Невилл Долгопупс и тишина между шагами (джен)

Утро в Гриффиндорской спальне наступило мягко, хотя для Невилла оно казалось невыносимо ранним. Лучи света осторожно проникали через высокие окна, едва касаясь его постели, а он уже сидел, обхватив чемодан руками так крепко, будто от этого зависела его жизнь. Сердце стучало с едва заметной тревогой — страх опоздать на первый урок переплетался с давящей мыслью о наказании, которое могло последовать, если он нарушит хоть одно правило. Снова и снова он проверял расписание, словно повторение могло обезопасить его от любой ошибки, снова шептал имя Тревора, трогал карман, убеждаясь, что маленькая жаба рядом, и снова прокручивал в голове путь к кабинету трансфигурации.

Каждое движение было осторожным и слегка неуклюжим, как будто сам воздух Хогвартса требовал внимательности. Невилл понимал, что даже самый маленький промах, шаг не туда или опоздание, мог означать провал в мире, где он пока что был чужаком. И всё же, несмотря на страх, маленькая надежда пробивалась сквозь тревогу — надежда, что, если он будет внимателен, если будет следовать своим ритуалам, то день, который начинался с беспокойства, может стать первым шагом к пониманию, что здесь он всё-таки может выжить.

Собравшись с силами, он аккуратно спустился с кровати, проверяя карман с Тревором в последний раз, и тихо, чтобы не разбудить соседей, направился к двери, ощущая, как первые холодные прикосновения коридорного камня проникают сквозь мантию, напоминая о том, что каждый шаг по этому новому дому — это испытание, которое нужно пройти.

Коридоры Хогвартса встретили Невилла прохладой камня и тихим, почти живым шорохом — будто сам замок перешёптывался за его спиной. Он шагал слишком быстро, едва не задевая углы развевающимся рукавом мантии, потом внезапно сбавлял шаг, спохватываясь, словно скорость могла выдать его страх. Лестницы тянулись вверх и вниз, расходились в стороны, и каждая из них казалась одинаково способной увести не туда.

Он остановился у развилки, стараясь выглядеть так, будто просто разглядывает витраж с изображением волшебника, укрощающего огненную саламандру. На самом деле Невилл лихорадочно пытался вспомнить, говорил ли Перси Уизли поворачивать направо или налево после второго гобелена. Мимо прошла группа учеников — они двигались уверенно, переговаривались, смеялись, словно коридоры сами расступались перед ними. Невилл невольно сжал ремень сумки: ему казалось, что каждый шаг этих ребят звучит правильно, а его собственные — чуть фальшиво.

Он снова двинулся вперёд, выбирая путь наугад, и с каждым поворотом чувствовал, как Хогвартс становится похож на огромный лабиринт, проверяющий не память, а смелость. Замок будто ждал, оступится ли он, признается ли сам себе, что боится. И Невилл, выпрямляя плечи, упрямо шёл дальше, решив, что даже если заблудится, то хотя бы не остановится.

Кабинет трансфигурации встретил его тишиной, в которой даже собственное дыхание показалось Невиллу слишком громким. Высокие окна пропускали холодный утренний свет, и он ложился на ряды аккуратных парт, на строгие шкафы с подпёртыми заклинаниями учебниками и стеклянные витрины, где предметы выглядели так, будто могли в любой момент превратиться во что-то совсем иное. Здесь всё было выверено и неподвижно, словно комната не терпела ни суеты, ни ошибок.

Профессор Макгонагалл стояла у кафедры, прямая, как вырезанная из камня, и одного её взгляда хватило, чтобы шёпот в классе угас сам собой. В ней не было ничего лишнего — ни жестов, ни слов, — и от этого уважение к ней смешивалось у Невилла с холодным, липким страхом. Казалось, она видит каждого насквозь и уже знает, кто справится, а кто — нет.

Невилл медленно прошёл между партами, стараясь не привлекать внимания, и выбрал место в самом конце. Там было чуть темнее, и можно было надеяться, что его заметят не сразу. Он аккуратно поставил сумку у ножки стола, расправил пергамент и сжал перо так крепко, что пальцы побелели. Внутри у него уже зрела уверенность, что что-то пойдёт не так, что именно здесь, среди строгих стен и внимательных глаз, его неловкость станет особенно заметной. И всё же он сидел прямо, глядя на кафедру, будто заранее готовясь принять свою первую неудачу с достоинством.

