Судьба\Безжалостная профанация (джен)

Город был мертв уже давно, просто еще не знал об этом. Он продолжал дышать стылым ноябрьским ветром, который гулял по пустым проспектам, словно заблудившаяся душа, и выл в разбитых глазницах окон. Холод был не просто температурой; он был состоянием бытия, первородной тишиной, которая проникала сквозь щели в рамах, сквозь тонкую ткань одежды, сквозь кожу и кости, чтобы свить гнездо в самой сердцевине души.

В одной из тысяч одинаковых комнат, в здании, похожем на скелет вымершего левиафана, на полу сидел Гарри Поттер. Комната была гробницей. Гробницей его мира, его друзей, его прошлого. Пыль, густая, как саван, покрывала все: стопки книг, чьи страницы слиплись от сырости, треснувшую чашку, опрокинутый стул. В этой пыли, как на негативе, остались призрачные отпечатки смеха, споров, жизни. Теперь здесь был только он.

В его руке была не волшебная палочка — реликвия ушедшей эпохи, — а осколок бутылочного стекла, зеленый и острый, как застывшее отчаяние. Этим осколком он чертил круг на паркете. Неровный, прерывистый. Каждый дюйм давался ему с болью, которая шла не от порезанных пальцев. Кровь, капавшая в борозды, была не просто реагентом. Она была его последней связью с миром живых, последней монетой, которую он готов был заплатить за переправу через эту реку безмолвия.

Война за Святой Грааль. Какая горькая, какая издевательская ирония. Ему, пережившему одну священную войну и потерявшему в ней все, предложили еще одну. Словно вселенная, обладая чувством юмора палача, решила повторить шутку для того, кто уже не умел смеяться.

Когда круг был замкнут, он не стал произносить формулы из древних гримуаров. Он склонил голову и зашептал. Это была не команда. Это была молитва изнанке мира, псалом, обращенный к бездне.

— Услышь меня. Не сила, не слава, не победа. Я не прошу оружия, ибо сам был им. Я не прошу чуда, ибо видел, как они умирают. Услышь меня, тот, кто сидит на дне колодца отчаяния. Я, Гарри Джеймс Поттер, последний из своего рода, вызываю тебя. Приди, тот, кто знает истинную цену проклятия. Приди, тот, чье имя стало синонимом ужаса не по своей воле. Приди, тот, кто был предан богами и людьми. Я не предлагаю тебе контракт. Я предлагаю тебе свидетеля. Дай имя моему эху. Явись.

Воздух в комнате сгустился, затрещал от статического электричества, пахнущего озоном и горем. Кровавые линии круга вспыхнули не ярким магическим пламенем, а тусклым, болезненным багрянцем, похожим на свечение тлеющих углей. Не было ни грохота, ни вспышки. Было лишь внезапное падение тишины. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать.

В центре круга стояла Она.

Первое, что он почувствовал, был запах. Запах морской соли, раздавленных в пыль белых лилий и древнего, холодного камня, веками омываемого волнами. Она была высокой, выше, чем он себе представлял, и ее фигура в темной одежде казалась вырезанной из самого сумрака. Длинные, до самого пола, волосы цвета увядшего вереска скрывали ее, как плащаница. Она не двигалась, ее плечи были опущены в позе вековой покорности. Покорности боли. Она стояла так, как стоит тот, кто знает, что следующий удар неизбежен, и уже заранее сжался, чтобы его перенести. Это была выученная поза монстра, привычка быть чудовищем.

Медленно, словно это движение причиняло ей невыносимые страдания, она подняла голову. Ее глаза были скрыты простой черной повязкой, но Гарри почувствовал ее взгляд так, будто ему в душу вонзили два ледяных стилета. Она изучала его, комнату, этот мертвый мир. В ее осанке не было ни капли высокомерия Героического Духа. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Слуга класса Райдер, — ее голос был низким, с хрипотцой, будто она не говорила тысячу лет, и звук рвал ее связки. — Призвана на ваш зов. Чудовище к вашим услугам, Мастер. Укажите цель. Я убью, кого прикажете. Я разрушу, что прикажете. Прошу лишь… делать это быстро.

Она произнесла это как заученную роль. Единственную роль, которую ей когда-либо предлагали. Щит, выстроенный из самобичевания, чтобы чужое презрение не так сильно ранило.

Гарри долго молчал, глядя на нее. Он видел не Слугу. Он видел ее. Девушку, которую изнасиловали в храме. Девушку, которую прокляли за то, что она была жертвой. Девушку, которая в безумии и ужасе от собственного нового облика убила единственных, кого любила. Девушку, которая много лет сидела в одиночестве на скале посреди океана, ненавидя себя с каждой каплей соленой воды, падавшей ей на кожу.

Он медленно поднялся на ноги. Каждый мускул протестовал. Он подошел к своей лежанке — грязному матрасу в углу, — и взял с него старый, шерстяной, пахнущий пылью плед. Единственное, что еще хранило остатки тепла в этой комнате.

Он подошел к краю круга. Она инстинктивно отшатнулась, напряглась, готовая к атаке или приказу.

Он не сказал ни слова. Он просто перебросил плед через границу круга. Он упал к ее ногам бесформенной серой массой.

Медуза застыла. Она смотрела на плед, потом перевела невидимый взгляд на него. В этом молчании звенел вопрос, настолько оглушительный, что он перекрывал вой ветра за окном. Непонимание. Подозрение. Шок.

— Ты дрожишь, — тихо сказал Гарри. Его голос был таким же надтреснутым, как и ее. — Здесь холодно. Это все, что у меня есть.

Он не приказывал. Он не предлагал. Он констатировал факт и поделился последним.

Она не ответила. Она не двинулась с места. Но он увидел, как под ее темной одеждой что-то сломалось. Древний, как мир, механизм защиты, отточенный веками страданий, заклинило от одной простой, нелогичной, невозможной в ее вселенной человеческой фразы.

Война за Святой Грааль началась. И в этой молчаливой, ледяной комнате куда более древняя и страшная война — война против отчаяния — только что нашла своего второго солдата.

Тишина, последовавшая за его жестом, была не пустой. Она была хищной. Она вгрызалась в слух, давила на барабанные перепонки. Плед, брошенный на пол, лежал между ними как тело убитой возможности, как жертва, принесенная неведомому богу.

Медуза не шевелилась. Тысячелетия одиночества научили ее главному: любое движение — это риск. Любой звук — это приглашение для боли. Она превратила свое тело в крепость, а молчание — в ее стены. Но его поступок был не тараном, бьющим в эти стены. Он был семенем ядовитого плюща, которое он посадил у самого основания, и его корни уже начали крошить камень изнутри.

Она анализировала. Разум, некогда принадлежавший жрице, а не чудовищу, лихорадочно перебирал варианты, классифицируя этот новый вид жестокости.

Вариант А: Проверка на жадность. Он предлагает тепло, чтобы посмотреть, потянется ли монстр к тому, чего недостоин. Ошибка приведет к наказанию.

Вариант Б: Проверка на гордыню. Он предлагает милость, чтобы посмотреть, откажется ли монстр, сохранив остатки достоинства. Ошибка приведет к наказанию.

Вариант В: Проверка на надежду. Самый изощренный. Он предлагает искру человечности, чтобы увидеть, как она разгорится в ее душе, прежде чем он зальет ее ледяной водой презрения. Ошибка приведет к наказанию, которое будет длиться вечно.

Логика была безупречна. Все пути вели к боли. Это была единственная аксиома ее вселенной.

Наконец, она заговорила. Голос ее был лишен интонаций, ровный и холодный, как поверхность стоячей воды в склепе.

— Уточните параметры задачи, Мастер.

Гарри не шелохнулся. Он ждал.

— Каковы условия прохождения этого испытания? — продолжила она с той же методичной отстраненностью. — Какая реакция от меня требуется? Проявить слабость и принять дар? Проявить гордыню и отвергнуть его? Или симулировать безразличие, демонстрируя, что монстру чужды человеческие потребности? Каждый из вариантов имеет свои последствия. Я должна знать, какую именно грань моего уродства вы желаете изучить сегодня, чтобы соответствующим образом откалибровать свое поведение.

Она говорила не как Слуга, а как подопытный объект, уточняющий у своего мучителя детали предстоящего эксперимента. В этом было нечто гораздо более страшное, чем ярость или страх. Это была полная, абсолютная, выученная капитуляция души. Признание себя вещью.

Гарри медленно выдохнул. Пар, вырвавшийся из его легких, был похож на душу, покидающую тело. Он понял. Чтобы достучаться до нее, нужно было сжечь дотла сам язык, на котором она привыкла говорить с миром. Язык боли, подчинения и страха.

— Нет никаких параметров, — сказал он, и его голос был тихим, но в нем не было ни капли жалости. Жалость была бы еще одним оскорблением. — Нет никакого испытания. Есть только холодная комната. И плед. Это не переменные в уравнении. Это факты.

Она застыла. Ее логическая система дала сбой. Факты, не требующие реакции? Это было невозможно. Это нарушало фундаментальный закон ее существования.

— Вы лжете, — прошептала она. Это был не вывод. Это была последняя попытка удержать мир от рассыпания на части.

— Я лгал всю свою жизнь, — ответил Гарри. — Лгал друзьям, когда говорил, что все будет в порядке. Лгал врагам, когда говорил, что не боюсь. Лгал себе, когда говорил, что сражаюсь за правое дело. Я устал лгать. Особенно тому, кто знает, что правда — это просто боль, которой еще не придумали красивого имени.

Он сделал едва заметный шаг вперед, его ботинки скрипнули по усыпанному пылью паркету.

— Я знаю, какое имя дали твоей боли в том храме. Имя бога, который взял то, что хотел, потому что мог.

Ее тело дернулось, как от удара хлыстом. Она сжала кулаки с такой силой, что послышался хруст суставов.

— Замолчи.

— А потом я знаю, какое имя дали твоему позору, — продолжил он неумолимо, его голос был ровным, как у хирурга, ведущего разрез. — Имя богини, которая наказала не насильника, а зеркало, в котором отразилась ее собственная ревность.

— Я СКАЗАЛА, ЗАМОЛЧИ! — ее крик был уже не человеческим. Это был визг металла, разрываемого на части. Воздух в комнате загустел, пропитался давлением ее проклятия. Предметы на полках мелко задрожали. Она делала то, что умела лучше всего — становилась монстром, потому что монстру не бывает больно.

Но Гарри не отступил. Он принял на себя эту волну чистой, концентрированной агонии и не дрогнул. Он смотрел прямо на ее повязку, словно видел то, что было скрыто под ней.

— Они забрали твою красоту. Забрали твою веру. Забрали твоих сестер. И ты позволила им. Но есть одна вещь, которую ты отдаешь им сама, добровольно, каждый день. И я не позволю тебе этого делать. Не в моем присутствии.

Она замерла, тяжело дыша. Ее ярость столкнулась с чем-то несокрушимым и отхлынула, оставив после себя лишь дрожь и смятение.

— Что?.. — выдохнула она. — Что я им отдаю?

И тогда он нанес последний, самый страшный удар.

— Свое имя.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как могильные плиты. «Свое имя».

Эта фраза была не обвинением. Она была диагнозом. Диагнозом болезни, которая мучила ее дольше и сильнее, чем любое проклятие.

— Мое имя — Медуза, — прошипела она, но в ее голосе уже не было прежней силы. Лишь отголосок, эхо ярости. — Одна из трех чудовищных Горгон. Та, что обращает в камень. Та, что была убита героем Персеем. Это факты. Это моя история.

— Нет, — отрезал Гарри. Его голос стал твердым, как сталь. — Это их история. История, которую они рассказали миру после того, как закончили с тобой. Это их нарратив. Их пропаганда. Они не просто уничтожили твою жизнь, они украли твою смерть, превратив ее в поучительную сказку о победе добра над злом. Они взяли твою трагедию, твою невыносимую, кровавую, несправедливую агонию, выпотрошили ее, набили соломой героизма и выставили на всеобщее обозрение как трофей.

Он сделал еще один шаг. Теперь их разделяло всего несколько футов мертвой, наэлектризованной тишины.

— Ты думаешь, твое проклятие — это змеи вместо волос и смертоносный взгляд? Это лишь симптомы. Твое настоящее проклятие в том, что ты поверила в их версию. Ты приняла роль, которую они для тебя написали. Ты смотришь на себя их глазами и видишь монстра. Ты произносишь свое имя их голосом и слышишь приговор. Они добились своего. Убийство твоего тела было лишь прелюдией. Главная цель — убийство твоей правды. И ты помогаешь им, держа пистолет у собственного виска.

Ее дыхание прервалось. Она отшатнулась, словно его слова были физическими ударами. Это было невыносимо. Слышать то, что ее собственная душа кричала ей в кошмарах на протяжении тысячелетий, но что она так отчаянно глушила. Он не просто говорил. Он озвучивал ее самый потаенный, самый глубокий ужас. Ужас не того, что с ней сделали, а того, кем она позволила себе стать.

— Ты… ты не понимаешь… — пролепетала она, и это была уже не защита, а мольба. Мольба о том, чтобы он прекратил. — Я убила их… Своих сестер… Своими руками…

— Ты?! — в его голосе прорезался лед. — Ты была оружием, которое вложили в твои же руки. Тебя свели с ума, тебя превратили в то, чего боялись твои сестры, а потом направили на них. Кто здесь настоящий убийца? Тот, кто нажал на курок, не ведая, что творит, или тот, кто с улыбкой зарядил патроны и вложил револьвер в твою руку?

Он замолчал, давая ей мгновение, чтобы яд этих слов проник в самую кровь. А потом закончил, и его голос упал до тихого, интимного шепота, который был страшнее любого крика.

— Они украли у тебя все, Медуза. Но твою боль… твою правду… они забрать не смогут. Если только ты сама не отдашь ее им. Перестань называть себя их именем. Назови себя своим.

Она смотрела на него сквозь повязку, и он чувствовал, как рушатся последние бастионы ее души. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла произнести ни звука. Потому что она вдруг поняла, что не помнит.

Она не помнила, каково это — быть кем-то другим.

В этот момент предельного, звенящего отчаяния, когда она осознала, что потеряла не только жизнь, но и саму себя, Гарри сделал то, чего она ожидала меньше всего. Он перестал быть ее судьей, ее обвинителем, ее исповедником.

Он показал ей свою собственную рану.

Он медленно, почти устало, провел пальцами по волосам и откинул челку, обнажая тонкий, похожий на молнию шрам. Реликвию. Стигмат. Клеймо.

— Когда мне был год, самый могущественный темный маг своего времени пришел убить меня, — сказал он спокойно, так, будто рассказывал о погоде. — Он убил моих родителей, а потом направил свою палочку на меня. Заклятие отразилось. Он исчез, а я выжил. И на моем лбу остался вот этот след.

Он не сводил с нее взгляда. Взгляда, в котором не было ни гордости, ни жалости к себе. Лишь констатация факта.

— И знаешь, как они меня назвали? «Мальчик-Который-Выжил». Не Гарри. Не сын Лили и Джеймса. А символ. Функция. Живое доказательство чуда. Они написали мою историю еще до того, как я научился говорить. Мне вручили роль спасителя и меч, и вытолкали на сцену. И каждый раз, когда я смотрел в зеркало, я видел не себя. Я видел их ожидания. Их надежды. Их ложь.

Он опустил руку.

— Они ставят на нас метку, — сказал он, и его голос был голосом всей вселенской скорби. — Тебе — на лицо. Мне — на лоб. Тебя называют «Монстром». Меня — «Героем». Ecce Monstrum. Ecce Homo. Какая разница? Это просто ярлыки, которые они вешают на то, что не могут понять или боятся. Это способ превратить живую, дышащую, страдающую душу в удобный для них символ.

