Судьба\Безжалостная профанация (джен)

Блюдо перед ними не выглядело как еда. Оно выглядело как концептуальное оружие массового поражения, замаскированное под кулинарию. Густой, маслянистый соус цвета запекшейся артериальной крови лениво булькал, испуская пар, от которого слезились глаза даже на расстоянии полуметра. Кубики тофу плавали в нем, словно белые надгробия в море лавы.

Гарри смотрел на свою тарелку. Он пережил пытки Круциатусом. Он вдыхал ядовитые испарения василиска. Но инстинкт самосохранения, дремавший где-то на уровне рептильного мозга, сейчас вопил благим матом, умоляя его бросить ложку и бежать.

D.Va, сидевшая справа, проявила геймерскую безрассудность.

— Пф-ф, подумаешь, острый соус. В Корее мы такое на завтрак едим, — фыркнула она. Подцепив на палочки щедрую порцию тофу, покрытого красным маслом, она отправила ее в рот. — Зацени, чат, сейчас будет мукбанг от…

Она замерла. Глаза, и без того огромные, расширились до размеров блюдец. Зрачки сузились в точку. Розовый цвет ее щек стремительно перетек в мертвенно-бледный, а затем вспыхнул свекольно-красным.

— Это… — прохрипела она голосом Дарта Вейдера, у которого сломался респиратор. — Это дебафф на постепенный урон. У меня хп падает… Отравление… Горение…

Она рухнула лицом на стол, судорожно шаря рукой в поисках графина с ледяной водой.

— GG WP, — простонала D.Va в лужу пролитой воды. — Я ливаю с сервера. Священник — читер.

Котомине Кирей лишь мягко улыбнулся, отправляя в рот свою порцию с изяществом аристократа, дегустирующего фуа-гра.

— Слабая конституция. Современное поколение слишком привыкло к комфорту, — философски заметил он. — А как наши главные гости?

На фоне, в углу ресторана, Геракл перестал выть экзистенциально. Он зачерпнул мапо-тофу гигантской деревянной лоханью. Как только варево коснулось его губ, его рев изменил тональность. Это был уже не плач лудомана. Это был первобытный рев боли существа, проходящего тринадцатый подвиг, о котором умолчали мифы: «Очищение кишечника огнем Тартара». Гигант плакал, ел, снова плакал и продолжал есть, словно эта физическая агония была единственным средством заглушить душевную пустоту.

Гарри и Райдер переглянулись. Пути назад не было. Отказаться — значило проиграть в игре, правила которой они даже не понимали, но которую вел этот безумный священник.

Они подняли ложки. Одновременно. И одновременно сделали первый глоток.

Это не было остро. Острота — это вкус. То, что они положили в рот, было чистой, неразбавленной агонией.

Казалось, Гарри проглотил горсть раскаленных гвоздей, запив их кипятком. Боль ударила по рецепторам с такой силой, что на секунду он ослеп. Его горло сжалось, отказываясь пропускать этот жидкий ад дальше, но было поздно. Огонь прошелся по пищеводу и взорвался в желудке.

Он инстинктивно ухватился за край стола. Костяшки пальцев побелели. Он зажмурился, пытаясь применить окклюменцию, выстроить ментальные щиты против боли, как учил Снейп. Но щиты расплавились за миллисекунду. Мапо-тофу игнорировал магию. Он атаковал саму биологию.

Райдер рядом с ним издала сдавленный, шипящий звук. Ее идеальная осанка сломалась. Она ссутулилась, прижимая руку к груди. Ее тело, выносливое тело Слуги, привыкшее к колоссальным перегрузкам, оказалось совершенно не готово к химической атаке такого уровня.

Холод. Ее вечным спутником был холод. Холод проклятия, холод одиночества на Бесформенном Острове, холод чужого презрения. Она была ледяной статуей самой себе.