Когда профессор Макгонагалл перешла от вводных слов к самому существу урока, класс словно незаметно изменился: воздух стал плотнее, тише, и даже старые стены кабинета, украшенные примерами удачных и неудачных превращений, будто бы внимали каждому сказанному слову. Объяснение разрасталось, переплетаясь из терминов, строгих правил и осторожных предупреждений, и Невиллу казалось, что перед ним разворачивается сложная карта, где один неверный шаг способен увести далеко в сторону. Он ловил каждую фразу, боясь, что пропущенное слово станет той самой щелью, через которую просочится ошибка.

Он писал почти не поднимая головы, старательно выводя строки, хотя почерк постепенно становился всё менее аккуратным. Перо то и дело соскальзывало, оставляя кляксы, и Невилл с досадой сжимал губы, стараясь не обращать на это внимания, ведь сейчас было важнее удержать саму мысль, чем её внешний вид. Руки дрожали сильнее, чем он ожидал, и от этого движения получались резкими и неловкими, словно его пальцы жили собственной жизнью и не вполне слушались хозяина.

Каждый раз, когда профессор делала паузу или задавала вопрос всему классу, сердце Невилла подпрыгивало, будто её взгляд вот-вот остановится именно на нём. Он заранее прокручивал в голове возможные ответы, но чем усерднее старался, тем быстрее они рассыпались, превращаясь в обрывки, не желающие складываться в цельную мысль. Страх ошибки постепенно вытеснял всё остальное, и Невилл вдруг понял, что слушает уже не столько объяснение, сколько собственное внутреннее напряжение, стараясь удержать его под контролем.

Иногда он поднимал глаза на профессорскую кафедру, где Макгонагалл стояла прямая и собранная, словно сама была частью сложного заклинания, требующего точности и ясности. В её уверенности не было ни тени сомнения, и это лишь подчёркивало разницу между тем, кем она была, и тем, кем чувствовал себя он — учеником, для которого каждая строка на пергаменте казалась проверкой, а каждое слово урока потенциальным поводом оступиться. И всё же Невилл продолжал писать, с упорством, почти граничащим с отчаянием, словно надеялся, что если зафиксирует всё до последней буквы, то сможет тем самым защитить себя от неизбежной ошибки, которая, как ему казалось, уже где-то рядом и терпеливо ждёт своего часа.

Когда пришло время практики, в классе поднялся едва уловимый шум — скрип скамеек, приглушённые вздохи, торопливое шуршание пергамента, который убирали в сторону. Профессор Макгонагалл чётко обозначила задание, её голос прозвучал спокойно и непреклонно, будто сама возможность ошибки была уже предусмотрена и допущена, но никак не оправдана. Невилл сжал палочку чуть крепче, чем следовало, и сразу же почувствовал, как ладонь вспотела. Сердце билось где-то у горла, мешая дышать ровно.

Он видел, как вокруг ученики поднимают палочки — кто-то уверенно, кто-то с показной небрежностью, словно делал это уже сотню раз. Невилл же замешкался: сначала проверил, правильно ли лежит его предмет на парте, потом украдкой посмотрел на соседа, затем снова на профессорскую кафедру. Когда он наконец поднял палочку, движение вышло неровным и запоздалым, будто он опоздал на шаг в уже начавшемся танце. Заклинание сорвалось с губ тише, чем он ожидал, и прозвучало скорее как вопрос, чем как приказ.

Ничего не произошло.

Предмет перед ним остался прежним — упрямо неподвижным, совершенно равнодушным к его стараниям. На мгновение Невилл даже подумал, что всё случилось слишком медленно, что изменение вот-вот проявится, стоит лишь подождать ещё секунду. Но секунда прошла, затем другая, и тишина стала почти ощутимой. Где-то рядом послышался сдавленный смешок, и Невилл поспешно опустил взгляд, чувствуя, как уши начинают гореть.

Он попытался вспомнить каждое слово объяснения, каждый жест, но мысли путались, словно нарочно ускользая в самый неподходящий момент. Палочка в руке вдруг показалась тяжёлой и чужой, и Невилл с запоздалым ужасом подумал, что, возможно, она чувствует его сомнение. Он медленно опустил руку, стараясь сделать это как можно незаметнее, хотя внутри всё сжималось от острого, почти физического ощущения неудачи.

Это была первая попытка — и первая явная неудача, такая простая и беспощадная, что Невилл не мог притвориться, будто её не было. Он сидел, глядя на неизменившийся предмет, и думал о том, что именно так, наверное, и выглядят настоящие ошибки: без громких слов, без катастроф, просто оставаясь на месте и молча подтверждая твои худшие ожидания.