Он сделал последний шаг и остановился прямо перед ней, у самой черты круга. Так близко, что мог бы коснуться ее, если бы протянул руку.

— Я смотрю на тебя, — прошептал он, и в этом шепоте была вся тяжесть его прожитой жизни. — И я не вижу ни Горгону, ни чудовище, ни Слугу. Я вижу метку. Точно такую же, как у меня. Я вижу человека, у которого украли его историю. Я вижу родственную душу. Я вижу… себя. В самом страшном из всех возможных зеркал.

Это было оно. Не жалость. Не сочувствие. А полное, абсолютное, ужасающее узнавание. Он не просто понял ее боль. Он признал ее своей.

Последние слова Гарри не прозвучали, а впитались в нее. Они прошли сквозь кожу, мышцы, кости и достигли того места, где душа крепится к телу. И там они перерезали последнюю нить.

Тысячелетняя плотина рухнула.

Сначала это был звук. Тихий, странный, похожий на стон ломающегося льда. Он шел из самой глубины ее груди. Ее плечи, до этого момента прямые и напряженные, как струны, вдруг обмякли. Позвоночник, державший ее в позе вечной обороны, изогнулся, словно потеряв всю свою силу.

Она начала падать. Не быстро, а медленно, мучительно, сегмент за сегментом, как подкошенная башня. Колени ударились о паркет с глухим, тяжелым стуком. Руки, бессильно висевшие вдоль тела, взметнулись вверх, но не для защиты. Она схватилась за голову, ее пальцы впились в волосы, будто она пыталась удержать череп от раскола.

А потом начался плач.

Это не были слезы. Слезы — это вода. Это было нечто иное. Из ее рта, из самого ее нутра, вырвался вой. Низкий, горловой, нечеловеческий. Это был звук, который издает существо, прожившее вечность в абсолютной тишине и темноте, когда на него впервые падает луч света — и этот свет обжигает до костей.

Она рыдала, содрогаясь всем телом. Это были не просто рыдания. Это был распад. Распад камня, распад лжи, распад той чудовищной личности, которую она носила на себе, как проклятую броню. Она сдирала ее с себя ногтями, выхаркивала с каждым мучительным всхлипом.

На пол капала не вода. На пол капала тысячелетняя боль, обретшая наконец жидкую форму. Она плакала о храме. О богах. О сестрах. О Персее. Об одиночестве на острове. Но громче всего она плакала о маленькой девочке, жрице Афины, которой она когда-то была и чье лицо она уже не могла вспомнить.

Гарри стоял и смотрел. Он не двигался. Он не дышал. Он стал тем, кем обещал.

Свидетелем.

Он смотрел, как чудовище умирает, корчась в агонии, чтобы на его месте, из пепла и слез, мог родиться человек. И это было самое страшное и самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни.

Плач оборвался так же внезапно, как и начался. На смену буре пришел штиль, но это был штиль мертвой воды, покрывающей затонувший город. Комната наполнилась оглушающей тишиной, в которой эхом звучал каждый ее прошедший всхлип.

Медуза стояла на коленях, сгорбленная, похожая на сломленный темный цветок. Ее тело все еще мелко дрожало, но это была уже не конвульсия горя, а остаточная вибрация рухнувшего мира. Она была пуста. Чудовище было изгнано, вырвано из нее с кровью и криком. Но на его месте не возникла женщина. На его месте была лишь рана. Зияющая, первородная пустота.

Ее руки, до этого впивавшиеся в волосы, медленно, почти безвольно, поползли вниз по лицу. Пальцы, дрожащие, как крылья подбитой бабочки, скользили по щекам, по губам, будто заново изучая топографию давно забытой земли. Они не находили ничего знакомого. Это было лицо незнакомки.

И тогда они остановились. Наткнулись на последнюю деталь этого ландшафта. Последний бастион. Последнюю стену тюрьмы.

Полоска черной ткани.

Она ощупывала ее грубую, застиранную текстуру. Этот маленький клочок материи был для нее реальнее, чем ее собственная кожа. Он был ее якорем, ее определением, ее последней защитой. Он скрывал не просто проклятие. Он скрывал ее от самой себя. Он позволял ей не видеть мир, превращающийся в камень. Он позволял ей не видеть в отражении окон глаза, которые не принадлежали ей. Он был границей между ней и ее ужасом.

И теперь, когда все остальные стены рухнули, остался только он.

Она поняла, что должна сделать. Это не было решением, принятым разумом. Это был инстинкт. Инстинкт души, доведенной до последней черты, которая должна была либо умереть окончательно, либо совершить последний, самый страшный акт саморазоблачения.

Ее пальцы, неуверенные и непослушные, нащупали узел на затылке. Узел, который она завязывала тысячу раз вслепую, в темноте своей вечной ночи. Теперь же он казался ей сложным, чужеродным механизмом.

Гарри замер. Он понял, что происходит. Холод, до этого бывший лишь фоном, впился ему в позвоночник. Первичный, животный инстинкт кричал: «Беги! Отвернись! Закрой глаза!». Это была логика выживания.

Но он не шевельнулся.

Он остался стоять. Он обещал быть свидетелем. А свидетель не отворачивается. Он смотрит до конца, даже если этот конец — его собственный. Он понял, что это не атака. Это не было актом агрессии. Это был последний жест в ее исповеди. Она показала ему свою душу. Теперь она покажет ему свой грех. И его долг — принять и это. Не дрогнуть. Не оскорбить ее последнюю, самую страшную уязвимость своим страхом.

Узел поддался.

Ткань, освобожденная от натяжения, начала медленно соскальзывать. Гарри видел, как она цепляется за ее волосы, как нехотя открывает сантиметр за сантиметром ее бледную, незнакомую кожу. Время растянулось, стало вязким. Каждое мгновение длилось вечность.

Повязка упала на пол.

Она не издала ни звука, но ее падение прозвучало в комнате как удар колокола, возвещающего о конце света.

Медуза не открывала глаза. Она стояла на коленях с опущенными веками, дрожащая, обнаженная, беззащитная. Она давала ему последний шанс. Шанс отвернуться. Шанс спастись. Шанс предать ее, как предавали все остальные.

Гарри смотрел на нее. На ее лицо, которое он видел впервые. Оно было не чудовищным. Оно было нечеловечески прекрасным и нечеловечески печальным. Это было лицо богини, изгнанной с Олимпа в самый глубокий круг ада. И на этом лице, под плотно сжатыми веками, чувствовалось колоссальное, сдерживаемое давление, будто за тонкой пленкой кожи бушевал атомный реактор.

Она медленно, очень медленно, начала поднимать веки.

В тот миг, когда ее ресницы дрогнули и разошлись, мир потерял цвет.

Гарри почувствовал это раньше, чем увидел. Воздух в комнате стал хрупким, как стекло. Пылинки, танцевавшие в луче света, замерли. Звук его собственного сердца, до этого колотившегося о ребра, затих. Все бытие сжалось в одну точку, в пространство между ним и ней.

Ее глаза открылись.

Это не были глаза. Это были два провала в иную реальность. В них не было зрачков. Не было радужки. В них была лишь мягкая, пульсирующая, неземная люминесценция цвета аметиста, пронзенного молнией. Они не отражали свет. Они его пожирали. Это были не окна души. Это были раны, через которые сочилась сила, способная остановить само время. Сила, которая превращала жизнь в ее противоположность — в вечный, неподвижный камень.

Вся эта чудовищная мощь, все проклятие Афины, вся ярость Посейдона, вся агония тысячелетий хлынула из этих глаз и обрушилась на него.

Медуза смотрела на него, и внутри нее все кричало. Она чувствовала, как ее проклятие оживает, как оно тянется к нему, к этому единственному живому существу, к этой теплой, хрупкой аномалии в ее ледяном мире. Она хотела закричать, чтобы он отвернулся, но не могла. Она была парализована собственным ужасом. Она смотрела, как ее собственная природа пытается уничтожить единственного, кто увидел в ней человека.

Но Гарри не превращался в камень.

Он просто стоял. Он не моргал. Он смотрел прямо в ее глаза, в самое сердце проклятия. И ничего не происходило.

Медуза не понимала. Сила текла, она чувствовала ее, но та разбивалась о него, как волна о скалу, и утекала в ничто. Почему? Почему он не умирает? Неужели он настолько силен? Неужели его магия…

И тут она увидела.

Ее глаза видели не поверхность. Они видели суть. Они видели истинную природу вещей. И когда она посмотрела на него по-настоящему, она увидела не волшебника, не Мастера, не врага.

Она увидела статую.

Она увидела мальчика, застывшего в янтаре одного-единственного мгновения у своей колыбели. Она увидела подростка, окаменевшего под тяжестью пророчества. Она увидела мужчину, чье сердце превратилось в гранит в тот день, когда он хоронил своих друзей. Она увидела, что его душа уже была сделана из камня — из камня вины, скорби и бесконечной усталости.

Ее проклятие было бессильно. Оно не могло убить того, кто уже был мертв внутри. Оно не могло остановить то, что уже остановилось.

Осознание этого было страшнее, чем любое обращение в камень. Ее дар. Ее проклятие. Ее суть. Ее монструозность. Все это было бессмысленно перед лицом его боли. Он не победил ее проклятие. Он просто был его живым, дышащим воплощением. Живым памятником самому себе такому, какого не существовало, но которым его видел весь мир.

Она смотрела в его глаза и видела не врага. Она видела зеркало. Зеркало, отражавшее не ее лицо, а ее внутренний ландшафт — холодный, безжизненный, вечный.

Из ее глаз, из этих аметистовых ран, потекли слезы. Но это были уже не те слезы, что раньше. Это были тихие, прозрачные, человеческие слезы. Она плакала не о себе.

Она плакала о нем.

И Гарри, глядя, как слезы текут из глаз, что должны были убивать, впервые за долгие годы почувствовал, как один маленький осколок камня в его груди, возможно, только что дал трещину.

Мир вернулся не сразу. Он просачивался обратно по капле. Сначала вернулся цвет — тусклый, серый, как пепел догоревшего костра. Потом звук — тихое тиканье уцелевших часов где-то в недрах мертвого дома, похожее на слабое сердцебиение вселенной. И, наконец, ощущение — холод паркета под ее коленями и ледяные дорожки слез на его щеках.

Ее проклятие отступило. Не исчезло, нет. Оно просто свернулось внутри нее, как уставший змей, и затихло, усмиренное не силой, а бессмысленностью. Ее глаза все еще светились неземным аметистовым светом, но теперь это было не свечение ядерного распада, а холодный, меланхоличный свет далекой звезды. Свет, который идет миллионы лет, но не несет в себе тепла.

Они продолжали смотреть друг на друга. Молчание больше не было ни хищным, ни неловким. Оно стало… общим. Как комната. Как плед. Как холод. Это была их первая совместная собственность, их первое «мы».

В этом молчании они заново знакомились. Она видела в нем уже не Мастера, а пейзаж. Пейзаж после битвы, усеянный кратерами от потерь и покрытый инеем вечной скорби. А он видел в ней не Слугу, а разбитое зеркало, в каждом осколке которого отражалась одна и та же бесконечная печаль.

Они были двумя разными формулировками одной и той же молитвы, обращенной в пустоту.

Наконец, Гарри шевельнулся. Очень медленно, чтобы не спугнуть эту хрупкую, новорожденную тишину, он опустился на одно колено. Теперь их глаза были на одном уровне. Он не нарушал границ круга. Он просто сократил дистанцию между их мирами.

Он протянул руку. Не чтобы коснуться. Не чтобы утешить. Он просто раскрыл ладонь. Жест был простым, как дыхание. Он ничего не просил и ничего не предлагал. Он просто был. Открытая, беззащитная ладонь посреди руин их душ.

Медуза смотрела на его руку. На шрамы, пересекавшие бледную кожу — следы старых битв, старых проклятий, старой жизни. Эта рука держала волшебную палочку, сжимала рукоять меча, закрывала глаза мертвым друзьям. Эта рука знала тяжесть мира.

Прикоснуться к ней было бы нарушением всех правил. Она — Слуга, он — Мастер. Она — монстр, он — человек. Она — то, что убивает одним взглядом. Он — тот, кто выжил после смертельного заклятия. Их разделяла не просто черта на полу. Их разделяла сама мифология.

Но все мифы только что сгорели дотла в огне ее слез.

Медленно, с движением, полным сомнения и трепета, она подняла свою руку. Она посмотрела на свои пальцы — длинные, бледные, идеальные. Пальцы жрицы, ставшие пальцами чудовища. Что произойдет, если она коснется его? Не рассыплется ли он в прах? Не обратится ли она сама в камень от этого невозможного контакта?

Она протянула руку над чертой призывного круга. Ее пальцы дрожали. На мгновение она замерла, ее рука зависла в миллиметре от его. Воздух между их ладонями, казалось, загустел и заискрился.

И тогда она коснулась его.

Не было ни вспышки, ни удара, ни магического импульса.

Было лишь тепло.

Слабое, едва ощутимое, но живое. Тепло человеческой кожи. Для нее это ощущение было настолько чуждым, настолько забытым, что оно пронзило ее, как раскаленный нож. Она не касалась никого живого… вечность. Она забыла, что это такое. Что жизнь — это не только движение и звук, но и температура.

Она не отдернула руку. Она позволила этому ощущению пролиться в нее, заполняя пустоту, оставшуюся после изгнания монстра. Это не было ни удовольствием, ни радостью. Это было просто… информацией. Неопровержимым доказательством того, что за пределами ее ледяного острова все еще существует мир, в котором есть тепло.

Гарри не сжал ее пальцы. Он просто позволил ее руке лежать на его. Он чувствовал холод, исходящий от ее кожи, — не трупный холод, а холод древнего мрамора, который веками лежал в тени. И под этим холодом он чувствовал слабую, тонкую, как паутинка, вибрацию — дрожь ее живого тела.

Они стояли так на коленях, разделенные кругом, но соединенные этим простым, немыслимым прикосновением. И в этот момент они совершили свой первый совместный ритуал. Не призыв, не контракт.

Причастие.

Они разделили друг с другом не хлеб и вино, а холод и тепло. Одиночество и присутствие. Проклятие и выживание.

— Гарри, — сказал он тихо.

Она вздрогнула от звука, но не отняла руки.

— Это мое имя. То, которое дали мне родители. Не то, которое напечатали в газетах.

Он давал ей разрешение. Разрешение видеть его не символом, а человеком.

Она долго молчала. Ее губы шевелились, пытаясь сформировать звук, который она не произносила вслух веками. Звук, который не был пропитан ненавистью или страхом.

— Райдер, — наконец прошептала она.

Это была не ложь. Но это была и не вся правда. Это был шаг. Шаг из бездны. Она не могла еще назвать себя своим старым, человеческим именем. Оно было слишком тяжелым, слишком болезненным. Но она и не назвала себя монстром. Она назвала себя своей новой ролью. Своей функцией. Это было безопаснее. Это была броня, но уже не каменная, а просто кожаная.

Гарри понял. Он не стал настаивать. Он мягко кивнул.

— Хорошо, Райдер.

Он принял то имя, которое она смогла ему дать. Он не требовал большего.

Она медленно убрала свою руку и так же медленно поднялась на ноги. Он тоже встал. Круг все еще был между ними, но теперь он не казался границей. Он казался просто узором на полу.

Райдер подошла к тому месту, где лежал плед. Наклонилась и подняла его. Ткань была грубой и старой. Она поднесла его к лицу и вдохнула запах — пыль, озон, и едва уловимый, чужой, человеческий запах. Запах Гарри.

Она не стала укутываться в него. Она просто аккуратно сложила его и прижала к груди. Как реликвию. Как знамя своего нового, еще непонятного служения.

Она повернулась к нему. Ее аметистовые глаза, в которых больше не было слез, смотрели на него спокойно и серьезно.