Но сейчас этот лед трещал по швам. Огонь Кирея выжигал его изнутри. По ее бледному лицу, на котором еще недавно застыла маска тысячелетней скорби, покатились крупные капли пота. Нос покраснел. Губы припухли и горели.

Это было унизительно. Это было физиологично. Это сдирало с них всякий пафос.

Нельзя быть мрачным спасителем мира, когда у тебя текут сопли от острого соуса. Нельзя быть легендарным монстром из мифов, когда ты судорожно хватаешь ртом воздух, похожая на выброшенную на берег рыбу.

Гарри открыл глаза. Они слезились так сильно, что мир расплывался. Он посмотрел на Райдер.

Она смотрела на него.

Ее волосы прилипли к взмокшему лбу. Глаза, те самые глаза, способные обращать в камень армии, сейчас были полны абсолютно человеческой, бытовой, смешной муки.

И тут Гарри сделал то, чего не делал уже много лет.

Он рассмеялся.

Это был хриплый, болезненный, обжигающий горло звук. Смех, который больше походил на кашель. Но это был настоящий, искренний смех. Смех человека, который осознал всю немыслимую, грандиозную нелепость их существования. Они выжили в магических войнах, они бросили вызов богам и пустоте, они победили Ассасина… чтобы умереть от тарелки китайской еды в компании рыдающего полубога и геймерши в отключке.

Райдер замерла, глядя на его смеющееся, раскрасневшееся, мокрое от пота и слез лицо. И вдруг… уголки ее распухших губ дрогнули.

Она тоже издала смешок. Неловкий. Непривычный. Словно ее лицевые мышцы забыли, как складываться в эту гримасу. А затем она рассмеялась вместе с ним.

Они сидели за обшарпанным столом, содрогаясь от кашля, смеха и невыносимой остроты, и в этот момент они были ближе друг к другу, чем когда-либо. Этот огонь сжег их титулы, их проклятия, их трагедии. Он оставил только Гарри. И только Медузу. Двух людей, которым очень, очень остро.

Котомине Кирей отложил палочки и аккуратно промокнул губы салфеткой. Он наблюдал за ними с непроницаемым, бездонным выражением лица.

— Вы поняли, мистер Поттер? — голос священника разрезал их смех, как скальпель. — Вы отвергли Грааль, потому что считаете, что он питается отчаянием. Вы считаете себя праведником, отрицающим ложную благодать.

Гарри перестал смеяться, хотя все еще тяжело дышал. Он вытер глаза рукавом. Он посмотрел на Кирея не как на врага, а как на загадку, которую нужно разгадать. И он увидел это.

Пустоту.

Кирей не был злодеем в классическом понимании. Он был бракованным. В нем не было органа, отвечающего за радость. Единственное, что заставляло его чувствовать хоть что-то — это наблюдение за страданиями других. И этот мапо-тофу… это был его способ заставить себя почувствовать физическую боль, чтобы сымитировать наличие души.

— Вы ничего не чувствуете, святой отец, — хрипло произнес Гарри. — Эта еда… Вы едите ее не потому, что вам вкусно. А потому, что это единственное, что пробивает вашу броню.

В глазах Кирея мелькнула тень. Не удивление. Скорее, уважение хищника, встретившего другого хищника.

— Истина, — мягко согласился священник. — Грааль предлагает небытие. Стирание боли. Но что есть человек без своей боли? Этот соус… это концентрат жизни. Он обжигает рецепторы, заставляет сердце биться чаще, вызывает слезы. Он напоминает куску плоти, что он еще живой. Вы оба были мертвы, когда вошли сюда. Заморожены в своих трагедиях. Но посмотрите на себя сейчас.

Он изящным жестом указал на них.

— Вы истекаете потом. Вы плачете. Вы смеетесь. Вы — здесь и сейчас. Боль — это единственное неопровержимое доказательство реальности. Я предлагаю вам не иллюзию Грааля. Я предлагаю вам реальность Мапо-Тофу.