Тишина, повисшая после его неудавшегося заклинания, продлилась недолго — её нарушил короткий смешок, сначала один, осторожный, словно его обладатель сам не был уверен, позволительно ли смеяться вслух, а затем другой, чуть громче, подхваченный кем-то ещё. Этот смех не был злым или откровенно насмешливым, но именно поэтому он резанул особенно больно, будто напоминал: ошибка Невилла была настолько очевидной, что даже не требовала объяснений.

Краска медленно, но неотвратимо залила ему лицо, поднимаясь от шеи к щекам и дальше, к ушам, которые, казалось, начали пылать сильнее всего. Он опустил голову, глядя на свои колени, словно надеялся спрятаться от взглядов, которые, как ему чудилось, были устремлены только на него. Даже сквозь опущенные ресницы он ощущал чужое присутствие — внимательное, оценивающее, и от этого внутри всё сжималось ещё сильнее.

— Простите, — пробормотал Невилл прежде, чем успел остановить себя.

Слово вырвалось само, привычное и почти автоматическое, словно он извинялся не за конкретную ошибку, а за сам факт своего существования здесь, в этом классе, среди людей, у которых, по его мнению, всё выходило куда лучше. Он не был уверен, кому именно адресует это извинение — профессору Макгонагалл, одноклассникам или, возможно, самой палочке, которая так и осталась неподвижной в его руке. Голос прозвучал тихо и неуверенно, почти растворившись в общем шуме класса.

Смех стих так же быстро, как и возник, но ощущение стыда никуда не делось. Напротив, оно разрослось, заполнив собой всё пространство внутри, вытеснив даже страх — или, скорее, переплетясь с ним так тесно, что различить одно от другого стало невозможно. Невилл почувствовал, как плечи сами собой ссутулились, а руки прижались ближе к телу, будто он пытался стать меньше, незаметнее, менее уязвимым.

Он снова взглянул на предмет на парте, всё такой же неизменный и равнодушный, и в этот момент ему показалось, что смеются не только ученики, но и сама магия, которая, словно проверяя его, решила отступить ровно тогда, когда он нуждался в ней больше всего. Стыд, тихий и липкий, укоренился где-то глубоко внутри, усиливая каждый следующий страх и делая мысль о новой попытке почти невыносимой.

Он всё ещё смотрел на парту, стараясь удержать взгляд на привычных царапинах и тёмных пятнышках от старых заклинаний, когда внутри, помимо воли, вспыхнуло воспоминание — короткое, почти болезненное, как резкий свет в темноте. Перед глазами на мгновение возникла гостиная бабушки, строгая и немного холодная, и лица родителей на выцветшей фотографии, которые он знал наизусть, но всё равно каждый раз разглядывал заново, словно надеялся заметить в них что-то ободряющее, адресованное лично ему.

Он часто ловил себя на том, что сравнивает себя с ними, хотя почти ничего не помнил по-настоящему. Отец и мать в его воображении всегда были смелыми, уверенными, способными на то, о чём он сам боялся даже думать. Они учились здесь, в этих же стенах, ходили по этим же коридорам, поднимали палочки на уроках трансфигурации — и у них, должно быть, всё получалось. Так, по крайней мере, казалось Невиллу, потому что иначе и быть не могло. Разве могли родители, о которых говорили с таким уважением и осторожностью, быть неловкими или неуверенными?

От этой мысли внутри что-то сжалось ещё сильнее. Ожидание, не высказанное вслух, но постоянно присутствующее, давило куда тяжелее любого замечания профессора. Он должен быть лучше. Должен соответствовать. Должен, наконец, доказать — кому именно, он и сам толком не знал, — что не занимает здесь чьё-то чужое место. Каждый неудавшийся взмах палочки словно подтверждал обратное, и от этого становилось почти физически больно.

Память, обычно такая тихая и далёкая, сейчас навалилась всей тяжестью, заставляя его чувствовать себя ещё меньше и беспомощнее. Он представил, как бабушка качает головой, поджимая губы, не сердито, но с тем самым выражением разочарования, которое пугало его сильнее крика. Представил, как родители смотрят на него с фотографии — не осуждающе, нет, но так, будто ждут чего-то, чего он пока не может дать.

Невилл глубже втянул голову в плечи и сжал пальцы на палочке, чувствуя, как конфликт внутри него становится почти ощутимым: между желанием оправдать ожидания и страхом снова потерпеть неудачу. Эти две силы тянули его в разные стороны, и он не знал, какой из них поддаться, знал только, что следующая попытка уже не будет просто упражнением на уроке — она станет проверкой его самого.