— Что дальше, Гарри? — спросила она.

И в этом простом вопросе было все. Принятие. Контракт. И начало их общей войны. Войны не за Грааль. А войны за право называть друг друга по имени.

Мир не вернулся. Он был заново рожден из ничего, ex nihilo, в пространстве между их взглядами. Старая реальность, сотканная из одиночества и боли, была сожжена дотла; новая, хрупкая, как крыло новорожденной бабочки, еще не знала своих законов.

Они не разговаривали. Слова были исчерпаны, их семантическое поле выжжено до основания предыдущим диалогом. Наступила эпоха новой коммуникации, построенной на иных принципах. Это была грамматика тишины.

В этой грамматике жест становился фразой. Движение — абзацем. Взгляд — целой главой.

Гарри, двигаясь с медлительностью человека, несущего внутри себя тяжесть расколотого континента, прошел в угол комнаты, где уцелел старый газовый примус. Он не смотрел на нее, но каждое его движение было обращено к ней — ритуал, разыгрываемый для единственного зрителя. Он наполнил закопченный чайник водой из бутыли, его руки действовали на автомате, выполняя давно забытую программу под названием «утро». Щелчок зажигалки прозвучал в тишине как выстрел, и синий, призрачный цветок пламени, вырвавшийся из конфорки, стал первым источником света и тепла в их новорожденном мире.

Райдер стояла у стены, прижимая к груди сложенный плед. Она наблюдала. Это не было наблюдением Слуги за Мастером. Это было наблюдение ксенобиолога, впервые столкнувшегося с формой жизни, чьи мотивы непостижимы. Она видела, как он достал две разные, треснувшие чашки. Как насыпал в них пыль, бывшую когда-то чаем. Как залил ее кипятком. Этот простой, бытовой акт был для нее более чуждым и загадочным, чем любой божественный указ или пророчество. Это был ритуал жизни. А она тысячелетиями была жрицей смерти.

Он поставил одну чашку на пол, у границы круга. Затем сел на свой матрас со второй. Он не приглашал ее. Он просто создал возможность. И в этом отсутствующем приглашении было больше уважения, чем во всех почестях, которые ей когда-либо оказывали.

Именно в этот момент хрупкое равновесие было нарушено. Это началось не со звука, а с ощущения. Острого, жгучего укола в тыльной стороне его правой ладони. Он поморщился, поставил чашку. На коже, прямо поверх шрамов, проступили три дуги — красные, как свежая кровь. Командные Заклинания. Это была не просто магическая метка; это был ожог, клеймо, напоминание о том, что он — собственность этой Войны, пешка на доске, которую он даже не видел.

Одновременно с ним дернулась и Райдер. Ее левая рука инстинктивно сжалась в кулак. Она не видела своей метки, но чувствовала ее — холодное, чужеродное присутствие, вплетенное в ее духовное тело. Цепь. Ошейник. Контракт.

А затем пришло сообщение.

Это не был голос в голове. Это не был текст. Это был образ, впечатанный прямо в их сознание с жестокостью раскаленного железа. Они оба увидели одно и то же: карту города, но нарисованную не чернилами, а венами, по которым текла черная, гноящаяся кровь. В центре карты, в районе старого кафедрального собора, одна из вен пульсировала особенно яростно, источая ауру голода и древней, хищной скорби. Этот образ не был информацией; это был вызов, брошенный хищником, который пометил свою территорию и теперь приглашал других на кровавый пир.

Гарри медленно опустил взгляд на свою руку. Усталость на его лице сменилась чем-то иным — мрачной, почти спокойной покорностью судьбе. Он уже видел это раньше. Пророчества, видения, метки. Вселенная никогда не просила его о помощи. Она всегда просто указывала на следующую бойню.

Райдер посмотрела на него. В ее аметистовых глазах на мгновение вспыхнул старый рефлекс: «Цель указана». Но он тут же погас, сменившись вопросом. Она больше не была автономным оружием, получающим приказ от безличной системы. Она была связана с ним. И теперь она ждала не приказа. Она ждала его интерпретации этой общей для них боли.

— Это не приглашение, — сказал Гарри, нарушая тишину. Его голос был ровным, лишенным эмоций. Он смотрел не на нее, а на пульсирующую точку в своем сознании. — Это ловушка. Грааль — или то, что им притворяется, — не ищет победителя. Он ищет самую сильную боль. Он собирает отчаяние, как коллекционер собирает бабочек, чтобы наколоть их на булавку.

Он поднял на нее глаза.

— Эта война — не соревнование. Это жатва. И мы не жнецы.

Райдер медленно кивнула. Ее разум, привыкший к божественной логике предательства, мгновенно уловил суть.

— Мы — урожай.

— Да, — подтвердил Гарри. Он поднялся на ноги, его фигура отбрасывала длинную, искаженную тень в свете газового пламени. Он посмотрел на свою руку с Командными Заклинаниями, затем на нее. (Сжатие)

— Я не могу отменить эту войну. Я не могу снять с нас эти цепи. Но я могу выбрать, как именно мы будем в ней участвовать. И вот мой первый и последний приказ, Райдер.

Он шагнул и впервые пересек черту призывного круга, стирая ее своим ботинком. Символ был ясен. Их старые роли были мертвы.

— Я не буду Мастером, который командует. И ты не будешь оружием, которое подчиняется. Мы не будем сражаться за приз. Мы будем выживать. Мы будем свидетелями. И если кто-то встанет у нас на пути… мы уберем его. Не ради победы. А ради того, чтобы сохранить то, что мы нашли в этой комнате. Это наш единственный обет.

Это был не приказ. Это было предложение союза. Договор двух суверенных государств, зажатых между сверхдержавами.

Райдер смотрела на него, и в глубине ее глаз медленно разгорался аметистовый огонь. Но это был уже не огонь проклятия. Это был холодный огонь осознанного выбора. Она не улыбнулась. Эмоции были роскошью. Вместо этого она сделала простое, лаконичное движение.

Ее рука скользнула к бедру. В следующий миг в ней появился длинный, похожий на гвоздь стилет, соединенный с ее рукой цепью. Оружие, рожденное из ее сущности. Она не стала принимать какую-либо боевую стойку. Она просто держала его, и само его присутствие в ее руке изменило воздух в комнате. Он заострился, как лезвие стилета в её руке.

Она встала рядом с ним. Не позади, как Слуга. Не впереди, как щит. А рядом. На равных.

— Куда мы идем, Гарри? — спросила она.

— Навстречу боли, — ответил он.

И они вместе шагнули из комнаты в умирающий город, две тени, движущиеся как одна, навстречу своей первой охоте. Или своей первой казни.

Выход из здания был похож на выход из гробницы в морг. Город встретил их не враждебностью, а полным, абсолютным безразличием. Улица, заваленная ржавеющими остовами машин и мусором, ставшим частью ландшафта, была похожа на пересохшее русло реки, по которому когда-то текла жизнь. Единственным звуком был вой ветра в пустых оконных рамах — плач архитектуры по своим давно умершим обитателям.

Они двигались не как воины, а как призраки. Гарри шел впереди, его поношенная куртка не спасала от холода, который теперь казался физическим давлением. Он не оглядывался, но чувствовал ее присутствие за спиной — бесшумное, как падающий снег. Райдер следовала за ним, ее длинные волосы цвета вереска почти сливались с лиловыми тенями сумерек. Ее аметистовые глаза, теперь лишенные повязки, были полуприкрыты, но она видела все. Она читала город не глазами, а кожей, ощущая фантомные боли, застрявшие в стенах зданий, как осколки шрапнели.

Это было их первое патрулирование. Разведка. Они шли к собору, к эпицентру того сигнала, что ожёг их сознание. Гарри не строил планов. Планы — это роскошь мира, который подчиняется логике. В этом мире единственной стратегией было движение вперед, от одной катастрофы к другой, в надежде найти между ними пространство для вдоха. Райдер не задавала вопросов. Вопросы — это роскошь мира, в котором есть ответы. В ее мире ответом всегда была боль. Она просто была готова высвободить свой стилет в тот миг, когда тишина будет нарушена.

Они были идеальным дуэтом. Он был разумом, давно смирившимся с худшим. Она была оружием, рожденным из худшего.

Абсолютная серость их пути была нарушена внезапно. За поворотом, в глубине узкого переулка, их ударил по глазам свет. Не теплый свет огня, а холодный, искусственный, агрессивный свет неона. Розовый и голубой. Он пульсировал, выхватывая из темноты стены, покрытые яркими, аляповатыми граффити — кролики с пушками, мультяшные черепа, логотипы давно несуществующих брендов. В центре этого светового безумия, на перевернутом мусорном баке, сидела девушка.

Она была воплощением анахронизма. Ярко-розовый гоночный комбинезон, обтягивающий стройную фигуру. Огромные наушники, из которых доносился приглушенный, но яростный бит электронной музыки. В руках она держала не лук или меч, а смартфон, в который увлеченно говорила, улыбаясь ослепительной, отрепетированной улыбкой. Перед ней, на хрупком штативе, был закреплен еще один телефон, объектив которого горел красной точкой записи.

— …и вот мы в секторе Гамма, котаны! — щебетала она в камеру. — Атмосферка, конечно, постапок-шик, десять из десяти! Лайк, если тоже обожаете эстетику заброшек! Донат от ShadowSlayer69: «Дива, когда уже будет экшон?». Солнышко, не торопи события! Настоящий контент-мейкер умеет нагнетать саспенс!

Это была Слуга класса Арчер. D.Va. И она вела стрим с поля боя.

Гарри и Райдер замерли в тени, невидимые. Райдер инстинктивно напряглась, ее пальцы легли на рукоять стилета. Эта сцена была настолько чужеродной, настолько абсурдной, что ее инстинкты классифицировали ее как угрозу высшего порядка. Как галлюцинацию. Как безумие.

Гарри поднял руку, останавливая ее. Он смотрел на девушку, и на его лице впервые за долгое время отразилось нечто похожее на… замешательство. Он пережил магические войны, видел драконов и дементоров, разговаривал с призраками. Но это… это было за гранью его понимания.

— Опаньки! А у нас тут гости! — D.Va внезапно вскинула голову и посмотрела прямо на них. Ее улыбка стала еще шире. — Попались, голубчики! Нехорошо подглядывать за стримершей! Мои сабы такого не прощают!

Она не выглядела встревоженной. Она выглядела так, будто в скучном сериале наконец-то началась долгожданная сюжетная линия.

Прежде чем Гарри или Райдер успели среагировать, она соскочила с бака, грациозно, как кошка, приземлилась на асфальт и направилась к ним. Она не бежала. Она шла легкой, пружинистой походкой, держа телефон перед собой, как будто снимала видеоблог.

— Так-так-так, что тут у нас? — она остановилась в нескольких шагах, бесстрашно разглядывая их. — Суровый мистер «Вся-скорбь-мира-на-моих-плечах» и его подружка-готка из аниме двухтысячных. Стильный косплей, одобряю! Ребят, вы на эту же пати? На сходку Слуг в соборе?

Райдер молчала, ее аметистовые глаза сузились. Она анализировала траектории, рассчитывала расстояние для броска. Этот уровень безрассудства не мог быть настоящим. Это была какая-то уловка. Ментальная атака.

А потом D.Va посмотрела на Гарри. Она наклонила голову, прищурилась. Ее улыбка на мгновение пропала, сменившись выражением крайнего удивления. А затем вернулась, но уже в сто раз ярче.

— СТОП. ЗЕЛЁНЫЕ АНАНАСЫ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — взвизгнула она, отчего Райдер вздрогнула. — Этот шрам… эти очки… эта аура вселенской печальки! Ребят, вы не поверите! Чат, вы готовы?! Это же он! В прямом эфире! Гарри! Волдеморта мне в отцы! Поттер!

Она развернула телефон экраном к нему. В чате трансляции началось сумасшествие. Тысячи сообщений сливались в нечитаемый поток.

— Офигеть! — она подскочила к нему, совершенно игнорируя Райдер, которая уже была готова превратить ее в произведение искусства. — Я твоя самая большая фанатка! Серьезно! Все фильмы смотрела, книги читала! Слушай, а это правда, что на роль Снейпа сначала хотели взять Тима Рота? И как тебе Рэдклифф? По-моему, он вначале был ничего, но потом как-то сдулся, да? Ой, прости, я тебя отвлекаю! У меня тут только один вопросик, это займет секунду…

Она полезла в карман своего комбинезона, достала оттуда маркер и фотографию — глянцевый постер из фильма «Гарри Поттер и Дары Смерти».

— Чиркни автограф для моей MEKA, а? Она будет в восторге!

Гарри стоял, совершенно сбитый с толку. Вся его готовность к битве, вся его мрачная решимость, весь его трагический опыт столкнулись с этой розовой, щебечущей, невозможной реальностью и рассыпались в пыль. Он смотрел на свой киношный образ, на улыбающегося Дэниела Рэдклиффа, и не понимал, кто из них более реален.

Именно в этот момент абсолютного разрыва шаблона, когда внимание всех троих было поглощено этим сюрреалистичным диалогом, произошло то, чего никто не ожидал.

Из тени за спиной D.Va, из самой густой тьмы переулка, бесшумно выскользнула фигура. Не человек. Нечто длинное, черное, состоящее из рваных теней и острого, как бритва, хитина. Оно двигалось с нечеловеческой скоростью.

Прежде чем кто-либо успел закричать, одна из его похожих на лезвие конечностей метнулась вперед.

Но целилась она не в D.Va. И не в Гарри.

Она пронзила насквозь Райдер.

Аметистовые глаза Медузы широко распахнулись от шока и боли, и из ее губ вырвался лишь тихий, удивленный вздох. На ее темной одежде, в районе живота, начало стремительно расплываться темное, почти черное на фоне ночи, пятно.

Время сжалось в одну точку, а затем взорвалось, разлетевшись на тысячу острых, как стекло, осколков.

Первым среагировал инстинкт. Не человеческий, а тот, что был старше. Инстинкт монстра. Тело Райдер, пронзенное насквозь черным хитиновым лезвием, не обмякло. Оно закаменело. Ее аметистовые глаза, до этого расширенные от шока, сфокусировались на нападавшем с холодной, сверхъестественной ясностью. Боль была лишь информацией. Повреждение — переменной в уравнении. Главной задачей было — уничтожить угрозу.

Существо, атаковавшее их, было кошмаром, рожденным в больном воображении Лавкрафта. Длинное, тощее, с несколькими суставчатыми конечностями, оно напоминало богомола, скрещенного с тенью. На месте лица — гладкая пластина из черного хитина, в центре которой горел единственный красный окуляр. Слуга класса Ассасин. И судя по его бесшумности и смертоносной точности, один из Истинных Ассасинов, Хассанов.

Гарри застыл лишь на долю секунды. Этого было достаточно, чтобы его мозг зарегистрировал невозможную картину: Райдер, пронзенная насквозь, кровь, заливающая асфальт, и лицо D.Va, на котором застыло выражение детского ужаса, когда мультик внезапно сменился кадрами с бойни. А потом его тело сработало само. Годы тренировок, годы выживания. Он не тянулся за палочкой. Он просто отшвырнул D.Va в сторону, подальше от боя, и его рука сама легла на рукоять меча Гриффиндора, который он, повинуясь какому-то темному предчувствию, всегда носил скрытым под курткой.

Ассасин попытался выдернуть лезвие из тела Райдер, но его конечность застряла, зажатая ее сверхъестественно напрягшимися мышцами. Это была фатальная ошибка.

— Ты… ошибся… с выбором… цели, — прошипела Райдер, и ее голос был похож на скрежет камней.