Это была чудовищная, извращенная, но неоспоримая логика. Искаженное таинство. Причастие не во имя прощения, а во имя самого факта существования.

Райдер посмотрела на свою пустую наполовину тарелку, затем на Гарри.

— Он безумен, — прошептала она.

— Да, — кивнул Гарри. — Но в одном он прав. Мы проснулись.

Гарри взял ложку и зачерпнул еще одну порцию. Он смотрел прямо в черные глаза Котомине Кирея.

— За реальность, — сказал Гарри. И проглотил огонь.

Райдер, не колеблясь ни секунды, последовала его примеру. Они приняли этот дар боли не как наказание, а как лекарство от онемения.

Их трапеза подходила к концу. D.Va начала слабо шевелиться под столом, бормоча что-то о «респауне». Геракл доедал третью порцию вместе с деревянной тарой.

Гарри и Медуза (он больше не мог называть ее Райдер даже мысленно, сейчас она была слишком человечной) выжили. Их губы онемели, голоса сели, но в груди разливалось странное, пульсирующее чувство свободы.

Гарри повернулся к ней. Момент, прерванный в казино, вернулся, но теперь он был лишен голливудского пафоса. Он был настоящим, пропитанным потом и запахом специй.

— Медуза, — прохрипел он ее настоящее имя. И она не вздрогнула. Она приняла его из его уст. — Я хотел сказать… там, на руинах…

Он не договорил.

Дверной колокольчик китайского ресторана звякнул с неожиданной, пронзительной резкостью, разрезав густую атмосферу заведения.

Кирей не повернул головы, но его улыбка стала шире.

— А вот и десерт. Нежданные гости, чье появление нарушает все законы мироздания. Но чего не случается, когда рушится фальшивый Грааль?

Гарри и Медуза обернулись к дверям.

На пороге стояли две девушки. Они были невысокими, хрупкими, одетыми в белоснежные платья, которые казались сотканными из лунного света. Их лица были абсолютно, пугающе идентичны. И они были точной, но более юной и невинной копией той женщины, что сейчас сидела рядом с Гарри с красным от перца носом.

Глаза Медузы расширились так, что, казалось, сейчас порвутся веки. Вся кровь, прилившая к лицу от острой еды, мгновенно схлынула, оставив смертельную бледность. Из ее рук выпали палочки и с сухим стуком ударились о столешницу.

— Сфено… Эвриала… — выдохнула она звук, который был больше похож на предсмертный хрип, чем на слова.

Одна из сестер, та, что стояла слева, очаровательно склонила голову набок, смерив взглядом грязную, растрепанную Медузу, Гарри, лужу под D.Va и рыдающего Геракла.

— Боги Олимпа, — произнесла она звонким, мелодичным голосом, в котором сквозило легкое высокомерие. — Мы проделали путь с того света, разорвали ткань Акаши, чтобы найти нашу любимую младшую сестренку… а она сидит в дешевой забегаловке, уплетает какую-то красную дрянь в компании сомнительного юноши в очках и даже не удосужилась привести волосы в порядок. Эвриала, ты видишь это падение нравов?

— Вижу, Сфено, — вздохнула вторая, театрально прикрывая глаза рукой. — Это просто разбивает мне сердце. Придется снова брать ее воспитание в свои руки.

* * *

Колокольчик китайского ресторана звякнул в последний раз, провожая их в холодную, серую ночь мертвого города. Контраст между огненной преисподней заведения Котомине Кирея и ледяным ветром улиц был настолько резким, что казался физическим ударом. Но после мапо-тофу этот холод воспринимался как высшая форма милосердия.

Процессия, медленно бредущая по разбитому асфальту, напоминала бродячий цирк, переживший апокалипсис.

В авангарде шел Гарри. Он нес на руках D.Va. Девушка-аватар обмякла, свесив руки и ноги, и находилась в состоянии глубокого капсаицинового транса. Ее лоб горел, а из приоткрытого рта вырывалось сдавленное бормотание, похожее на логи сервера, потерпевшего крах.