Когда профессор Макгонагалл велела попробовать ещё раз, Невилл вздрогнул так, словно к нему обратились внезапно и слишком громко. Он поднял голову, встретился взглядом с её строгими очками и поспешно опустил глаза обратно на предмет перед собой, чувствуя, как в груди нарастает тревожное тепло, переходящее почти в жар. Теперь он должен был сделать лучше — не просто попытаться, а именно исправиться, доказать, что первая неудача была случайностью, неловким началом, которое вот-вот будет забыто.

Он выпрямился на скамье, сжал палочку так крепко, что побелели пальцы, и принялся мысленно повторять заклинание, слово за словом, боясь перепутать даже ударение. В голове звучал собственный торопливый шёпот, заглушающий всё остальное: голос профессора, шорох пергамента, даже редкие смешки в классе. Невилл вложил в движение слишком много силы, словно от этого зависел результат, и взмахнул палочкой резче, чем следовало.

В ту же секунду стало ясно, что он снова ошибся. Предмет на парте не просто остался прежним — он как будто насмешливо подрагивал, а затем неожиданно подпрыгнул и с глухим стуком упал на пол, вызвав тихий, но отчётливо слышный шорох по всему кабинету. Кто-то ахнул, кто-то сдержал смех, а Невилл почувствовал, как внутри что-то окончательно обрывается.

Его сердце заколотилось ещё быстрее, а в ушах зазвенело. Он уставился на пол, не решаясь ни наклониться, ни поднять взгляд, и в этот момент ему показалось, что он стал невероятно тяжёлым и одновременно пустым, словно вся уверенность, которой у него и так было немного, выскользнула без остатка. Он хотел сделать лучше — и именно это желание, подпитанное страхом, сделало всё только хуже.

Мысли спутались, заклинание рассыпалось на бессмысленные звуки, и Невилл вдруг понял, что больше не верит в собственные руки, в собственную память, в себя самого. Повторная попытка, которая должна была исправить положение, лишь закрепила ощущение провала, и он сидел, почти не дыша, с отчётливым чувством, что следующего раза может уже и не быть — не потому, что его не разрешат, а потому, что он сам не решится.

Когда прозвучал звонок, объявляющий конец урока, Невилл вздрогнул, словно его вырвали из глубокого и неприятного сна. Он с облегчением понял, что больше не нужно поднимать палочку и ждать очередного взгляда профессора Макгонагалл, но это чувство быстро уступило место другой, более тяжёлой мысли: теперь ему предстояло встать и выйти из класса, а значит — снова оказаться на виду.

Он медлил, собирая свои вещи с чрезмерной осторожностью, словно каждая складка мантии и каждый пергамент требовали особого внимания. Чернила размазались на полях конспекта, но Невилл лишь машинально сложил его, не в силах даже рассердиться на себя за неаккуратность. Вокруг него ученики поднимались со своих мест, оживлённо переговариваясь, стулья скрипели, кто-то смеялся, и каждый звук отдавался у него внутри глухим эхом, усиливая ощущение собственной неуместности.

Когда класс почти опустел, Невилл наконец поднялся. Он чувствовал, как за спиной будто бы задерживаются чужие взгляды, даже если никто на самом деле на него не смотрел. Ему казалось, что каждый помнит его неудачные взмахи палочкой и тот неловкий стук предмета о каменный пол, словно эти мгновения были выжжены в памяти класса так же ясно, как и в его собственной.

Он вышел из кабинета последним, стараясь держаться как можно тише и незаметнее, но именно это стремление к незаметности делало каждый шаг тяжёлым и неуверенным. Коридор встретил его холодным воздухом и гулкой пустотой, однако чувство провала не осталось позади вместе с классом — оно тянулось за ним, цепляясь за мысли и движения, словно невидимый плащ. Невилл шёл, опустив голову, убеждённый, что даже сейчас, вдали от строгого взгляда профессора, он всё ещё находится под чьим-то немым наблюдением, и это лишь укрепляло в нём уверенность, что первый учебный день уже оставил на нём клеймо неудачника.

Коридор тянулся перед Невиллом, как бесконечная каменная река, и он шёл по нему почти на ощупь, всё ещё удерживая в себе тяжёлое послевкусие урока. Он машинально сунул руку в карман мантии — жест, который совершал уже десятки раз за утро, — и внезапно остановился. Пальцы нащупали лишь ткань и пустоту. Сердце дёрнулось так резко, что у него перехватило дыхание.