Ее свободная рука, державшая стилет, метнулась вперед. Цепь, соединяющая оружие с ее запястьем, взвилась в воздухе, как живая змея. Стилет не просто ударил — он станцевал. Удар, еще удар, парирование ответного выпада другой конечности Ассасина, снова удар. Это был не бой. Это был танец смерти, исполняемый двумя сверхъестественными хищниками. Асфальт под их ногами трескался, от ударов летели искры.

D.Va, отброшенная к стене, наконец-то вышла из ступора. Ужас на ее лице сменился яростью.

— Ах ты, тварь! Ты мне стрим срываешь! — взвизгнула она. Она вскинула руку, и ее смартфон в мгновение ока трансформировался в футуристический бластер. — Nerf this!

Розовый сгусток плазмы сорвался с дула и ударил Ассасина в спину. Взрыв был негромким, но ярким. Он отбросил Хасана вперед, заставив его наконец вырвать лезвие из тела Райдер.

Райдер пошатнулась. Из раны хлынула кровь, похожая на черные чернила. Гарри тут же оказался рядом, подхватывая ее.

— Ты как? — вопрос был глупым, риторическим, но он не мог его не задать.

— Повреждение… некритично… для духовного ядра, — выдохнула она, стискивая зубы. — Но тело… теряет стабильность…

Ассасин, оправившись от выстрела, снова перешел в наступление. Он игнорировал D.Va, чьи выстрелы лишь оставляли на его хитине легкие опалины. Его единственной целью была раненая Райдер. Он видел в ней главную угрозу.

— Я его задержу! — крикнула D.Va, поливая врага огнем. — Вызывайте подмогу! Или… или делайте что-нибудь героическое! Вы же Гарри Поттер, в конце концов!

Гарри посмотрел на нее, потом на Райдер, которая тяжело дышала, привалившись к нему. Он видел, как ее физическая форма начинает мерцать, теряя очертания. Мана утекала из нее вместе с кровью. Он мог бы подпитать ее своей, но это сделало бы его самого уязвимым.

И тогда он принял решение. То самое, которое всегда принимал. Нелогичное. Глупое. Самоубийственное. Но единственно верное.

— Райдер, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Посмотри на меня.

Она подняла на него свои аметистовые глаза, в которых плескалась боль.

— Гарри?..

— Я верю тебе, — сказал он.

Это было все. Три простых слова. Но она поняла. Она поняла все. Он не просил ее сражаться. Он не приказывал ей выжить. Он давал ей то, чего у нее никогда не было. Доверие. Абсолютное, безоговорочное, даже перед лицом смерти.

Он отпустил ее и шагнул вперед, вставая между ней и Ассасином. В его руке тускло блеснул меч Гриффиндора. Он был не Слугой. Он был простым человеком, смертным, хрупким. И он встал на пути кошмара, чтобы защитить своего монстра.

Ассасин замер на мгновение, его красный окуляр сфокусировался на новой, ничтожной преграде. Вероятно, в его механическом или демоническом сознании промелькнула мысль о легкой победе.

А позади Гарри, в тени его спины, Райдер сделала то, чего не ожидал никто. Она медленно, с видимым усилием, начала снимать с глаз повязку, которую вновь надела, выходя из дома.

— Гарри, — прошептала она так тихо, что ее слова были похожи на шелест ветра. — Не смотри назад.

D.Va, продолжавшая стрелять, увидела это и осеклась. Ее палец застыл на спусковом крючке.

— Э-э-э… ребят? Что-то мне подсказывает, что сейчас будет что-то очень, ОЧЕНЬ нехорошее…

Ассасин, не видя угрозы за спиной Гарри, прыгнул. Его лезвия сверкнули в свете неона, готовые разрубить человека пополам.

И в этот самый миг Райдер открыла глаза.

Но на этот раз она не смотрела на врага. Она смотрела вверх. В ночное, беззвездное, мёртвое небо над городом.

— Breaker Gorgon! — выдохнула она.

И мир превратился в камень.

Не было ни вспышки, ни звука. Просто… все остановилось. Ветер, застывший между зданиями. Пули от бластера D.Va, повисшие в воздухе. Ассасин, замерший в середине своего смертоносного прыжка, его окуляр все еще горел красным, но теперь это был свет, пойманный в ловушку вечности. Все, что имело глаза и душу в радиусе сотен метров, было обращено в камень. Все, кроме двоих.

Гарри, стоявший спиной к ней, чувствовал, как сила ее Благородного Фантазма прокатывается мимо него, как цунами, не задевая. Он был в эпицентре бури, в ее безопасном сердце.

И D.Va. Она не окаменела. Она просто стояла с широко открытыми глазами, в которых отражался весь этот застывший ужас, и ее смартфон, выпав из ослабевших пальцев, с глухим стуком ударился о теперь уже каменный асфальт.

Ее проклятие не сработало на ней. Почему?

Гарри медленно обернулся. Райдер стояла, тяжело дыша, ее глаза все еще были открыты, и из них текли тонкие струйки крови. Она держалась на ногах из последних сил.

— Ты… — начал Гарри, но не смог подобрать слов.

А D.Va, глядя на свою руку, которая все еще была из плоти и крови, прошептала с каким-то истерическим смешком:

— Ха… ха-ха… конечно… какой же я Героический Дух… Я же просто аватар. Набор данных. У меня… у меня ведь даже нет души, чтобы ее можно было обратить в камень.

Она подняла на них глаза, и в них больше не было ни веселья, ни задора. Лишь холодная, цифровая пустота и осознание своей собственной природы, которое было страшнее любого проклятия.

Мир молчал. Это была не тишина отсутствия звука. Это была тишина отсутствия жизни. Абсолютный, стерильный ноль. Ветер был камнем. Пыль была камнем. Эхо выстрелов было камнем. Весь переулок превратился в сюрреалистичный памятник одному-единственному мгновению.

Ассасин, застывший в прыжке, был шедевром гротескного искусства. Каждая хитиновая пластина, каждый блик неона на его лезвиях, даже искажение воздуха от скорости его движения — все было запечатлено с фотографической точностью. Он был вечной угрозой, которая никогда не достигнет цели.

Гарри медленно подошел к нему. Он протянул руку и коснулся каменной поверхности. Холодная. Твердая. Мертвая. Он посмотрел на Райдер.

Она стояла, покачиваясь, опираясь на стену. Кровь перестала течь из ее глаз, оставив на бледных щеках две темные, ужасающие дорожки. Ее аметистовые глаза были тусклыми, как угли, из которых ушло тепло. Она потратила почти все. Использование Благородного Фантазма такого масштаба было актом отчаяния, равносильным тому, чтобы взорвать атомную бомбу, чтобы убить одного солдата.

— Ты… в порядке? — снова этот глупый, но необходимый вопрос.

— Я… существую, — выдохнула она. — Это максимум, на что я сейчас способна. Он был… быстрее, чем я ожидала.

Она говорила не о его скорости, а о его намерении. Этот Ассасин был не просто убийцей. Он был хирургом, нацеленным на точное, мгновенное устранение самой большой угрозы на поле. Он просчитался лишь в одном: он не учел, что эта угроза готова уничтожить саму себя, чтобы забрать его с собой.

Взгляд Гарри упал на D.Va.

Она сидела на теперь уже каменном асфальте, обхватив колени руками. Ее щебечущая маска слетела, обнажив то, что было под ней. Не ужас. Не панику. А тихую, бесконечную меланхолию. Она смотрела на свои руки, переворачивала их, будто видела впервые.

— Аватар… — повторила она, и ее голос был тихим, монотонным, лишенным всех красок. — Забавно, да? Всю свою жизнь я провела перед камерой. Создавала образ. Прокачивала скины. Думала, что MEKA — это просто мой робот. А оказалось, что я сама — просто интерфейс для управления им. Моя Героическая Сущность — это не я, Хана Сонг. Это огромная боевая машина. А я… я просто ее пилот. Ее самая красивая, самая яркая, самая живая деталь. Но все еще… деталь.

Она подняла на них глаза.

— Поэтому я и выжила. Я не живая в том смысле, в каком живые вы. Моя душа — это программный код. А код в камень не превратишь.

Это откровение, произнесенное посреди каменного кладбища, было страшнее любой битвы. Трагедия D.Va была не в том, что она могла умереть. А в том, что она не могла по-настоящему жить. Она была призраком в своей собственной машине.

Гарри ничего не сказал. Что можно сказать на это? Любые слова утешения были бы ложью. Он просто подошел к ней и протянул руку.

D.Va посмотрела на его руку, потом на него. В ее глазах промелькнула искра удивления.

— Ты… не боишься меня? После всего этого… бреда?

— У меня иммунитет к бреду, — тихо ответил Гарри. — Пойдем. Здесь небезопасно.

— Небезопасно? — она истерически хихикнула, обводя взглядом застывший мир. — По-моему, безопаснее уже некуда.

— Он был не один, — вмешалась Райдер. Ее голос был слабым, но твердым. — Такие, как он, не охотятся в одиночку. Это была проверка. Приманка. Они хотели посмотреть, на что мы способны.

Гарри кивнул, помогая D.Va подняться.

— И мы показали им слишком много. Теперь они знают наш главный козырь.

D.Va отряхнула свой розовый комбинезон. Ее лицо снова начало обретать черты привычной, дерзкой маски, но теперь под ней явно проглядывала трещина.

— Ладно. Допустим. И что теперь, мистер-спаситель-мира? Куда мы пойдем? Моя база на другом конце города, и что-то мне подсказывает, пешком мы туда не дойдем.

— Нет, — сказал Гарри. — Мы пойдем в логово зверя.

Он посмотрел в сторону кафедрального собора, который черным шпилем пронзал серое небо. Пульсация боли в его сознании не прекратилась. Наоборот, после использования Фантазма Райдер она стала сильнее, будто кровь и отчаяние привлекли внимание того, кто сидел в центре этой паутины.

— Мы не будем прятаться. Мы не будем убегать. Мы пойдем прямо туда. Этого они от нас точно не ждут.

— Гениальный план, Поттер, — фыркнула D.Va, хотя в ее голосе уже не было прежней насмешки. — Просто гениальный. Напасть на главного босса сразу после того, как твой ДД потратил ульту, а танк почти мертв. Что может пойти не так?

— Все, — спокойно ответил Гарри. — И именно поэтому это сработает.

Он подошел к Райдер. Она была бледной, как бумага, и тяжело опиралась на стену.

— Ты сможешь идти? — спросил он.

Она кивнула.

— Я смогу… сражаться. Если понадобится.

Гарри покачал головой. Он положил руку ей на плечо, и она вздрогнула от его тепла.

— Не понадобится. Твоя война на сегодня окончена.

Он закрыл глаза. Его вторая рука легла на тыльную сторону ладони, где горели Командные Заклинания.

— Я, Гарри Поттер, приказываю своему Слуге, Райдер…

Райдер напряглась, ее глаза расширились от ужаса и предательства. Неужели он?.. После всего?..

— …именем этого Командного Заклинания, — его голос был твердым, как сталь, и не допускал возражений. — Перенеси свою боль на меня.

Одна из трех красных дуг на его руке вспыхнула ослепительным светом. Райдер вскрикнула, но это был не крик боли. Это был крик протеста.

Ее тело окутало багровое сияние, которое тут же, словно по невидимому каналу, хлынуло в Гарри. Он стиснул зубы, его тело выгнулось дугой. Это не было похоже на обычную боль. Это было ощущение, будто в его вены вливают жидкий лед и битое стекло. Это была боль духовного тела, разрываемого на части, боль отката от использования силы, способной искажать реальность. Он принял на себя все. Истощение. Раны. Отчаяние.

Когда свечение погасло, он тяжело дышал, опираясь на колени. Пот стекал по его лицу. Но он стоял.

Райдер, наоборот, выглядела… целой. Бледность ушла с ее лица, рана на животе затянулась, оставив лишь разорванную ткань. Ее аметистовые глаза снова горели ясным, сильным светом. Она смотрела на Гарри с выражением, в котором смешались шок, ярость и нечто совершенно новое, чему она еще не знала названия.

— Ты… идиот, — прошептала она.

— Я в курсе, — выдохнул Гарри, выпрямляясь. — Это моя основная тактическая характеристика.

D.Va смотрела на эту сцену с широко открытыми глазами. Она видела много странного. Но такого — никогда. Мастер, жертвующий собой, чтобы исцелить Слугу? Это нарушало все правила, всю логику Войны за Грааль.

— Окей, — сказала она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Пожалуй, я останусь с вами, ребята. Кажется, ваш стрим будет поинтереснее моего.

Гарри кивнул, все еще пытаясь отдышаться.

— Отлично. Тогда нам нужно оружие.

Он подошел к окаменевшей статуе Ассасина. Меч Гриффиндора в его руке коротко вспыхнул. Одним точным, сильным ударом он отсек одну из хитиновых конечностей-лезвий. Камень со звоном раскололся. Гарри поймал черное, острое, как бритва, оружие.

Он протянул его D.Va.

— Стример, — сказал он. — Пора становиться бойцом.

Она неуверенно взяла в руки тяжелое, холодное оружие. Оно совершенно не гармонировало с ее розовым комбинезоном и веселыми рисунками на щеках. Но в том, как она сжала рукоять, уже чувствовалась сталь.

И они втроем — измученный волшебник, исцеленный монстр и аватар, нашедший свое оружие, — двинулись прочь из каменного переулка, оставив позади застывшую сцену своего первого, страшного триумфа, и направились к сердцу тьмы.

* * *

Путь к собору был не просто перемещением в пространстве. Это было падение в кроличью нору, вырытую безумным архитектором. Чем ближе они подходили к источнику сигнала, тем меньше реальность походила на город и тем больше — на битый файл сохранения. Асфальт под ногами шел волнами, здания изгибались под невозможными углами, словно нарисованные Сальвадором Дали в приступе мигрени. Фонарные столбы мерцали, на долю секунды превращаясь в виселицы, а затем обратно.

Гарри шел первым. Каждый шаг давался ему с усилием, с каким поднимают могильную плиту. Боль Райдер, перетекшая в него, не была просто раной. Это был яд Горгоны, разъедающий его магические каналы. Его левая рука онемела, в боку пульсировал раскаленный шар, а перед глазами плыли черные круги. Но он не замедлял ход. Он привык к боли. Боль была его старым другом, единственным, кто никогда его не предавал.

Райдер шла чуть позади, ее рука постоянно тянулась к нему, готовая подхватить, но останавливалась в сантиметре. Она знала: если она коснется его сейчас, он может рассыпаться. Его гордость — это несущая конструкция его существования.

D.Va замыкала шествие. Она несла отрубленную конечность Ассасина на плече, как гигантский двуручный меч из jRPG. Для нее происходящее было не мистическим ужасом, а плохим левел-дизайном.

— Офигеть, текстуры поплыли, — прокомментировала она, пнув ногой мусорный бак, который при ударе рассыпался на пиксели. — Разрабы этой карты явно кранчили последние полгода. Оптимизация — ноль из десяти. Эй, Поттер, у тебя пинг не скачет? Ты выглядишь так, будто у тебя потери пакетов девяносто процентов.

Гарри, не оборачиваясь, хрипло усмехнулся.

— У меня просто… аппаратное устаревание.

— Классика, — кивнула D.Va. — Железо не тянет новый движок. Слушай, а мы вообще уверены, что идем в правильный инст? Обычно перед финальным боссом должна быть сейв-зона. Ну там, торговец, починка брони, аптечки. А тут только… глитчи и депрессия.

— Мы и есть аптечки, — тихо сказала Райдер. — Для того, кто нас там ждет.

Внезапно улица кончилась. Просто оборвалась в никуда. Перед ними открылась огромная площадь, вымощенная черным и белым мрамором в виде гигантской шахматной доски. А в центре этой доски, пронзая небо готическими шпилями, стоял Собор.