— …критический урон… резист к огню пробит… — тихо скулила она, уткнувшись носом в измазанную пылью и кровью куртку Гарри. — Понерфите этого попа… у него АоЕ-урон соусом… хилер, где мой диспел… респаун через десять… девять…

Гарри лишь крепче перехватил ее под колени, стараясь не сбивать дыхание. Его собственный желудок все еще пытался переварить осознание того, что он съел жидкую магму, но боль Райдер, которую он забрал ранее, странным образом притупилась. Огонь выжег пустоту.

За его спиной раздавался ритмичный, пугающий в своей монотонности звук.

Хрум. Всхлип. Чавк. Всхлип.

Геракл, величайший герой античности, шествовал замыкающим. В его гигантских руках покоилась деревянная лохань, которую он унес прямо из ресторана. Слезы ручьями текли по его могучим щекам, смешиваясь с красным соусом на подбородке. Он зачерпывал мапо-тофу горстями, отправлял в рот, завывал от невыносимой душевной и физической боли, и тут же тянулся за новой порцией. Он ел свои чувства. Он нашел способ страдать так сильно физически, чтобы это заглушало звон разбитого Грааля в его голове.

Но самым сюрреалистичным было то, что происходило в центре этой процессии.

Медуза шла между двух своих сестер.

Ткань реальности, разорванная разрушением фальшивого казино и отказом пустоты, выплюнула Сфено и Эвриалу обратно в мир живых. И они, ничуть не смутившись фактом своего тысячелетнего отсутствия и насильственной смерти от рук младшей сестры, немедленно приступили к тому, что умели лучше всего: к ее воспитанию.

— Нет, ты только посмотри на ее осанку, Сфено, — вздыхала Эвриала, порхая вокруг Медузы, не касаясь грязного асфальта своими безупречными сандалиями. — Ссутулилась, как смертная прачка. А этот наряд? Боги, кто придумал эти ремни? Это вульгарно даже для культа Диониса!

— Согласна, сестра, — вторила ей Сфено, идя с другой стороны и безжалостно тыкая Медузу тонким пальчиком в бок. — И где твоя грация? Ты топаешь. А твое лицо? Ты плакала? Медуза, мы же учили тебя: богини не плачут, богини заставляют плакать других. Тем более из-за какого-то соуса!

Медуза… сжималась.

Чудовище, способное взглядом обратить армию в камень, Слуга класса Райдер, пережившая ад, сейчас выглядела как нашкодившая школьница, которую отчитывают строгие старшие сестры. Она шла, втянув голову в плечи, ее щеки пылали — и на этот раз не от перца.

И именно в этом крылся гениальный, исцеляющий парадокс ситуации. Сестры не прощали ее за убийство, потому что для них прощать было нечего. Они полностью проигнорировали ее статус «монстра». Их придирки к ее одежде и осанке стирали тысячелетия крови и безумия, возвращая Медузу в то время, когда ее главной проблемой было то, что она росла слишком быстро и была неуклюжей на фоне своих идеальных, миниатюрных сестер.

— Я… я не… — пыталась оправдаться Медуза, ее голос дрожал от смеси паники, неверия и абсолютного, сбивающего с ног счастья. — Этот соус… он был…

— Оправдания — удел смертных! — отрезала Сфено. Внезапно она остановилась, преградив Медузе путь, и поднялась на цыпочки. Ее крошечные, изящные ручки потянулись к лицу Медузы.

Райдер инстинктивно зажмурилась, ожидая удара или проклятия.

Но Сфено лишь достала из складок своего белоснежного платья шелковый платок и принялась яростно, но заботливо оттирать красные пятна от мапо-тофу и следы слез с щек и носа младшей сестры.

— Какая неряха, — проворчала Сфено, но в ее голосе звенела такая бездонная, древняя нежность, что у Гарри перехватило горло. — Оставили тебя на пару тысячелетий, и ты тут же вляпалась в неприятности. Глупая, глупая Медуза.

