чуть дольше, чем нужно, словно колебался, словно запоминал. Это был мужчина, которому суждено было бы стать великим воином или правителем.

Сестра, нежная и заботливая, проводила много времени, утешая и поддерживая всех вокруг. Её доброта и сила духа придавали дому тепло, которое невозможно было воспроизвести где-то ещё. Младший брат, полный энергии и решимости, каждый день приносил в дом жизнь и движение. Он был смел, напорист, но в его глазах всегда светилась детская радость и надежда, как будто он был уверен, что любая преграда на его пути будет преодолена.

Но, как всегда, реальность была куда жестче. Её отец угасал, его разум затуманивался, а былое величие рассыпалось под бременем лет. Старший брат сгибался под тяжестью ответственности, которая становилась ему всё невыносимее. Сестра храбро держала лицо днём, но ночами её слышали плачущей за закрытыми дверями. А младший брат, хоть и сохранял свою яростную решимость, с каждым днём выглядел всё более ожесточённым, словно мир, полный боли, учил его лишь одному — быть сильным, чтобы не пасть.

Эодред вздохнула, сжимая в руках одежду, которую ей оставил Боромир. Простая ткань, грубая и лишённая утончённости, была полной противоположностью тому, к чему она привыкла в Эдорасе.

Её взгляд задержался на двери, которая мягко закрылась за Боромиром. Его последние слова всё ещё витали в воздухе. Ирония в голосе, с которой он назвал её «миледи», вызвала у неё слабую улыбку. Она плюхнулась обратно на кровать и чуть покачала головой и невольно усмехнулась глупой манере, с которой он пытался проявлять учтивость.

— «Миледи», — тихо пробормотала она себе под нос, глядя на потрескавшийся потолок.

Её мысли задержались на нём дольше, чем она ожидала. Его поступок с серебряными застёжками тронул её глубже, чем она хотела себе признаться. Он просто сделал то, что должен был, и всё же в этом было что-то другое, что-то, что заставляло её чувствовать себя не совсем чужой.

Его действия напомнили ей о доме. О том, как её старший брат, не говоря ни слова, решал проблемы, оберегал её от лишних забот и защищал. Возможно, поэтому она сейчас чувствовала странное тепло — редкое и почти забытое.

На подоконнике остался влажный таз. Она заметила капли воды, стекающие по краям, и сразу поняла: Боромир успел умыться ещё до её пробуждения. Рядом стоял графин с тёплой водой, от которого всё ещё поднимался пар. Этот простой жест вызвал у неё слабую улыбку.

— Крепко же я спала, — пробормотала она себе под нос, поднимаясь с кровати. Её голос звучал хрипловато, но с теплотой. Она подошла к графину, чувствуя, как её ноги едва касаются холодного пола.

— Нет, сначала переоденусь, — пробормотала она, разглядывая свою разорванную рубашку. Ткань была натянута на груди и животе, стянутая узлом, который выглядел готовым разойтись. Она ослабила узел и начала осторожно снимать рубашку.

Её тело, обнажённое до пояса, несло на себе следы недавней битвы. Порезы, затянутые коркой, стягивали кожу, причиняя лёгкий зуд. Эодред провела пальцами по ране на животе, стиснув зубы.

Она отбросила разорванную рубашку в сторону и потянулась за новым нижним платьем. Надев его, она не могла не отметить, как груба была ткань. Полотно слегка царапало кожу, но, по крайней мере, оно было целым. Платье сидело немного свободно, но это её не смущало.

Завязав тонкий пояс, чтобы платье не мешалось при движении, она сделала шаг к тазу. Эодред налила в него немного воды из графина, подняв струю выше, чтобы та красиво плескалась. Затем осторожно окунула пальцы, чувствуя приятное тепло, и начала умываться. Вода коснулась её лица, смывая усталость и пыль дороги. Она тщательно обтерла шею и руки, а затем ладонями прошлась по волосам, приглаживая их, чтобы придать им хоть какой-то вид.

Её взгляд упал на отражение в воде. Лицо, глядевшее на неё, казалось чужим. Она задержала дыхание.