Но это был не храм Божий. Витражи горели не святым светом, а ядовитым неоном: «JACKPOT», «SIN CITY», «LAST CHANCE». Вместо горгулий на карнизах сидели золотые херувимы с лицами, искаженными алчностью, сжимающие в руках фишки и игральные кости. Из открытых дверей, высоких, как врата в Морию, доносилась не органная музыка, а какофония джаза, звона монет и истерического смеха.

— Окей, — сказала D.Va, присвистнув. — Беру свои слова назад. Дизайн локации — десять из десяти. Это же казино! Реально казино в церкви! Какой постмодерн, я тащусь!

Гарри смотрел на это строение с ненавистью. Он чувствовал, как пульсация боли в его голове синхронизируется с ритмом неоновой вывески. Это место было опухолью.

— Это не постмодерн, — сплюнул он кровь на мрамор. — Это богохульство. В самом прямом смысле.

Они ступили на шахматную площадь. И как только нога Гарри коснулась первой белой клетки, механизм сработал.

Из мраморных плит с грохотом поднялись фигуры. Но это были не шахматы. Это были скелеты. Скелеты в истлевших, но все еще элегантных смокингах и галстуках-бабочках. В пустых глазницах горели красные огоньки камер наблюдения. В костяных руках они сжимали не мечи, а подносы с острыми, как бритва, игральными картами, и рулетки, превращенные в циркулярные пилы.

— Faites vos jeux! — проскрежетал один из них, кланяясь с издевательской учтивостью. — Делайте ваши ставки, господа! Жизнь или смерть? Красное или черное?

Их было десятки. Сотня. Целая армия мертвых крупье, охраняющих вход в святилище азарта.

— Мобы! — радостно взвизгнула D.Va, перехватывая хитиновый клинок поудобнее. — Наконец-то фарм! Чур, я танкую! Поттер, ты хилер, держись сзади и не сдохни! Райдер, ты ДД, фокусируй элиту!

Гарри хотел возразить, что он вообще-то боевой маг, но боль скрутила его внутренности новым спазмом.

— Делай… как она сказала, — выдохнул он Райдер.

Бой начался. И это было великолепное, абсурдное зрелище.

D.Va ворвалась в толпу скелетов, размахивая оружием Ассасина как бейсбольной битой. Она двигалась с неестественной скоростью прогеймера, уворачиваясь от летящих карт за микросекунды до удара.

— Хедшот! Даблкилл! Ремпейдж! — комментировала она каждое свое убийство, превращая кровавую бойню в шоу. — Эй, скелетон, у тебя хитбокс кривой! Фиксите баги!

Райдер двигалась иначе. Она была тенью, скользящей между вспышками карт и лезвий. Ее цепи пели смертельную песню, обвиваясь вокруг костяных шей и рассыпая противников в прах. Она не тратила лишних движений. Она просто зачищала периметр вокруг Гарри, создавая для него зону безопасности.

А Гарри… Гарри просто шел.

Он шел сквозь хаос, опираясь на меч Гриффиндора как на трость. Скелет-крупье выскочил перед ним, занося циркулярную пилу-рулетку. Гарри даже не поднял меч.

— Депульсо, — прошептал он устало.

Скелета отбросило на десять метров, и он разлетелся о стену собора фонтаном костей и фишек.

Они прорвались к дверям. D.Va, тяжело дыша, но сияя от адреналина, добила последнего врага эффектным вертушкой.

— Изи катка! — заявила она, опираясь на меч. — Лут, правда, отстой. Одни фишки.

Гарри подошел к огромным дубовым дверям. На них были вырезаны сцены Страшного Суда, но вместо грешников в котлах варились те, кто поставил на «зеро» и проиграл.

Он положил руку на створку. Она была теплой и вибрировала.

— Готовы? — спросил он.

— Рождена готовой, детка! — подмигнула D.Va.

— С вами — хоть в Тартар, — тихо ответила Райдер.

Гарри толкнул двери.

Двери распахнулись с торжественным, тяжелым звуком. Но вместо ожидаемого полумрака их ударила волна света, звука и запаха.

Запах дорогих сигар, дешевых духов и отчаяния. Золотой свет люстр. Звон бокалов.

Внутри собора не было алтаря. Все огромное пространство нефа было превращено в гигантский игровой зал. Игровые автоматы стояли рядами там, где должны были быть скамьи для прихожан. Вместо исповедален были кабинки для VIP-игроков. Под куполом, где должен был быть лик Христа, вращалась гигантская голограмма рулетки.

И там было людно. Но не людьми.

Тени. Призраки. Души, проигравшие себя. Они сидели за столами, дергали рычаги, делали ставки своими воспоминаниями, своими чувствами, своими именами.

А в самом конце зала, на возвышении, где должен был стоять алтарь, стоял огромный, покрытый зеленым сукном стол для покера.

За столом сидел человек.

Он был одет в рясу священника, но поверх нее был наброшен пиджак дилера казино. На его шее висел золотой крест, инкрустированный игральными костями. Его руки ловко тасовали колоду карт, рубашки которых были черными, как грех.

Он поднял голову. Его глаза были пустыми и темными, как сама бездна, но на губах играла вежливая, профессиональная улыбка.

— Добро пожаловать в Святую Церковь Азарта, — произнес Котомине Кирей, и его голос, усиленный акустикой собора, раскатился как гром. — Я ждал вас. Гарри Поттер. Медуза Горгона. И… — он на секунду запнулся, глядя на розовую фигуру, — …незарегистрированный баг системы.

Он развел руками, словно приглашая их в объятия.

— Вы пришли как раз вовремя. Мы начинаем главную игру вечера. Ставка — Святой Грааль. Бай-ин — ваша душа.

Кирей щелкнул пальцами.

Из теней за его спиной, из-за алтаря, поднялась гора мышц. Гигантская, темная фигура с кожей цвета камня и глазами, горящими безумием.

Геракл. Берсеркер.

Но он не был в цепях. Он был… в смокинге. Гигантском, трещащем по швам смокинге. А в руках он держал не каменный меч, а гигантскую, вырванную с корнем колонну, на которой неоном горела надпись: «JACKPOT».

— Мой чемпион готов раздать карты, — улыбнулся Кирей, и его улыбка была страшнее любого демона. — Скажите, мистер Поттер… Вы верите в удачу? Или вы предпочитаете… шулерство?

D.Va уронила челюсть.

— Офигеть… Берсеркер в смокинге. Я видела все. Теперь я могу удалять игру.

Гарри сделал шаг вперед, переступая порог. Боль в его теле достигла пика и вдруг исчезла, сменившись ледяной ясностью.

— Я не играю в азартные игры, святой отец, — сказал он, поднимая меч Гриффиндора. — Я обычно переворачиваю стол.

Котомине Кирей не стал произносить длинных речей. Он просто сделал жест рукой, похожий на благословение, переходящее в команду «Фас».

— All in, — произнес он мягко.

Геракл-Берсеркер, эта гора мышц, упакованная в трещащий по швам смокинг размера XXXXXL, взревел. Это был рев не зверя, а проигравшегося в пух и прах игрока, который видит перед собой того, кто сорвал банк. Он замахнулся своей колонной «JACKPOT», и воздух в соборе сгустился от давления маны.

— Огроменная хитбокс-зона! — заорала D.Va, активируя двигатели на своем комбинезоне (видимо, остатки функционала MEKA были вшиты прямо в ткань). — Танкую! Поттер, давай баффы! Райдер, фланкуй!

Она бросилась вперед, стреляя из хитинового меча Ассасина, который теперь каким-то образом плевался розовыми лазерными лучами (видимо, концептуальное улучшение Слуги).

Берсеркер ударил. Колонна обрушилась на пол там, где секунду назад была геймерша. Мрамор взорвался шрапнелью. Ударная волна сбила бы Гарри с ног, если бы не цепь.

Холодная, стальная змея обвилась вокруг талии Гарри и резко дернула его в сторону. Он не сопротивлялся. Он знал это ощущение. Это была Райдер. Она не просто спасла его; она переместила его в идеальную позицию для атаки.

— Бомбарда Максима! — рявкнул Гарри, направляя палочку (которую достал, так как меч был занят D.Va) на люстру над головой Геракла.

Тонны хрусталя и бронзы рухнули вниз, осыпая гиганта дождем из острых осколков. Геракл даже не почесался. Его «Двенадцать Подвигов» работали как чит-код на бессмертие.

— У него резист к физике! — крикнула D.Va, отлетая от пинка гигантским лакированным ботинком. — И к магии! И к логике! Это же имба! Нерфите Берсеркера!

В этом хаосе, среди летящих фишек, кусков мрамора и лазерных лучей, между Гарри и Райдер возникла тишина. Та самая, их собственная.

Они не смотрели друг на друга. Им не нужно было.

Берсеркер замахнулся на Райдер. Гарри не думал.

— Протего! — Щит возник в миллиметре от ее лица, приняв удар, способный расколоть гору. Гарри сплюнул кровь — отдача ударила по его внутренностям, — но он улыбался.

В ту же секунду, используя щит как трамплин, Райдер взмыла в воздух. Она приземлилась на плечо гиганта, ее цепи мгновенно обвили его шею, пытаясь задушить недышащее.

— Гарри! — крикнула она. Не «Мастер». Просто имя.

— Вижу! — отозвался он.

Он понял ее замысел без слов. Она не пыталась убить Геракла. Она пыталась заставить его потерять равновесие.

Гарри направил палочку не на монстра, а на пол под его ногами.

— Дефодио!

Мрамор под ногами гиганта превратился в крошку. Геракл, потеряв опору и влекомый инерцией цепей Райдер, с грохотом рухнул на колени.

В этот миг их взгляды встретились. На долю секунды. В ее аметистовых глазах, обычно холодных, полыхало торжество. Не от победы над врагом. А от того, что он был рядом. Что он понял. Что он прикрыл.

Это была близость более личная, чем любое касание. Они танцевали на лезвии бритвы, и каждый знал, что партнер его поймает. Почва для чувств была уложена не словами, а этим безумным, смертельным ритмом их сердец, бьющихся в унисон.

Но Геракл был не просто монстром. Он был трагедией.

Он стряхнул с себя Райдер, как назойливую муху, и поднялся. Его глаза горели красным огнем безумия. Он заревел, обращаясь к Кирею, который все так же спокойно тасовал карты.

— ▂▂▃▃▄▄▅▅! — (непереводимый рев, в котором слышалось: «Где мой выигрыш?!»).

Гарри, тяжело дыша, вдруг опустил палочку. Он применил Метод Орсона Скотта Карда: чтобы победить врага, нужно понять его настолько глубоко, что ты полюбишь его. А полюбив — уничтожишь.

— Он не даст тебе выигрыш, Геракл, — крикнул Гарри, перекрывая шум битвы. Его голос был полон не ярости, а печали. — Посмотри вокруг! Это не храм!

Берсеркер замер. Он медленно повернул свою массивную голову к Гарри.

— Ты ищешь искупления, — продолжил Гарри, делая шаг вперед, игнорируя протестующий крик Райдер. — Ты думаешь, что если выполнишь условия, если победишь в игре, боль уйдет. Я тоже так думал. Но посмотри на дилера.

Гарри указал мечом на Кирея.

— Дом всегда выигрывает. Потому что Дом питается не деньгами. Он питается твоей надеждой.

В глазах Геракла что-то мелькнуло. Искра разума, пробившаяся сквозь пелену безумия. Он посмотрел на Кирея. Потом на игровые автоматы, пожирающие души. Потом на свою колонну «JACKPOT», которая на самом деле была пустотелой дешевкой из папье-маше.

— Грааль… — прохрипел гигант. Это было первое человеческое слово, которое он произнес.

Кирей перестал улыбаться.

— Досадная проницательность, мистер Поттер.

Но было поздно.

Геракл взревел. Но теперь это был рев не ярости, а горя. Осознание обмана, помноженное на безумие, создало критическую массу.

Он не стал атаковать Гарри. Он схватил огромный покерный стол обеими руками.

— (ノಠ益ಠ)ノ彡┻━┻ — (метафорический звук переворачивания стола эпических масштабов).

Зеленое сукно, карты, фишки, сам Кирей — все полетело в воздух. Геракл начал крушить. Он разносил игровые автоматы, вырывал с корнем люстры, крушил стены. Это был бунт обманутого вкладчика, у которого есть божественная сила.

Один из его ударов снес гигантскую неоновую вывеску над алтарем. Буквы заискрили, замигали и с грохотом рухнули на пол перед героями.

Пыль осела. И в мерцающем свете умирающего неона Гарри, Райдер и D.Va прочитали название заведения.

«CASINO HOLY GRAIL»

(Мелким шрифтом: ООО «Вселенское Зло», лицензия №666).

Геракл стоял посреди руин. Его смокинг превратился в лохмотья. Он смотрел на эту вывеску. На этот «Святой Грааль», который был просто брендом дешевого казино.

И величайший герой Греции, победитель Гидры и Немейского льва, медленно осел на кучу битого кирпича и пластика. Он обхватил свою огромную голову руками и заплакал.

— Ы-ы-ы-ы! — разнеслось по разрушенному залу. — Граа-а-аль! Фальшивка-а-а!

Это было смешно. Это было нелепо. Гигант, рыдающий как ребенок, у которого отобрали конфету. D.Va даже начала хихикать, но тут же зажала рот рукой.

Потому что это было и невыносимо больно. За этим комичным плачем слышалась трагедия существа, которое поняло: искупления не купить. Ни за подвиги, ни за фишки.

Среди этого сюрреалистичного пейзажа — разрушенного казино и рыдающего полубога — образовался островок тишины.

Гарри и Райдер стояли рядом. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую чистоту восприятия. Они оба были в пыли, в крови, измотанные. Но они были живы. И они были вместе.

Гарри посмотрел на нее. Без повязки, с растрепанными волосами, она была самой красивой и самой настоящей вещью в этом искусственном мире. Он вспомнил, как она защищала его. Как он защищал ее.

— Райдер… — начал он.

Она повернулась к нему. В ее глазах больше не было льда. Там было тепло. То самое, которое она ощутила от его руки.

— Гарри…

Они стояли так близко, что он чувствовал запах ее волос — запах моря и свободы. Слов не нужно было. Нужно было просто сказать это вслух, чтобы зафиксировать реальность.

«Я люблю тебя». Три слова, которые могли бы исцелить их обоих окончательно.

Они потянулись друг к другу. Воздух между ними наэлектризовался. D.Va тактично (или просто офигев от происходящего) молчала, снимая все на камеру.

— Гарри, я… — начала Райдер, и ее голос дрогнул.

— Хлоп-хлоп-хлоп.

Медленные, саркастичные аплодисменты разрушили момент, как молоток — стекло.

Из кучи обломков, отряхивая пыль с безупречной сутаны (пиджак дилера где-то потерялся), поднялся Котомине Кирей. Он выглядел ничуть не расстроенным тем, что его бизнес уничтожен. Наоборот. Он выглядел… удовлетворенным.

— Какая драма. Какая страсть, — произнес он, подходя к ним. — И какой восхитительный катарсис у нашего друга Геракла. Я чувствую себя зрителем в первом ряду.

Райдер мгновенно закрыла собой Гарри, стилет в ее руке хищно блеснул. Гарри поднял палочку.

— Игра окончена, Кирей, — сказал Гарри. — Казино закрыто.

— О, игра никогда не заканчивается, мистер Поттер, — усмехнулся священник. — Она просто меняет локацию. Но вы правы. Война за Грааль… технически завершена. Победителя нет, есть только разрушения и разочарование. Как и в жизни.

Он подошел к плачущему Гераклу и похлопал его по плечу. Тот даже не отреагировал, продолжая выть.

— Однако, — продолжил Кирей, — как гостеприимный хозяин, я не могу отпустить гостей голодными. Вы уничтожили мою духовную пищу, поэтому придется довольствоваться физической.