Эвриала подошла сзади и крепко, до хруста костей, обняла Медузу за талию, уткнувшись лицом в ее спину.

— Мы так скучали, дурочка, — прошептала она.

Медуза стояла посреди мертвой улицы, и ее плечи снова затряслись. Но на этот раз она плакала не от отчаяния. Она плакала, потому что из ее души только что вытащили последний, самый глубокий осколок проклятия. Она была прощена. Нет, даже не так. Она была любима.

Гарри шел впереди, стараясь не мешать этому интимному моменту воссоединения, который разворачивался на фоне чавкающего Геракла.

Он слушал их препирательства, чувствовал тяжесть D.Va на своих руках, и внутри него, сквозь физическую боль и усталость, расцветало странное, давно забытое чувство. Покой. Война за Грааль оказалась фарсом, но она дала им нечто большее, чем исполнение желаний. Она дала им друг друга.

Но тут его практичный ум, натренированный годами выживания в палатках и заброшенных домах, внезапно столкнулся с суровой реальностью.

Гарри остановился. D.Va в его руках издала вопросительное «Мурк?».

Он посмотрел на Медузу, которую с двух сторон тискали божественные сестры.

Посмотрел на Геракла, который, всхлипывая, вылизывал дно лохани, имея габариты небольшого грузовика.

Они шли в никуда. Война кончилась. Казино разрушено. Врагов (кроме гастрита) не осталось. И всем этим существам, вырванным из мифов и киберпространства, нужно было где-то спать.

А единственным местом, которое Гарри мог назвать «домом» в этом мире, была та самая крошечная, промерзшая комната на окраине с одним грязным матрасом, газовым примусом и отсутствующим отоплением. Комната, где началась их история.

Гарри мысленно представил, как он заводит туда двух богинь-аристократок, требующих шелков и нектара. Как он пытается уложить D.Va, которой нужен высокоскоростной интернет и энергетики. И как Геракл попытается войти в дверь, снеся при этом несущую стену.

Это был не просто квартирный вопрос. Это была катастрофа логистических масштабов.

Гарри Джеймс Поттер, победитель Темного Лорда, Мастер Слуги класса Райдер, человек, бросивший вызов самой пустоте, тяжело и обреченно вздохнул.

— Эй, Гарри, — окликнула его Медуза. Ее голос звучал иначе. Легче. Звонче. В нем появились нотки девушки, а не скорбящей вдовы по самой себе. Она осторожно высвободилась из объятий сестер и подошла к нему. — Что-то не так? Враги?

— Хуже, — мрачно ответил Гарри, поправляя съезжающую D.Va.

Сфено и Эвриала подошли следом, критически оглядывая Гарри с ног до головы.

— Итак, смертный, — надменно произнесла Сфено. — Ты, кажется, Мастер нашей сестры. Что ж, ты не слишком уродлив, хоть и одет как оборванец. Мы, так и быть, позволим тебе нести наши шлейфы. Куда ты нас ведешь? Надеюсь, твои чертоги достойны нашего присутствия? Нам нужна горячая ванна, свежие фрукты и, возможно, пара рабов с опахалами.

Гарри посмотрел на них. Потом на Медузу. Медуза виновато пожала плечами и едва заметно, как-то по-домашнему, улыбнулась ему, одними глазами прося прощения за своих несносных родственниц.

Гарри перевел взгляд на ночное небо, словно ища там терпения. Богов там не было. Боги стояли прямо перед ним и требовали ванну.

— Чертоги, — повторил Гарри, чувствуя, как дергается левый глаз. — Да. Чертоги. Значит так. Ванны нет. Рабов нет. Есть один матрас, один плед и газовый примус. И если Берсеркер снесет мне дверной косяк, спать мы все будем на улице.

Он развернулся и зашагал во тьму, неся на руках спящую стримершу.