Он сунул руку глубже, затем проверил другой карман, потом третий, хотя прекрасно знал, что Тревор всегда сидел в одном и том же месте. Пусто. Мысль об этом ворвалась в голову стремительно и беспощадно, сметая все попытки рассуждать спокойно. Тревора не было. Лягушонок исчез, словно растворился в холодном камне Хогвартса, и вместе с ним исчезло то хрупкое ощущение порядка, за которое Невилл так отчаянно держался.

Паника накатила мгновенно, без предупреждения, как резкий порыв ветра в узком проходе. Он огляделся по сторонам, будто надеялся увидеть Тревора прямо под ногами или на подоконнике, мирно моргающего и совершенно не осознающего, какой беды только что натворил. Но коридор был пуст, и от этого становилось ещё хуже. Тишина будто подталкивала его к мыслям, от которых он старался убегать: что он снова не справился, что не уследил, что даже о маленькой лягушке не смог позаботиться должным образом.

Невилл почувствовал, как внутри всё сжимается, и в этом сжатии странным образом смешались страх и убеждённость. Ему вдруг показалось, что пропажа Тревора — не просто несчастный случай, а нечто большее, почти предупреждение. Знак. Подтверждение того, что сегодняшний день с самого начала пошёл не так, и что Хогвартс, со всеми своими лестницами, коридорами и строгими профессорами, словно проверяет его на прочность, находя слабые места одно за другим.

Он крепко сжал кулаки, пытаясь унять дрожь, и сделал несколько шагов вперёд, затем остановился снова, не зная, куда идти. Коридор, ещё недавно просто длинный и холодный, теперь казался живым и враждебным, полным укромных мест, где мог скрываться Тревор — или где могла окончательно потеряться уверенность самого Невилла. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как страх возвращается с удвоенной силой, и понял, что теперь ему придётся не просто идти на следующий урок, а сначала найти то, что, как ему казалось, удерживало его от окончательного краха.

Невилл мчался по длинным коридорам, спотыкаясь о собственные ноги и едва удерживая в руках мантии, которая всё время скользила с плеч, как будто сама хотела сбросить его в этот странный, огромный и чужой мир Хогвартса. Каждый поворот, каждый скрип ступеней, казалось, усиливал его тревогу — воздух был полон тайн и шёпотов, которые он не понимал, но ощущал всем телом, как предостережение. Он всё сильнее чувствовал, что опаздывает на следующий урок, и это чувство подталкивало его двигаться быстрее, хотя ускорение лишь делало шаги менее уверенными, а дыхание — прерывистым.

Он заглядывал за углы, заглядывал в пустые дверные проёмы, надеясь увидеть маленький, зеленый прыгающий силуэт, но Тревора нигде не было. Каждая минута, казалось, растягивалась в вечность, и страх, который прежде жил глубоко внутри, теперь стал почти осязаемым, будто тянул его за плечи и не отпускал. На мгновение он остановился, схватившись за колено, чтобы отдышаться, и тогда ему встретились глаза старшекурсника, который, заметив его растерянность, слегка нахмурился.

— Э-эй… — начал Невилл, заикаясь, не в силах сразу выбрать правильные слова, — вы… вы не видели мою лягушку? Тревора… он… он убежал…

Старшекурсник поднял бровь, потом с лёгкой насмешкой покачал головой и прошёл мимо, не давая Невиллу ответа. Это ещё сильнее ударило по его уверенности; его голос задрожал, и пальцы инстинктивно сжали пустые карманы. Невилл снова побежал, перескакивая через лестницы, стараясь не терять времени, но чем быстрее он двигался, тем больше казалось, что коридор растягивается, что стены отодвигаются, а каждый шёпот в темноте подкрадывается ближе. Его страх уже не был пассивным — он превращался в действия, в бешеную, почти паническую попытку справиться с ситуацией, которая, казалось, полностью вышла из-под контроля, и каждый шаг лишь усиливал ощущение собственной малости в этом огромном, магическом лабиринте.

Наконец Невилл добежал до кабинета зелий, тяжело дыша, ещё не успев полностью избавиться от паники, что охватила его на поисках Тревора. Дверь за ним с тихим скрипом захлопнулась, и он тут же почувствовал, как на него обрушивается тяжёлый, почти осязаемый запах ингредиентов, смеси пряных трав, горьких настоев и чего-то едкого, что щипало нос. Каждый вдох казался испытанием: воздух был густым, как вязкая магия, которая, казалось, цеплялась к коже и волосам, не давая Невиллу вздохнуть свободно.