Он щелкнул пальцами. Реальность моргнула.

Они больше не были в руинах собора. Они сидели за столом в маленьком, уютном, но слегка зловещем китайском ресторанчике. Геракл (уже без смокинга, в набедренной повязке) сидел в углу, все еще всхлипывая, но перед ним уже стоял таз с едой. D.Va сидела на стуле, ошарашенно глядя на палочки для еды в своих руках.

А перед Гарри и Райдер стояли две глубокие тарелки, наполненные субстанцией, которая светилась зловещим, адским красным цветом.

— Мапо-тофу, — торжественно объявил Кирей, садясь напротив и складывая руки в замок. — Мой личный рецепт. Говорят, он настолько острый, что позволяет почувствовать себя живым даже мертвецам.

— Это… босс-файт? — с ужасом спросила D.Va, понюхав тарелку и тут же закашлявшись.

— Это причастие, — улыбнулся Кирей. — Ешьте. Тот, кто доест до конца, получит ответы. Или язву желудка. В любом случае, это будет незабываемый опыт.

Гарри посмотрел на красное варево. Потом на Райдер. Она смотрела на тарелку с таким же ужасом, с каким смотрела на свое отражение.

— Кажется, — вздохнул Гарри, беря ложку, — самое сложное испытание только начинается.

Райдер слабо улыбнулась. Впервые за все время.

— Вместе? — спросила она.

— Вместе, — кивнул он.

И они одновременно зачерпнули ложками огненную суть бытия, в то время как на фоне продолжал рыдать самый сильный герой Греции, а Кирей наблюдал за ними с выражением абсолютного, нечеловеческого блаженства.

Блюдо перед ними не выглядело как еда. Оно выглядело как концептуальное оружие массового поражения, замаскированное под кулинарию. Густой, маслянистый соус цвета запекшейся артериальной крови лениво булькал, испуская пар, от которого слезились глаза даже на расстоянии полуметра. Кубики тофу плавали в нем, словно белые надгробия в море лавы.

Гарри смотрел на свою тарелку. Он пережил пытки Круциатусом. Он вдыхал ядовитые испарения василиска. Но инстинкт самосохранения, дремавший где-то на уровне рептильного мозга, сейчас вопил благим матом, умоляя его бросить ложку и бежать.

D.Va, сидевшая справа, проявила геймерскую безрассудность.

— Пф-ф, подумаешь, острый соус. В Корее мы такое на завтрак едим, — фыркнула она. Подцепив на палочки щедрую порцию тофу, покрытого красным маслом, она отправила ее в рот. — Зацени, чат, сейчас будет мукбанг от…

Она замерла. Глаза, и без того огромные, расширились до размеров блюдец. Зрачки сузились в точку. Розовый цвет ее щек стремительно перетек в мертвенно-бледный, а затем вспыхнул свекольно-красным.

— Это… — прохрипела она голосом Дарта Вейдера, у которого сломался респиратор. — Это дебафф на постепенный урон. У меня хп падает… Отравление… Горение…

Она рухнула лицом на стол, судорожно шаря рукой в поисках графина с ледяной водой.

— GG WP, — простонала D.Va в лужу пролитой воды. — Я ливаю с сервера. Священник — читер.

Котомине Кирей лишь мягко улыбнулся, отправляя в рот свою порцию с изяществом аристократа, дегустирующего фуа-гра.

— Слабая конституция. Современное поколение слишком привыкло к комфорту, — философски заметил он. — А как наши главные гости?

На фоне, в углу ресторана, Геракл перестал выть экзистенциально. Он зачерпнул мапо-тофу гигантской деревянной лоханью. Как только варево коснулось его губ, его рев изменил тональность. Это был уже не плач лудомана. Это был первобытный рев боли существа, проходящего тринадцатый подвиг, о котором умолчали мифы: «Очищение кишечника огнем Тартара». Гигант плакал, ел, снова плакал и продолжал есть, словно эта физическая агония была единственным средством заглушить душевную пустоту.

Гарри и Райдер переглянулись. Пути назад не было. Отказаться — значило проиграть в игре, правила которой они даже не понимали, но которую вел этот безумный священник.

Они подняли ложки. Одновременно. И одновременно сделали первый глоток.

Это не было остро. Острота — это вкус. То, что они положили в рот, было чистой, неразбавленной агонией.

Казалось, Гарри проглотил горсть раскаленных гвоздей, запив их кипятком. Боль ударила по рецепторам с такой силой, что на секунду он ослеп. Его горло сжалось, отказываясь пропускать этот жидкий ад дальше, но было поздно. Огонь прошелся по пищеводу и взорвался в желудке.

Он инстинктивно ухватился за край стола. Костяшки пальцев побелели. Он зажмурился, пытаясь применить окклюменцию, выстроить ментальные щиты против боли, как учил Снейп. Но щиты расплавились за миллисекунду. Мапо-тофу игнорировал магию. Он атаковал саму биологию.

Райдер рядом с ним издала сдавленный, шипящий звук. Ее идеальная осанка сломалась. Она ссутулилась, прижимая руку к груди. Ее тело, выносливое тело Слуги, привыкшее к колоссальным перегрузкам, оказалось совершенно не готово к химической атаке такого уровня.

Холод. Ее вечным спутником был холод. Холод проклятия, холод одиночества на Бесформенном Острове, холод чужого презрения. Она была ледяной статуей самой себе.

Но сейчас этот лед трещал по швам. Огонь Кирея выжигал его изнутри. По ее бледному лицу, на котором еще недавно застыла маска тысячелетней скорби, покатились крупные капли пота. Нос покраснел. Губы припухли и горели.

Это было унизительно. Это было физиологично. Это сдирало с них всякий пафос.

Нельзя быть мрачным спасителем мира, когда у тебя текут сопли от острого соуса. Нельзя быть легендарным монстром из мифов, когда ты судорожно хватаешь ртом воздух, похожая на выброшенную на берег рыбу.

Гарри открыл глаза. Они слезились так сильно, что мир расплывался. Он посмотрел на Райдер.

Она смотрела на него.

Ее волосы прилипли к взмокшему лбу. Глаза, те самые глаза, способные обращать в камень армии, сейчас были полны абсолютно человеческой, бытовой, смешной муки.

И тут Гарри сделал то, чего не делал уже много лет.

Он рассмеялся.

Это был хриплый, болезненный, обжигающий горло звук. Смех, который больше походил на кашель. Но это был настоящий, искренний смех. Смех человека, который осознал всю немыслимую, грандиозную нелепость их существования. Они выжили в магических войнах, они бросили вызов богам и пустоте, они победили Ассасина… чтобы умереть от тарелки китайской еды в компании рыдающего полубога и геймерши в отключке.

Райдер замерла, глядя на его смеющееся, раскрасневшееся, мокрое от пота и слез лицо. И вдруг… уголки ее распухших губ дрогнули.

Она тоже издала смешок. Неловкий. Непривычный. Словно ее лицевые мышцы забыли, как складываться в эту гримасу. А затем она рассмеялась вместе с ним.

Они сидели за обшарпанным столом, содрогаясь от кашля, смеха и невыносимой остроты, и в этот момент они были ближе друг к другу, чем когда-либо. Этот огонь сжег их титулы, их проклятия, их трагедии. Он оставил только Гарри. И только Медузу. Двух людей, которым очень, очень остро.

Котомине Кирей отложил палочки и аккуратно промокнул губы салфеткой. Он наблюдал за ними с непроницаемым, бездонным выражением лица.

— Вы поняли, мистер Поттер? — голос священника разрезал их смех, как скальпель. — Вы отвергли Грааль, потому что считаете, что он питается отчаянием. Вы считаете себя праведником, отрицающим ложную благодать.

Гарри перестал смеяться, хотя все еще тяжело дышал. Он вытер глаза рукавом. Он посмотрел на Кирея не как на врага, а как на загадку, которую нужно разгадать. И он увидел это.

Пустоту.

Кирей не был злодеем в классическом понимании. Он был бракованным. В нем не было органа, отвечающего за радость. Единственное, что заставляло его чувствовать хоть что-то — это наблюдение за страданиями других. И этот мапо-тофу… это был его способ заставить себя почувствовать физическую боль, чтобы сымитировать наличие души.

— Вы ничего не чувствуете, святой отец, — хрипло произнес Гарри. — Эта еда… Вы едите ее не потому, что вам вкусно. А потому, что это единственное, что пробивает вашу броню.

В глазах Кирея мелькнула тень. Не удивление. Скорее, уважение хищника, встретившего другого хищника.

— Истина, — мягко согласился священник. — Грааль предлагает небытие. Стирание боли. Но что есть человек без своей боли? Этот соус… это концентрат жизни. Он обжигает рецепторы, заставляет сердце биться чаще, вызывает слезы. Он напоминает куску плоти, что он еще живой. Вы оба были мертвы, когда вошли сюда. Заморожены в своих трагедиях. Но посмотрите на себя сейчас.

Он изящным жестом указал на них.

— Вы истекаете потом. Вы плачете. Вы смеетесь. Вы — здесь и сейчас. Боль — это единственное неопровержимое доказательство реальности. Я предлагаю вам не иллюзию Грааля. Я предлагаю вам реальность Мапо-Тофу.

Это была чудовищная, извращенная, но неоспоримая логика. Искаженное таинство. Причастие не во имя прощения, а во имя самого факта существования.

Райдер посмотрела на свою пустую наполовину тарелку, затем на Гарри.

— Он безумен, — прошептала она.

— Да, — кивнул Гарри. — Но в одном он прав. Мы проснулись.

Гарри взял ложку и зачерпнул еще одну порцию. Он смотрел прямо в черные глаза Котомине Кирея.

— За реальность, — сказал Гарри. И проглотил огонь.

Райдер, не колеблясь ни секунды, последовала его примеру. Они приняли этот дар боли не как наказание, а как лекарство от онемения.

Их трапеза подходила к концу. D.Va начала слабо шевелиться под столом, бормоча что-то о «респауне». Геракл доедал третью порцию вместе с деревянной тарой.

Гарри и Медуза (он больше не мог называть ее Райдер даже мысленно, сейчас она была слишком человечной) выжили. Их губы онемели, голоса сели, но в груди разливалось странное, пульсирующее чувство свободы.

Гарри повернулся к ней. Момент, прерванный в казино, вернулся, но теперь он был лишен голливудского пафоса. Он был настоящим, пропитанным потом и запахом специй.

— Медуза, — прохрипел он ее настоящее имя. И она не вздрогнула. Она приняла его из его уст. — Я хотел сказать… там, на руинах…

Он не договорил.

Дверной колокольчик китайского ресторана звякнул с неожиданной, пронзительной резкостью, разрезав густую атмосферу заведения.

Кирей не повернул головы, но его улыбка стала шире.

— А вот и десерт. Нежданные гости, чье появление нарушает все законы мироздания. Но чего не случается, когда рушится фальшивый Грааль?

Гарри и Медуза обернулись к дверям.

На пороге стояли две девушки. Они были невысокими, хрупкими, одетыми в белоснежные платья, которые казались сотканными из лунного света. Их лица были абсолютно, пугающе идентичны. И они были точной, но более юной и невинной копией той женщины, что сейчас сидела рядом с Гарри с красным от перца носом.

Глаза Медузы расширились так, что, казалось, сейчас порвутся веки. Вся кровь, прилившая к лицу от острой еды, мгновенно схлынула, оставив смертельную бледность. Из ее рук выпали палочки и с сухим стуком ударились о столешницу.

— Сфено… Эвриала… — выдохнула она звук, который был больше похож на предсмертный хрип, чем на слова.

Одна из сестер, та, что стояла слева, очаровательно склонила голову набок, смерив взглядом грязную, растрепанную Медузу, Гарри, лужу под D.Va и рыдающего Геракла.

— Боги Олимпа, — произнесла она звонким, мелодичным голосом, в котором сквозило легкое высокомерие. — Мы проделали путь с того света, разорвали ткань Акаши, чтобы найти нашу любимую младшую сестренку… а она сидит в дешевой забегаловке, уплетает какую-то красную дрянь в компании сомнительного юноши в очках и даже не удосужилась привести волосы в порядок. Эвриала, ты видишь это падение нравов?

— Вижу, Сфено, — вздохнула вторая, театрально прикрывая глаза рукой. — Это просто разбивает мне сердце. Придется снова брать ее воспитание в свои руки.

* * *

Колокольчик китайского ресторана звякнул в последний раз, провожая их в холодную, серую ночь мертвого города. Контраст между огненной преисподней заведения Котомине Кирея и ледяным ветром улиц был настолько резким, что казался физическим ударом. Но после мапо-тофу этот холод воспринимался как высшая форма милосердия.

Процессия, медленно бредущая по разбитому асфальту, напоминала бродячий цирк, переживший апокалипсис.

В авангарде шел Гарри. Он нес на руках D.Va. Девушка-аватар обмякла, свесив руки и ноги, и находилась в состоянии глубокого капсаицинового транса. Ее лоб горел, а из приоткрытого рта вырывалось сдавленное бормотание, похожее на логи сервера, потерпевшего крах.

— …критический урон… резист к огню пробит… — тихо скулила она, уткнувшись носом в измазанную пылью и кровью куртку Гарри. — Понерфите этого попа… у него АоЕ-урон соусом… хилер, где мой диспел… респаун через десять… девять…

Гарри лишь крепче перехватил ее под колени, стараясь не сбивать дыхание. Его собственный желудок все еще пытался переварить осознание того, что он съел жидкую магму, но боль Райдер, которую он забрал ранее, странным образом притупилась. Огонь выжег пустоту.

За его спиной раздавался ритмичный, пугающий в своей монотонности звук.

Хрум. Всхлип. Чавк. Всхлип.

Геракл, величайший герой античности, шествовал замыкающим. В его гигантских руках покоилась деревянная лохань, которую он унес прямо из ресторана. Слезы ручьями текли по его могучим щекам, смешиваясь с красным соусом на подбородке. Он зачерпывал мапо-тофу горстями, отправлял в рот, завывал от невыносимой душевной и физической боли, и тут же тянулся за новой порцией. Он ел свои чувства. Он нашел способ страдать так сильно физически, чтобы это заглушало звон разбитого Грааля в его голове.

Но самым сюрреалистичным было то, что происходило в центре этой процессии.

Медуза шла между двух своих сестер.

Ткань реальности, разорванная разрушением фальшивого казино и отказом пустоты, выплюнула Сфено и Эвриалу обратно в мир живых. И они, ничуть не смутившись фактом своего тысячелетнего отсутствия и насильственной смерти от рук младшей сестры, немедленно приступили к тому, что умели лучше всего: к ее воспитанию.

— Нет, ты только посмотри на ее осанку, Сфено, — вздыхала Эвриала, порхая вокруг Медузы, не касаясь грязного асфальта своими безупречными сандалиями. — Ссутулилась, как смертная прачка. А этот наряд? Боги, кто придумал эти ремни? Это вульгарно даже для культа Диониса!

— Согласна, сестра, — вторила ей Сфено, идя с другой стороны и безжалостно тыкая Медузу тонким пальчиком в бок. — И где твоя грация? Ты топаешь. А твое лицо? Ты плакала? Медуза, мы же учили тебя: богини не плачут, богини заставляют плакать других. Тем более из-за какого-то соуса!

Медуза… сжималась.

Чудовище, способное взглядом обратить армию в камень, Слуга класса Райдер, пережившая ад, сейчас выглядела как нашкодившая школьница, которую отчитывают строгие старшие сестры. Она шла, втянув голову в плечи, ее щеки пылали — и на этот раз не от перца.