— За мной, — бросил он через плечо. — И ради всего святого, пусть кто-нибудь отнимет у Геракла эту бадью, пока он не съел ее вместе с деревом. Добро пожаловать в реальный мир.

Лица Сфено и Эвриалы в тот момент, когда до их божественного сознания дошел смысл слов «газовый примус» и «один матрас», стоили того, чтобы пережить Войну за Грааль.

Это было не просто возмущение. Это был хтонический, онтологический шок. Их идеальные брови взлетели так высоко, что грозили скрыться в линии роста волос. Сфено открыла рот, закрыла его, снова открыла, но вместо слов из нее вырвался лишь возмущенный, почти ультразвуковой писк. Эвриала театрально прижала тыльную сторону ладони ко лбу и пошатнулась, словно Гарри только что ударил ее невидимым молотом плебеянства.

— Матрас?! — наконец обрела голос Сфено, и в нем звенели льдинки Тартара. — Смертный, ты в своем уме? Ты предлагаешь воплощениям идеальной красоты спать на куске поролона, пропитанном пылью и твоим потом? Да я лучше вернусь в Акашу! Я лучше позволю Персею отрубить мне голову!

— Тише, Сфено, — Эвриала вцепилась в рукав сестры. — Он просто издевается. Это такая смертная шутка. Скажи, что это шутка, юноша. Иначе я прокляну твой род до седьмого колена, чтобы у вас всех рождались дети с лицами жаб.

Гарри даже не обернулся. Он просто поудобнее перехватил D.Va, которая во сне пускала слюни ему на куртку, и продолжил идти.

Но тут произошло нечто неожиданное.

Медуза, которая всю жизнь была покорной тенью своих сестер, вдруг остановилась. Она мягко, но непреклонно взяла Сфено и Эвриалу за руки.

— Прекратите, — сказала она. Голос ее был тихим, но в нем прозвучала сталь, выкованная в крови и огне, которой у ее сестер никогда не было. — Этот человек… Гарри. Он спас меня. Не от Ассасина. Он спас меня от меня самой. И если он говорит, что у нас есть только матрас, значит, мы будем благодарны за матрас.

Сестры замерли, глядя на Медузу широко раскрытыми глазами. Их младшая, неуклюжая, проклятая сестренка только что поставила их на место. Не агрессией, а абсолютной, спокойной преданностью этому странному парню в очках.

Сфено недовольно поджала губы, но промолчала. Эвриала тихо фыркнула, поправляя складки платья. Бунт был подавлен авторитетом выжившей.

* * *

Путь до убежища прошел в относительной тишине, нарушаемой лишь чавканьем Геракла, который, как и предсказывал Гарри, доев мапо-тофу, меланхолично откусил кусок от деревянной лохани и принялся задумчиво его жевать.

Когда Гарри толкнул хлипкую дверь и они вошли в промерзшую бетонную коробку, которая служила им базой, реальность ударила по богиням с новой силой.

Комната была крошечной, серой и убогой. Запах сырости и безысходности висел в воздухе.

Сфено брезгливо приподняла подол белоснежного платья.

— Олимп милосердный, — прошептала она. — Это не чертоги. Это склеп.

Гарри аккуратно положил D.Va на тот самый единственный матрас. Затем он выпрямился и оглядел свою «армию».

Спящая геймерша. Рыдающий, жующий дерево полубог-берсеркер. Две капризные, брезгливо жмущиеся друг к другу лоли-богини. И Медуза — высокая, прекрасная, смотрящая на него с абсолютным доверием.

Они выжили в аду. Они отказались от пустоты Грааля. Они выбрали реальность. И реальность была ледяной, жесткой и жестокой.

Гарри Джеймс Поттер опустил руку в карман куртки. Его пальцы сомкнулись на гладком дереве волшебной палочки.