И вдруг взгляд профессора Снейпа, холодный, пронизывающий, как нож, остановился на нём. Сердце Невилла сжалось; его дыхание стало поверхностным, а ноги словно приросли к полу. Он почувствовал, что каждый мускул напрягся, и даже пальцы дрожат, сжимая мантии. Снейп стоял за кафедрой, высокий, тёмный, с лицом, на котором не было ни тени улыбки, только внимание и скрытая оценка, которое казалось способным разглядеть каждую мысль Невилла.

Каждое мгновение, пока Невилл стоял перед этим холодным взглядом, ощущалось как вечность. Ему казалось, что класс замер, что все смешанные запахи и звуки растворились, оставив только его и Снейпа, чей взгляд превращался в символ ужаса, в живое воплощение страха перед ошибкой, перед неумением, перед публичным провалом. Невилл понимал, что здесь не будет прощения, что каждый неверный шаг может стать катастрофой, и это ощущение сжимало его изнутри, усиливая дрожь в руках и ногах, превращая кабинет зелий в личный лабиринт ужаса, где каждый взгляд и каждое слово казались испытанием на прочность.

Снейп, не отрывая своего ледяного взгляда, медленно прошёлся по рядам, будто оценивая каждого ученика, как охотник выбирает добычу. Тишина в классе стала почти физической — только слабый запах варящихся зелий и тихое шуршание бумаги нарушали её. И вдруг, когда Снейп замер перед Невиллом, его голос, низкий и точный, разрезал воздух: «Долгопупс, скажи мне… какой ингредиент используется для укрепления зелья от забвения?»

Невилл почувствовал, как сердце застучало быстрее, в ушах зазвенело, и все знания, которые вчера казались такими понятными, словно испарились. Он отчаянно пытался вспомнить, как его бабушка учили его быть внимательным, как он сам читал книги о травах и настойках, но всё это растворилось в густом страхе. Слово, которое могло вырваться, слиплось в комок в горле. Он молчал, и его молчание звучало в классе громче любого крика, притягивая к себе внимание всех.

Каждое мгновение, проведённое в этой паузе, казалось вечностью; его пальцы нервно сжимали край мантии, а тело будто замерло, боясь сделать малейшее движение. Снейп слегка нахмурился, голос стал ещё холоднее, а Невилл ощущал, что этот вопрос — не просто урок, а испытание его самого: его смелости, памяти, способности справляться со страхом. Внутри него словно столкнулись два мира — мир знаний, который он когда-то знал, и мир ужаса, в котором каждая ошибка могла показаться концом. И чем дольше он молчал, тем яснее становилось, что страх не просто мешает, он похищает само знание, превращая его в недостижимую тень.

Снейп наклонил голову чуть набок, его глаза сверкнули, как сталь, а голос, едва сдерживающий насмешку, прокатился по классу, словно ледяной ветер: «Интересно, как Долгопупс собирается оставаться учеником, если даже простое запоминание ингредиента превращается для него в подвиг?»

Класс замер, и в этой тишине каждый звук казался громким: капля воды с ложки, тихое шуршание перьев по бумаге. Слова Снейпа висели в воздухе, будто невидимые цепи, сковывающие Невилла. Он почувствовал, как колени подкашиваются, а плечи сжимаются, словно весь мир решил уменьшить его до размеров муравья. Лицо обгорело румянцем стыда, в голове закрутились тысячи мыслей, каждая из которых кричала, что он недостаточно хорош, что он мешает, что он чужой.

Невилл хотел сказать что-то в оправдание, даже тихое «я знаю ответ», но губы отказывались слушаться. Каждое мгновение казалось вечностью; глаза сверстников, обращённые на него, воспринимались как прожекторы, высвечивающие каждую ошибку, каждую дрожь рук, каждую неловкость его стойки. В этом унижении он ощутил тяжесть своей неуверенности, которая сползала по нему, будто липкий мрак, и он понял, что на уроках, как и в жизни, страх способен парализовать сильнее любого заклинания.

И даже когда Снейп, наконец, отвернулся и прошёл дальше, оставляя после себя ледяной запах разочарования, Невилл продолжал чувствовать, что весь класс ещё минуту-другую держит его в этом невидимом плену, а его сердце стучит так громко, что кажется, будто все слышат его страх.

Невилл, всё ещё дрожа от унижения, осторожно поднял колбу с зельем, пытаясь вспомнить порядок, который повторял в голове десятки раз. Но пальцы предательски соскальзывали, перемешивая ингредиенты, и каждый шаг казался слишком быстрым для его нервов. Смесь в котелке зашипела, закрутилась вихрем странного цвета, а потом с лёгким хлопком выбросила клубы густого зелёного дыма, который мгновенно заполнил всю комнату, оставляя за собой запах серы и разочарования.