И именно в этом крылся гениальный, исцеляющий парадокс ситуации. Сестры не прощали ее за убийство, потому что для них прощать было нечего. Они полностью проигнорировали ее статус «монстра». Их придирки к ее одежде и осанке стирали тысячелетия крови и безумия, возвращая Медузу в то время, когда ее главной проблемой было то, что она росла слишком быстро и была неуклюжей на фоне своих идеальных, миниатюрных сестер.

— Я… я не… — пыталась оправдаться Медуза, ее голос дрожал от смеси паники, неверия и абсолютного, сбивающего с ног счастья. — Этот соус… он был…

— Оправдания — удел смертных! — отрезала Сфено. Внезапно она остановилась, преградив Медузе путь, и поднялась на цыпочки. Ее крошечные, изящные ручки потянулись к лицу Медузы.

Райдер инстинктивно зажмурилась, ожидая удара или проклятия.

Но Сфено лишь достала из складок своего белоснежного платья шелковый платок и принялась яростно, но заботливо оттирать красные пятна от мапо-тофу и следы слез с щек и носа младшей сестры.

— Какая неряха, — проворчала Сфено, но в ее голосе звенела такая бездонная, древняя нежность, что у Гарри перехватило горло. — Оставили тебя на пару тысячелетий, и ты тут же вляпалась в неприятности. Глупая, глупая Медуза.

Эвриала подошла сзади и крепко, до хруста костей, обняла Медузу за талию, уткнувшись лицом в ее спину.

— Мы так скучали, дурочка, — прошептала она.

Медуза стояла посреди мертвой улицы, и ее плечи снова затряслись. Но на этот раз она плакала не от отчаяния. Она плакала, потому что из ее души только что вытащили последний, самый глубокий осколок проклятия. Она была прощена. Нет, даже не так. Она была любима.

Гарри шел впереди, стараясь не мешать этому интимному моменту воссоединения, который разворачивался на фоне чавкающего Геракла.

Он слушал их препирательства, чувствовал тяжесть D.Va на своих руках, и внутри него, сквозь физическую боль и усталость, расцветало странное, давно забытое чувство. Покой. Война за Грааль оказалась фарсом, но она дала им нечто большее, чем исполнение желаний. Она дала им друг друга.

Но тут его практичный ум, натренированный годами выживания в палатках и заброшенных домах, внезапно столкнулся с суровой реальностью.

Гарри остановился. D.Va в его руках издала вопросительное «Мурк?».

Он посмотрел на Медузу, которую с двух сторон тискали божественные сестры.

Посмотрел на Геракла, который, всхлипывая, вылизывал дно лохани, имея габариты небольшого грузовика.

Они шли в никуда. Война кончилась. Казино разрушено. Врагов (кроме гастрита) не осталось. И всем этим существам, вырванным из мифов и киберпространства, нужно было где-то спать.

А единственным местом, которое Гарри мог назвать «домом» в этом мире, была та самая крошечная, промерзшая комната на окраине с одним грязным матрасом, газовым примусом и отсутствующим отоплением. Комната, где началась их история.

Гарри мысленно представил, как он заводит туда двух богинь-аристократок, требующих шелков и нектара. Как он пытается уложить D.Va, которой нужен высокоскоростной интернет и энергетики. И как Геракл попытается войти в дверь, снеся при этом несущую стену.

Это был не просто квартирный вопрос. Это была катастрофа логистических масштабов.

Гарри Джеймс Поттер, победитель Темного Лорда, Мастер Слуги класса Райдер, человек, бросивший вызов самой пустоте, тяжело и обреченно вздохнул.

— Эй, Гарри, — окликнула его Медуза. Ее голос звучал иначе. Легче. Звонче. В нем появились нотки девушки, а не скорбящей вдовы по самой себе. Она осторожно высвободилась из объятий сестер и подошла к нему. — Что-то не так? Враги?

— Хуже, — мрачно ответил Гарри, поправляя съезжающую D.Va.

Сфено и Эвриала подошли следом, критически оглядывая Гарри с ног до головы.

— Итак, смертный, — надменно произнесла Сфено. — Ты, кажется, Мастер нашей сестры. Что ж, ты не слишком уродлив, хоть и одет как оборванец. Мы, так и быть, позволим тебе нести наши шлейфы. Куда ты нас ведешь? Надеюсь, твои чертоги достойны нашего присутствия? Нам нужна горячая ванна, свежие фрукты и, возможно, пара рабов с опахалами.

Гарри посмотрел на них. Потом на Медузу. Медуза виновато пожала плечами и едва заметно, как-то по-домашнему, улыбнулась ему, одними глазами прося прощения за своих несносных родственниц.

Гарри перевел взгляд на ночное небо, словно ища там терпения. Богов там не было. Боги стояли прямо перед ним и требовали ванну.

— Чертоги, — повторил Гарри, чувствуя, как дергается левый глаз. — Да. Чертоги. Значит так. Ванны нет. Рабов нет. Есть один матрас, один плед и газовый примус. И если Берсеркер снесет мне дверной косяк, спать мы все будем на улице.

Он развернулся и зашагал во тьму, неся на руках спящую стримершу.

— За мной, — бросил он через плечо. — И ради всего святого, пусть кто-нибудь отнимет у Геракла эту бадью, пока он не съел ее вместе с деревом. Добро пожаловать в реальный мир.

Лица Сфено и Эвриалы в тот момент, когда до их божественного сознания дошел смысл слов «газовый примус» и «один матрас», стоили того, чтобы пережить Войну за Грааль.

Это было не просто возмущение. Это был хтонический, онтологический шок. Их идеальные брови взлетели так высоко, что грозили скрыться в линии роста волос. Сфено открыла рот, закрыла его, снова открыла, но вместо слов из нее вырвался лишь возмущенный, почти ультразвуковой писк. Эвриала театрально прижала тыльную сторону ладони ко лбу и пошатнулась, словно Гарри только что ударил ее невидимым молотом плебеянства.

— Матрас?! — наконец обрела голос Сфено, и в нем звенели льдинки Тартара. — Смертный, ты в своем уме? Ты предлагаешь воплощениям идеальной красоты спать на куске поролона, пропитанном пылью и твоим потом? Да я лучше вернусь в Акашу! Я лучше позволю Персею отрубить мне голову!

— Тише, Сфено, — Эвриала вцепилась в рукав сестры. — Он просто издевается. Это такая смертная шутка. Скажи, что это шутка, юноша. Иначе я прокляну твой род до седьмого колена, чтобы у вас всех рождались дети с лицами жаб.

Гарри даже не обернулся. Он просто поудобнее перехватил D.Va, которая во сне пускала слюни ему на куртку, и продолжил идти.

Но тут произошло нечто неожиданное.

Медуза, которая всю жизнь была покорной тенью своих сестер, вдруг остановилась. Она мягко, но непреклонно взяла Сфено и Эвриалу за руки.

— Прекратите, — сказала она. Голос ее был тихим, но в нем прозвучала сталь, выкованная в крови и огне, которой у ее сестер никогда не было. — Этот человек… Гарри. Он спас меня. Не от Ассасина. Он спас меня от меня самой. И если он говорит, что у нас есть только матрас, значит, мы будем благодарны за матрас.

Сестры замерли, глядя на Медузу широко раскрытыми глазами. Их младшая, неуклюжая, проклятая сестренка только что поставила их на место. Не агрессией, а абсолютной, спокойной преданностью этому странному парню в очках.

Сфено недовольно поджала губы, но промолчала. Эвриала тихо фыркнула, поправляя складки платья. Бунт был подавлен авторитетом выжившей.

* * *

Путь до убежища прошел в относительной тишине, нарушаемой лишь чавканьем Геракла, который, как и предсказывал Гарри, доев мапо-тофу, меланхолично откусил кусок от деревянной лохани и принялся задумчиво его жевать.

Когда Гарри толкнул хлипкую дверь и они вошли в промерзшую бетонную коробку, которая служила им базой, реальность ударила по богиням с новой силой.

Комната была крошечной, серой и убогой. Запах сырости и безысходности висел в воздухе.

Сфено брезгливо приподняла подол белоснежного платья.

— Олимп милосердный, — прошептала она. — Это не чертоги. Это склеп.

Гарри аккуратно положил D.Va на тот самый единственный матрас. Затем он выпрямился и оглядел свою «армию».

Спящая геймерша. Рыдающий, жующий дерево полубог-берсеркер. Две капризные, брезгливо жмущиеся друг к другу лоли-богини. И Медуза — высокая, прекрасная, смотрящая на него с абсолютным доверием.

Они выжили в аду. Они отказались от пустоты Грааля. Они выбрали реальность. И реальность была ледяной, жесткой и жестокой.

Гарри Джеймс Поттер опустил руку в карман куртки. Его пальцы сомкнулись на гладком дереве волшебной палочки.

Последние годы он использовал магию только для разрушения. Сектумсемпра. Бомбарда. Редукто. Магия стала для него синонимом насилия, средством выживания. Он забыл, что когда-то давно, в другой жизни, магия была чудом. Она была теплом Выручай-комнаты. Она была уютом гостиной Гриффиндора. Она была запахом пирогов миссис Уизли.

Он посмотрел на Медузу, которая зябко повела плечами в своей открытой темной одежде. Он посмотрел на ее сестер. На Геракла.

И сейчас, стоя посреди этих руин с людьми (и не совсем людьми), которые стали ему небезразличны, его травма вывернулась наизнанку. Он не мог позволить им замерзнуть. Не сегодня.

Он поднял палочку.

— Что ты собираешься делать, Мастер? — с легким интересом спросила Эвриала. — Призовешь духов огня?

— Нет, — тихо ответил Гарри. — Я собираюсь вспомнить.

Он взмахнул палочкой.

— Капациус Экстремис.

Пространство дрогнуло. Серые бетонные стены вдруг со скрежетом и стоном поползли в стороны. Потолок устремился ввысь. Крошечная каморка на глазах начала растягиваться, нарушая все законы евклидовой геометрии и современной физики. Сфено и Эвриала ахнули, инстинктивно прижавшись к Медузе. Они были богинями, они знали Истинную Магию эпохи богов, но то, что делал этот юноша, было иным. Это было искривление реальности чистой волей.

Комната стала размером с небольшой зал. Но она все еще была пустой и холодной.

Гарри закрыл глаза. Он погрузился в свои воспоминания. Он черпал не ману из воздуха, он черпал силу из своих призраков. Он вспомнил тяжелые, бордовые кресла у камина в Хогвартсе. Он вспомнил мягкий, потертый ковер в Норе. Он вспомнил запах старых книг и горящего дерева.

Его палочка зачертила в воздухе сложные, плавные узоры.

Мусор, куски бетона, ржавые арматурины на полу начали трансформироваться. Из ниоткуда соткался огромный, пушистый персидский ковер, укрывший холодный пол. Серые обломки изогнулись, обрастая плотной бордовой тканью и деревом, превращаясь в глубокие, мягкие кресла и длинный диван. У дальней стены бетон выгнулся, формируя широкий классический камин.

— Инсендио.

В камине вспыхнуло пламя. Не холодный магический огонь, а живое, гудящее, теплое пламя, отбрасывающее золотые блики на их уставшие лица. Тепло волной окатило комнату, прогоняя сырость и смерть.

Гарри опустил палочку. Он тяжело дышал. Трансфигурация такого масштаба, да еще и основанная на концептуальных воспоминаниях, выжала из него последние силы.

Сфено и Эвриала стояли в абсолютном, благоговейном шоке. Их божественное восприятие видело суть вещей.

— Это не просто иллюзия, — прошептала Сфено, медленно подходя к камину и протягивая изящные руки к огню. — Я вижу нити. Ты соткал эту мебель из своей скорби, смертный. В каждом кресле — память о ком-то, кого ты потерял. Ты превратил свое кладбище… в дом.

Она обернулась и посмотрела на Гарри совершенно другими глазами. Без надменности. С глубоким, древним уважением.

— Твоя магия — это поэзия боли. Мы недооценили тебя, Гарри Поттер.

Геракл, издав низкий, утробный звук удовлетворения, тяжело опустился на огромный персидский ковер у самого огня. Он свернулся калачиком, как гигантский, израненный пес, и впервые за время Войны его дыхание стало ровным. Безумие отступило перед магией очага.

Гарри аккуратно перенес спящую D.Va с жалкого матраса на широкий бордовый диван и укрыл ее наколдованным пледом. Девушка удовлетворенно причмокнула и зарылась лицом в подушку.

Сфено и Эвриала, переглянувшись, с грацией кошек запрыгнули в два соседних кресла, мгновенно устроившись там с таким видом, будто сидели на тронах Олимпа.

Комната погрузилась в золотистый, теплый полумрак. Трещали дрова.

И тут Гарри понял.

Он трансфигурировал кресла для богинь. Он создал диван для D.Va. Он оставил ковер для Геракла.

Но в центре комнаты, возле камина, стояла только одна кровать. Огромная, с балдахином, созданная его подсознанием по образу и подобию кровати из Гриффиндорской башни.

И он стоял рядом с ней. А по другую сторону стояла Медуза.

Она смотрела на кровать. Потом на него. В отблесках каминного пламени ее бледное лицо казалось высеченным из теплого мрамора, а аметистовые глаза мерцали нерешительностью.

Сфено, устроившаяся в кресле, деликатно (и в высшей степени ехидно) кашлянула.

— Олимп свидетель, мы с сестрой слишком устали, чтобы обращать внимание на смертные глупости, — протянула она, закрывая глаза. — Делайте что хотите. Но если вы будете шуметь, я превращу вас обоих в свиней. Спокойной ночи.

В комнате повисла тишина, тяжелая и густая, прерываемая лишь храпом D.Va и сопением Геракла.

Классическая проблема уровня «Осталась только одна кровать» обрушилась на них со всей неотвратимостью рока. Но здесь не было места подростковой комедии. Здесь были двое изломанных людей, которые только сегодня сбросили свои проклятия и впервые посмотрели друг на друга без масок.

Они были раздеты до самой души. И теперь им предстояло лечь рядом.

Гарри сглотнул, чувствуя, как его сердце начинает отбивать совершенно не военный, но панический ритм.

Медуза опустила глаза, и ее тонкие пальцы нервно сжали край ее темной одежды.

— Я… — начал Гарри, его голос предательски дрогнул. — Я могу лечь на пол. Геракл оставил немного места на ковре.

Медуза резко подняла голову. В ее глазах сверкнула молния. Не гнев, а решимость, преодолевающая тысячелетний страх.

Она шагнула к кровати, откинула тяжелое одеяло и села на край. Затем она посмотрела на него в упор, и в этом взгляде была вся ее новообретенная смелость.

— Мастер, — сказала она мягко, но с интонацией, не терпящей возражений. — Если ты сейчас ляжешь на пол, я клянусь, я использую свои цепи, чтобы привязать тебя к этой кровати. И поверь мне, тебе это не понравится. Или… понравится. В любом случае, иди сюда.

Гарри Поттер, мальчик-который-выжил, человек, не дрогнувший перед воплощением пустоты и не отвернувшийся от смертоносного взгляда Горгоны, почувствовал, как у него подкашиваются ноги от страха перед девушкой, которая просто предложила ему лечь рядом.

Они легли в постель как два израненных солдата, которые наконец-то добрались до сухого окопа после многомесячного артобстрела.

Гарри лежал на спине, вытянувшись по струнке, как на плацу, в своей грязной одежде, лишь скинув ботинки. Медуза лежала на самом краю своей половины, свернувшись в тугой клубок, спиной к нему. Между ними оставалась полоса пустой простыни шириной в полметра — демилитаризованная зона, наполненная неловкостью и невысказанными словами.

Никаких случайных касаний. Никаких вздохов. Лишь напряженная тишина, в которой каждый прислушивался к дыханию другого, боясь нарушить хрупкий статус-кво.

Но усталость — жестокий диктатор. Она игнорирует неловкость. Она просто выключает сознание.