— Я вижу ту, кто… — начала она, но слова застряли в горле. Перед глазами всплыл образ Пиппина. Её память услужливо воссоздала их игру, когда они сидели в лодке, сплавляясь по Андуину. Дождевые капли, разбивавшие гладь реки, те самые, что сейчас стекали с её пальцев в таз, смешивались с воспоминаниями о том, как Пиппин, скорбя по Гэндальфу, тихо плакал у нее на груди, коря себя за гибель Серого Странника.

Где он сейчас? Жив ли? Мысли о полурослике сдавили её грудь. Она нахмурила брови, ощущая, как горячие слёзы медленно катятся по щекам. Её губы дрожали от подавляемых рыданий, и, чтобы не дать себе сломаться, она резко ударила по воде, разбивая отражение.

В этот момент дверь за её спиной скрипнула. Эодред напряглась и быстро проглотила комок слёз. Она осталась стоять к двери спиной, не глядя, кто вошёл.

— Я не одета, милорд, — сказала она колко, пытаясь звучать так, будто её больше заботит возможное смущение Боромира от её полуодетого вида, чем собственные слёзы.

Ответ последовал не тот, которого она ожидала.

— А это и хорошо, пичужка, — произнёс грубый, незнакомый голос.

Её сердце оборвалось. Она развернулась и рванулась к ножу, лежавшему на кровати, но, едва сжав его рукоять, вскрикнула от боли в раненой руке. Незнакомец был быстрее и "целее". Он резко ударил её по запястью, и оружие с глухим стуком упало на пол.

— Что же ты так? Гондорца порадовала, а я чем хуже? Я заплачу, не переживай, — продолжал он, ухмыляясь, и его взгляд мерзко скользнул по её телу.

Эодред почувствовала, как сердце громко стучит в груди, каждая мышца её тела напряглась до предела. Мужчина притянул её ближе, его мерзкая ухмылка всё ещё играла на лице. Её взгляд скользнул к графину с водой на подоконнике, и в отчаянной попытке отбиться она резко дотянулась до него левой рукой. Хватив графин, Эодред развернулась и со всей силы ударила его по голове. Керамика разлетелась на куски, но была слишком дешёвой и хрупкой, чтобы нанести серьёзный урон. Лишь пара мелких царапин и капли воды смочили его лицо. Он недовольно скривился, но не ослабил хватки.

— Отпусти! — закричала Эодред, яростно дёргаясь, пытаясь вырваться. Но его руки, словно железные тиски, держали её слишком крепко.

— Тише, пичужка, не шуми, — прошипел он, притягивая её ближе. Его правая рука грубо скользнула к её бедру, вызывая тошнотворное ощущение. — Ты имей в виду, за буйность не доплачиваю. Можешь просто сделать дело и получить медяк.

Эти слова, пропитанные мерзостью, как ядом, вызвали у неё приступ ярости. Эодред скрипнула зубами, взгляд её заметался по комнате. Она наугад схватила ближайший осколок от графина, но прежде чем успела что-либо сделать, мужчина с силой выбил его из её руки.

— Ну, раз тебе так нравится, — протянул он и схватив её за плечи, прижимал к стене. Его рука вновь двинулась к её бедру, а глаза светились отвратительным удовольствием.

Эодред отчаянно боролась, вырывалась, её ноги били его куда попало, но силы были слишком неравны. Она чувствовала, как правая рука, слабая от раны, лишь усиливала боль при каждом движении. Мужчина резко зафиксировал её руки за спиной, грубо заломив их так, что ей пришлось вскрикнуть от боли.

— Вот, я не обманываю, будет твоя, — произнёс он спокойно, словно обсуждая цену на товар. Он извлёк монету из своего пояса и показал её, будто это должно было убедить её. Затем с холодной расчетливостью положил медяк на подоконник, рядом с тазом.

— Я быстро, можешь особо не стараться, монет у меня больше нет, — добавил он, и его движения стали грубее. Его руки приподняли её нижнее платье, пока он возился с шнуровкой.

Его голос, спокойный и наглый, словно разжигал пламя в её груди. Она почувствовала, как гнев и отчаяние смешиваются в нечто взрывоопасное. Эодред выгнула спину, стиснув зубы. В этот момент её единственной мыслью было сделать всё возможное, чтобы не дать ему осуществить задуманное.