Невилл отпрыгнул назад, прижав колбу к груди, но было слишком поздно: весь класс повернул головы к нему, а Снейп, словно предчувствуя катастрофу, подошёл с медленной, страшной грацией, каждый шаг которой отдавался в груди Невилла тяжёлым эхом. Смешение запахов трав и химических реактивов, раскалённые стены кабинета и тревожные взгляды одноклассников слились в единый поток ужаса, который сдавливал сердце и заставлял думать, что этот урок, словно заклинание, наложил на него вечное проклятие.

Невилл смотрел на котёл, где теперь медленно оседал дым, и на лицо Снейпа, которое было ледяным и безжалостным, и ощущение провала достигло своего апогея. Он почти ощутил, как смех прошлого урока переплетается с этим моментом, усиливая стыд и отчаяние, и думал, что, возможно, больше никогда не сможет ничего сделать правильно. И всё же, где-то глубоко внутри, едва заметный уголок в его душе шептал: «Не сдавайся… ещё есть шанс исправить».

Когда дым рассеялся, Невилл, сжимая пустые ладони, ощутил, что кошмар только усилился: карман, в котором должна была быть его верная жаба Тревор, был пуст. Сердце застучало быстрее, дыхание сбилось, а в груди застыло чувство полной беспомощности. «Нет… нет… не может быть!» — шептал он себе, но тревога росла с каждой секундой.

Снейп, словно почувствовав тревогу и растерянность ученика, обернулся с холодной, пронзительной тишиной. Его глаза, серые и ледяные, словно вонзались прямо в Невилла, и гнев, скрытый за маской строгой дисциплины, вспыхнул, превращая атмосферу кабинета в сковывающий лед. «Где ваша жаба, мистер Долгопупс?» — его голос был тихим, но каждый звук резал, как лезвие, и от этого Невилл почувствовал, как почти теряет способность дышать.

Он опустился на колени, едва сдерживая слёзы, а смешение запаха химических реактивов и серы, всплывших после неудавшегося зелья, только усиливало чувство паники. Тревор, казалось, исчез не только из его рук, но и из мира, а холодный взгляд Снейпа превращал этот момент в испытание, где страх достигал своей вершины, заставляя Невилла ощущать, что любое неверное движение может разрушить его навсегда.

Невилл медленно, почти робко, поднял голову после того, как Снейп приговорил его к отработке — длинным, скучным и строгим упражнениям, которые должны были исправить его ошибку с зельем и, как казалось Невиллу, навсегда закрепить чувство собственного поражения. Он аккуратно раскладывал ингредиенты, словно боясь их коснуться слишком резко, потому что каждая дрожащая рука могла вновь привести к катастрофе. Тишина кабинета была давящей; только тихое шипение колб и едва слышимые скрипы его собственной руки нарушали её.

Невилл был уверен, что заслужил каждую минуту этого наказания, и каждое повторение формулы, каждое точное смешивание компонентов казалось ему испытанием, через которое он должен пройти за свои ошибки, за несмелость, за то, что оказался не таким, как остальные. Он чувствовал внутреннюю вину, словно тяжёлый камень лежал на груди, и с каждым вдохом понимал, что именно эта вина станет тенью, которая будет преследовать его ещё долго после того, как кабинет опустеет и Снейп уйдёт.

Но вместе с тем, в этом непрерывном повторении, среди холодного запаха трав и ингредиентов, закалялось что-то новое: внимание, терпение и странная решимость не повторять прежних ошибок. И хотя Невилл не знал, что его ждёт дальше, в этот момент он впервые почувствовал, что страх и вина могут стать не только сковывающими, но и учителями, пусть даже самыми суровыми.

Когда Невилл вошёл в теплицу, он сразу почувствовал, как холодный, тяжёлый воздух кабинета зелий остался позади, словно вместе с ним остались и удары неудач, страх и тяжесть вины. Здесь всё было иначе: мягкий свет пробивался через прозрачные крыши, отражаясь от зелёных листьев и капель росы на стеблях, а влажный, землистый запах наполнял лёгкие и странным образом успокаивал сердце.

Профессор Спраут стояла у ряда ярких, густых растений, и её лицо освещала тёплая улыбка, которая казалась почти магической в своей доброжелательности. Она кивнула Невиллу, и это кивок, такой простой, но искренний, вызвал у него удивительное ощущение — он почувствовал, что здесь его ошибки не будут причиной насмешек или осуждения, а лишь поводом научиться.