Последние годы он использовал магию только для разрушения. Сектумсемпра. Бомбарда. Редукто. Магия стала для него синонимом насилия, средством выживания. Он забыл, что когда-то давно, в другой жизни, магия была чудом. Она была теплом Выручай-комнаты. Она была уютом гостиной Гриффиндора. Она была запахом пирогов миссис Уизли.

Он посмотрел на Медузу, которая зябко повела плечами в своей открытой темной одежде. Он посмотрел на ее сестер. На Геракла.

И сейчас, стоя посреди этих руин с людьми (и не совсем людьми), которые стали ему небезразличны, его травма вывернулась наизнанку. Он не мог позволить им замерзнуть. Не сегодня.

Он поднял палочку.

— Что ты собираешься делать, Мастер? — с легким интересом спросила Эвриала. — Призовешь духов огня?

— Нет, — тихо ответил Гарри. — Я собираюсь вспомнить.

Он взмахнул палочкой.

— Капациус Экстремис.

Пространство дрогнуло. Серые бетонные стены вдруг со скрежетом и стоном поползли в стороны. Потолок устремился ввысь. Крошечная каморка на глазах начала растягиваться, нарушая все законы евклидовой геометрии и современной физики. Сфено и Эвриала ахнули, инстинктивно прижавшись к Медузе. Они были богинями, они знали Истинную Магию эпохи богов, но то, что делал этот юноша, было иным. Это было искривление реальности чистой волей.

Комната стала размером с небольшой зал. Но она все еще была пустой и холодной.

Гарри закрыл глаза. Он погрузился в свои воспоминания. Он черпал не ману из воздуха, он черпал силу из своих призраков. Он вспомнил тяжелые, бордовые кресла у камина в Хогвартсе. Он вспомнил мягкий, потертый ковер в Норе. Он вспомнил запах старых книг и горящего дерева.

Его палочка зачертила в воздухе сложные, плавные узоры.

Мусор, куски бетона, ржавые арматурины на полу начали трансформироваться. Из ниоткуда соткался огромный, пушистый персидский ковер, укрывший холодный пол. Серые обломки изогнулись, обрастая плотной бордовой тканью и деревом, превращаясь в глубокие, мягкие кресла и длинный диван. У дальней стены бетон выгнулся, формируя широкий классический камин.

— Инсендио.

В камине вспыхнуло пламя. Не холодный магический огонь, а живое, гудящее, теплое пламя, отбрасывающее золотые блики на их уставшие лица. Тепло волной окатило комнату, прогоняя сырость и смерть.

Гарри опустил палочку. Он тяжело дышал. Трансфигурация такого масштаба, да еще и основанная на концептуальных воспоминаниях, выжала из него последние силы.

Сфено и Эвриала стояли в абсолютном, благоговейном шоке. Их божественное восприятие видело суть вещей.

— Это не просто иллюзия, — прошептала Сфено, медленно подходя к камину и протягивая изящные руки к огню. — Я вижу нити. Ты соткал эту мебель из своей скорби, смертный. В каждом кресле — память о ком-то, кого ты потерял. Ты превратил свое кладбище… в дом.

Она обернулась и посмотрела на Гарри совершенно другими глазами. Без надменности. С глубоким, древним уважением.

— Твоя магия — это поэзия боли. Мы недооценили тебя, Гарри Поттер.

Геракл, издав низкий, утробный звук удовлетворения, тяжело опустился на огромный персидский ковер у самого огня. Он свернулся калачиком, как гигантский, израненный пес, и впервые за время Войны его дыхание стало ровным. Безумие отступило перед магией очага.

Гарри аккуратно перенес спящую D.Va с жалкого матраса на широкий бордовый диван и укрыл ее наколдованным пледом. Девушка удовлетворенно причмокнула и зарылась лицом в подушку.

Сфено и Эвриала, переглянувшись, с грацией кошек запрыгнули в два соседних кресла, мгновенно устроившись там с таким видом, будто сидели на тронах Олимпа.

Комната погрузилась в золотистый, теплый полумрак. Трещали дрова.