Невилл огляделся: ряды растений тянулись вдоль всей теплицы, листья шуршали при лёгком дуновении воздуха, цветы раскрывались под мягким светом, и в этой зелёной тишине, где каждый звук был приглушён природой, его тело постепенно отпускало напряжение, а сердце начинало биться медленнее. Он впервые за день почувствовал, что может быть внимательным, способным и даже немного уверенным — хотя страх ещё не исчезал, он стал меньше и тише, уступая место новой надежде.

Невилл опустился на колени перед рядком молодых мандрагор, его пальцы, наконец, действовали с точностью и осторожностью, о которой он раньше и мечтать не смел. Каждый корешок, каждый листок поддавался его рукам так, будто растения чувствовали его уважение и внимание, а не дрожь страха. Он ощутил странное, тихое удовлетворение — что-то, что раньше казалось недостижимым: чувство, что он способен делать что-то правильно, пусть даже простое и маленькое.

Когда сосед по партнёру запутался в корнях и не мог отделить один мандрагор от другого, Невилл скользнул к нему, осторожно объясняя, как держать растение, не причиняя ему вреда. Его голос дрожал едва заметно, но слова были уверенными, и сосед кивнул, благодарно улыбнувшись. В этот момент Невилл понял, что страх ещё есть, но он уже не управляет им полностью; здесь, среди зелени, его действия имели значение, и эта тихая победа, мягкая и почти незаметная, окрылила его куда сильнее, чем любая похвала, которую он когда-либо слышал.

Профессор Спраут подошла ближе, её глаза светились мягким одобрением, и на губах появилась та самая тёплая, ободряющая улыбка, которую Невилл раньше видел лишь мельком. «Очень хорошо, мистер Долгопупс», — произнесла она, и в её голосе не было ни капли иронии, только искренняя похвала. Сердце Невилла застучало быстрее, а щеки вспыхнули румянцем, как будто тепло от слов учителя растеклось по всему телу. Он стоял, слегка склонив голову, не зная, как реагировать, не привыкший к подобному вниманию, к такому признанию, но внутри что-то тихо щёлкнуло — маленькая, но важная уверенность начала расправлять свои крылья. Впервые за день он почувствовал, что страх может сосуществовать с успехом, что его руки и разум способны на большее, чем он сам себе признавал, и эта тихая победа, подкреплённая одобрением Спраут, стала для него доказательством: здесь, в Хогвартсе, он может быть больше, чем просто мальчиком, постоянно пугаемым собственной неуклюжестью.

Невилл, сидя на скамье у своей парты в теплице, скользил взглядом по аккуратно расставленным растительным экспериментам, тщательно покрытым влажной землёй и зелёными листьями, и не мог не провести сравнение с тем хаосом, что царил на уроках трансфигурации и зелий, где каждый неверный жест и дрожащая рука приводили к взрывам и дыму. Казалось, что в этих уроках он постоянно на грани катастрофы, а здесь, среди тихого шёпота листьев и мягкого аромата земли, всё получалось почти само собой. Мысль о том, что одни предметы даются легко, а другие кажутся непостижимыми, закрутилась в его голове, вызывая одновременно удивление и тревогу. «Почему здесь у меня выходит, а там — нет?» — тихо пробормотал он, не надеясь на мгновенный ответ, но ощущая, что этот вопрос, пугающий и странно притягательный, может стать ключом к пониманию самого себя и своего места в этом огромном, таинственном мире, где страх и успех, неудача и похвала переплетаются самым непредсказуемым образом.

Невилл всё ещё сидел, слегка наклонившись над своими растениями, ощущая, как мягкий свет утреннего солнца проникает сквозь стеклянные панели теплицы и играет на блестящих листьях, когда снова в его голове возникал этот тихий, настойчивый вопрос, от которого он не мог уйти: «Почему здесь получается, а там — нет?» Он повторял его про себя, словно заклинание, вслушиваясь в собственные мысли, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на ответ, хотя разум отказывался выдавать простые решения. Теплица, с её спокойной, почти магической гармонией и ароматом влажной земли, казалась миром, где всё понятно и предсказуемо, но за её пределами, в классах зелий и трансфигурации, его успехи и ошибки переплетались в хаотичную мозаику, которая одновременно и пугала, и манила. Этот внутренний вопрос становился для Невилла тихим маяком: он знал, что однажды ему предстоит понять не только, как управлять заклинаниями и ингредиентами, но и как справляться со страхом, сомнениями и собой — ведь именно здесь, в этом самом противоречии, скрывался его путь к настоящей силе и уверенности, которые пока ещё были спрятаны за слоем тревоги и неуверенности.