Гарри провалился в сон, черный и тяжелый, как свинец.

А затем наступил час волка. Время, когда защиты разума падают, и подсознание выпускает на волю своих демонов.

* * *

Его вырвал из сна звук, от которого кровь стынет в жилах. Это был не крик. Это был задавленный, горловой хрип животного, попавшего в капкан и отгрызающего себе лапу.

Гарри распахнул глаза. Комната была погружена в густые тени, лишь в камине тлели багровые угли.

Медуза металась по кровати. Одеяло сбилось в ком. Ее пальцы с побелевшими костяшками вцепились в простыню, словно пытаясь разорвать ткань реальности. Ее глаза были плотно зажмурены, но из-под век текли слезы. Лицо исказила маска чистого, неразбавленного ужаса.

— Нет… нет, пожалуйста… Сфено… Эвриала… не смотрите… — бормотала она в бреду, ее голос ломался. — Не смотрите на меня! Я не хотела! Кровь… она стала камнем…

Она была не здесь. Она была на Бесформенном Острове. Она снова чувствовала, как чешуя покрывает ее кожу, как разум затапливает божественное безумие, а ее руки смыкаются на шеях тех, кого она любила больше жизни.

Гарри не раздумывал. Никакого стеснения. Никаких мыслей о личных границах. Он знал этот ад слишком хорошо. Он сам кричал по ночам, видя мертвые глаза Сириуса, Седрика, Люпина.

Он резко придвинулся к ней и обхватил ее обеими руками, прижимая к своей груди, фиксируя ее бьющееся в конвульсиях тело.

— Медуза, — его голос был твердым, низким, он звучал у самого ее уха. — Ты здесь. Ты со мной. Это сон.

Она выгнулась дугой, пытаясь вырваться. В ее бреду его руки казались ей путами Афины.

— Пусти! Я монстр! Я убью вас всех! — закричала она, и этот крик был полон такой ненависти к самой себе, что у Гарри защемило сердце.

В ту же секунду с двух сторон от кровати возникли две маленькие фигуры.

Сфено и Эвриала.

Их надменность исчезла. Их божественный снобизм растворился без остатка. Сейчас это были просто две старшие сестры, услышавшие плач своего ребенка.

Сфено запрыгнула на кровать прямо поверх одеяла, не заботясь о том, что помнет свое идеальное платье. Она схватила ледяные, мечущиеся руки Медузы и прижала их к своим щекам.

— Открой глаза, глупая ты девчонка! — приказала Сфено, но ее голос дрожал от слез. — Открой глаза и посмотри на нас! Мы живы! Мы здесь!

Эвриала прижалась с другой стороны, зарывшись лицом в растрепанные волосы младшей сестры, гладя ее по голове тонкими пальцами.

— Медуза, сестренка, мы тебя не боимся, — шептала она, как мантру. — Ты не чудовище. Ты наша маленькая Медуза. Мы живы, чувствуешь? Мы теплые. Камень не может обнять.

Гарри держал ее со спины, служа якорем, не давая ей упасть в бездну. Сестры держали ее спереди, возвращая ей реальность.

Медуза резко распахнула глаза. В них полыхал панический, загнанный аметистовый свет. Она тяжело, со свистом втягивала воздух.

Ее взгляд заметался: лицо Сфено, залитое слезами. Лицо Эвриалы, прижавшееся к ее плечу. И крепкие, надежные руки Гарри, обнимающие ее так, словно она была величайшей драгоценностью, а не прокаженной.

Она не убила их. Это было просто воспоминание. Прошлое, которое больше не имело над ней власти.

Рыдание, вырвавшееся из ее груди, раскололо ночную тишину. Но это был не крик агонии. Это был звук рушащейся дамбы.

Она вцепилась в предплечья Гарри своими дрожащими руками, словно утопающий — в спасательный круг, а лицом уткнулась в плечо Эвриалы. Сфено гладила ее по спутанным лиловым волосам, безостановочно, монотонно шепча какие-то древние, глупые детские колыбельные на давно забытом языке.

Они не обсуждали произошедшее. Не было нужды в психоанализе. В окопе под артобстрелом не говорят о травмах, там просто делятся теплом, чтобы дожить до рассвета.

Гарри не отпускал ее. У него затекла спина, рука онемела от неудобной позы, но он не шевелился. Он применял к себе свой собственный метод: он давал ей то, чего сам был лишен в самые темные ночи своей жизни. Безусловное, тихое присутствие. Никто не обнимал его после смерти Седрика. Никто не держал его за руку, когда он кричал, видя, как падает в Арку Сириус. Он стал для нее тем щитом, которого у него самого никогда не было. И, парадоксальным образом, исцеляя ее, он исцелял того сломанного подростка внутри себя.

Постепенно дрожь Медузы утихла. Ее дыхание выровнялось, синхронизировавшись с биением сердца Гарри за ее спиной. Она не отодвинулась. Сестры тоже не ушли. Эвриала так и уснула, уткнувшись носом в плечо Медузы, а Сфено, свернувшись калачиком, положила голову на ее колени. Так они и провалились в сон — клубок из древних богинь, проклятых монстров и шрамированных героев, объединенных лишь тем, что этой ночью они победили свой персональный ад. Цензоры, искавшие в этой сцене на кровати порок, нашли бы лишь пронзительную, отчаянную святость.

* * *

Утро началось не с лучей солнца, пробивающихся сквозь щели бетона. Утро началось с когнитивного диссонанса.

Гарри открыл глаза. Его правая рука затекла окончательно, потому что на ней покоилась голова Медузы. Она спала мирно, безмятежно, и в утреннем полумраке ее лицо, избавленное от повязки и напряжения, казалось невероятно юным. На краю кровати, возмутительно попирая ногами законы физики и личного пространства, сопели Сфено и Эвриала.

Гарри глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, чтобы аккуратно выбраться из этой божественной ловушки, и замер.

Его ноздри уловили запах.

Это был не запах сырости. Не запах пыли или озона, оставшегося после его вчерашней трансфигурации.

Это был густой, обволакивающий, до одури домашний аромат жарящегося бекона, карамелизующегося лука, свежеиспеченного хлеба и чего-то пряного, отдаленно напоминающего базилик и розмарин.

Желудок Гарри, переживший вчера химическую бомбардировку мапо-тофу, издал громкий, требовательный рык.

Но мозг, натренированный паранойей, забил тревогу.

Откуда запах?

В их убежище не было еды. В их убежище не было плиты. В их убежище, пёс возьми, не было кухни!

Гарри максимально осторожно, чтобы не разбудить спящих, выскользнул из-под одеяла. Он мягко опустил голову Медузы на подушку. Нашарил в кармане куртки палочку. Бесшумно, как тень, он двинулся на запах, крадучись по трансфигурированному персидскому ковру мимо храпящего у камина Геракла и пускающей слюни на диване D.Va.

Запах вел к дальней стене комнаты. К стене, которая еще вчера была глухой бетонной перегородкой. Теперь же там зиял широкий дверной проем, отделанный светлым деревом, из которого лился мягкий, теплый свет.

Гарри подобрался к проему, прижался спиной к косяку, перехватил палочку поудобнее и резко заглянул внутрь.

То, что он увидел, заставило его медленно, совершенно не по-геройски опустить палочку и дважды моргнуть.

Это была кухня. Причем не просто кухня, а нечто среднее между современной кулинарной студией и алхимической лабораторией. Медные сковородки висели в воздухе, сами по себе помешивая соусы. На плите булькали кастрюли, источая божественные ароматы.

А у разделочного стола стояли две женщины.

Одна из них, высокая, поразительно красивая, с заостренными эльфийскими ушами и собранными в пучок сиреневыми волосами, была одета в строгий, безупречно чистый кухонный передник, надетый прямо поверх роскошной темно-фиолетовой мантии. Она с хирургической, почти пугающей точностью шинковала овощи ножом, который подозрительно напоминал ритуальный кинжал Руле Брейкер. Слуга класса Кастер. Медея Колхидская.

Рядом с ней порхала вторая. Невысокая, с растрепанными розовыми волосами, в которых торчали настоящие соколиные перья. Из-за ее спины выглядывали два небольших изящных крыла. На ней тоже был фартук, но перепачканный мукой. Она весело напевала какую-то мелодию, свободной рукой левитируя над сковородой идеально ровные блинчики. Кастер. Цирцея. Кирка.

Гарри стоял в проеме, чувствуя себя так, словно его ударили по голове бладжером. Две величайшие, самые страшные и коварные ведьмы из греческой мифологии… готовили завтрак?

Первой его заметила Цирцея.

Она радостно взмахнула лопаткой, отчего один блинчик сделал сальто в воздухе.

— О, хозяин дома проснулся! — прощебетала она жизнерадостным голосом, в котором не было ни капли угрозы, зато была тонна безумной энергии. — Доброе утро! А мы тут решили взять на себя кухню. Медея хотела приготовить свою фирменную запеканку, но я сказала: «Эй, племяшка, этим людям после вчерашнего фальшивого казино нужны углеводы и протеины, а не сложные концептуальные блюда!»

Медея перестала резать овощи. Она повернулась к Гарри, изящно откинув прядь волос со лба. В ее глазах, которые в легендах описывались как полные яда и предательства, сейчас светилась лишь легкая, почти смущенная усталость идеальной домохозяйки.

— Прошу прощения за вторжение, Мастер, — произнесла Медея тихим, мелодичным голосом, слегка поклонившись. — После того как структура Войны за Грааль рухнула, многие из нас потеряли свои якоря. Мы оказались выброшены в этот город. Но прошлой ночью мы почувствовали… всплеск истинной магии. Вы создали Дом. Пространство, наполненное защитой и теплом воспоминаний.

Она обвела взглядом кухню.

— В этом мире больше нет смысла сражаться. Поэтому мы с тетушкой пришли на ваш свет. И раз уж вы позволили нам остаться… меньшее, что мы можем сделать в качестве платы за проживание, — это избавить вас от необходимости есть ту токсичную гадость, которую готовит фальшивый священник.

Гарри перевел взгляд с Медеи, убившей своих детей в мифах, на Цирцею, превращавшую мужчин в свиней. Сейчас одна из них вытирала руки полотенцем, а другая посыпала блинчики сахарной пудрой.

— Вы… — голос Гарри скрипнул. Он прокашлялся. — Вы пристроили к моей комнате кухню. С помощью магии. Чтобы приготовить завтрак.

— Конечно! — радостно кивнула Цирцея, подлетая к нему и суя ему под нос тарелку с исходящим паром блинчиком. — Открывай рот! Я добавила туда немного пыльцы фей для бодрости. Не волнуйся, в хрюшку не превратишься… наверное! Шучу-шучу! Ешь!

Гарри машинально откусил кусок. Это было божественно. Это было вкусно так, что на глаза снова чуть не навернулись слезы.

Он облокотился о косяк, медленно жуя, и посмотрел на эту сюрреалистичную картину. Абсурд достиг точки сингулярности, переплавившись в чистейший, концентрированный уют. Трагедия была побеждена запахом жареного бекона.

— Знаете, — пробормотал Гарри с набитым ртом. — Учитывая, кто спит в соседней комнате, мне начинает казаться, что я не Мастер в Войне за Грааль. Я просто открыл кризисный центр реабилитации для травмированных героинь античного эпоса.

Медея слабо улыбнулась, возвращаясь к своему ритуальному кинжалу и помидорам.

— Все мы ищем место, где нас не будут судить по нашим мифам, Гарри Поттер. Сколько порций омлета готовить на вашего Берсеркера? Восемьдесят или сразу сто?

Идиллия, пахнущая корицей и жареным беконом, треснула с оглушительным, вульгарным треском.

Входная дверь — та самая, которую Гарри вчера с трудом закрыл от ледяного ветра — распахнулась от удара ноги. Удар был не слишком сильным, скорее театральным, но петли жалобно скрипнули.

Вместе со сквозняком в теплую, уютную комнату ворвался запах морской соли, дорогого, но слишком приторного парфюма и непомерного, ничем не подкрепленного эго.

Гарри замер, так и не дожевав блинчик.

Медея на кухне окаменела. Ее спина вытянулась, как натянутая тетива. Рука, сжимающая Рулер Брейкер, побелела в костяшках. Густое, лиловое марево ядовитой маны начало сочиться от ее ног, убивая уютный кухонный свет. Травма, дремавшая под маской идеальной хозяйки, мгновенно пробудилась.

На пороге стоял мужчина. Золотые волосы, уложенные так, словно он только что сошел с палубы яхты, сверкающая белоснежная туника с золотыми эполетами, и улыбка человека, который искренне верит, что мир существует исключительно как декорация для его подвигов.

Слуга класса Сейбер. Ясон. Капитан Аргонавтов. Бывший муж Медеи. И главная причина ее превращения в «Ведьму Предательства».

— Аха-ха-ха! Я так и знал, что мой компас героя не лжет! — громогласно возвестил Ясон, переступая порог и окидывая комнату хозяйским взглядом. — Где тепло и пахнет едой, там наверняка скрывается моя верная ведьма! Медея, радость моя, твой капитан проголодался! И, Олимп всемогущий, Геракл! Друг мой! Я знал, что найду тебя! Защити своего капитана, тут снаружи какая-то полная неразбериха с этим Граалем!

Он прошел вглубь комнаты, совершенно игнорируя застывшего Гарри. Он был настолько поглощен собой, что не замечал ни трансфигурированной мебели, ни странного состава присутствующих.

Ясон остановился перед камином и упер руки в бока.

— Геракл, старина, вставай. Нас ждут великие дела! А ты, Медея! — он крикнул в сторону кухни, словно обращался к прислуге. — Бросай свои горшки. Я нашел нам базу, но там нужно прибраться и наложить парочку твоих защитных барьеров. И захвати завтрак!

В комнате повисла звенящая, смертоносная тишина.

Геракл, лежавший на ковре, даже не пошевелил ухом. Он меланхолично откусил еще один кусок от своей деревянной лохани, с хрустом пережевывая его, и смерил Ясона долгим, пустым взглядом, в котором читалось лишь желание, чтобы этот шумный комар перестал жужжать над его пищеварением.

Цирцея на кухне медленно, очень медленно опустила лопатку. В ее розовых волосах заискрили магические разряды.

— Кажется, — пропела она медовым, но от этого еще более жутким голосом, — кто-то забыл постучаться. И кажется, этот кто-то прямо сейчас напрашивается на желудевую диету и пятачок.

Гарри проглотил блинчик. Вытер губы тыльной стороной ладони. И шагнул из кухни в гостиную, преграждая Ясону путь.

— Вы ошиблись дверью, — спокойно сказал Гарри. Его голос не был громким, но в нем звучала таинственная плотность, заставившая Ясона наконец-то обратить на него внимание.

— А ты еще кто такой? — Ясон брезгливо скривился, разглядывая взъерошенного парня в очках. — Медея, это твой новый фамильяр? Выглядит жалко. Эй, пацан, брысь с дороги, когда разговаривают Героические Духи.

Гарри смотрел на Ясона и видел его насквозь. За золотыми эполетами и громким смехом скрывался трус. Человек, который всегда выезжал на чужих плечах. Который использовал любовь женщины, чтобы добыть Руно, а потом выбросил ее, когда она стала неудобной. Нарцисс, не способный пережить тот факт, что мир не вращается вокруг него.

— Я — администратор этого заведения, — сказал Гарри холодно. — А это — частный кризисный центр для жертв мифологического абьюза. И токсичным бывшим вход воспрещен.

Из спальни, разбуженная шумом, вышла Медуза. Она была босой, в своей черной тунике, растрепанная после сна. Но, увидев Ясона и поняв по ауре Медеи, кто это такой, она не стала сжиматься. В ее руках, с тихим металлическим лязгом, материализовались цепи со стилетами.

Следом за ней выплыли Сфено и Эвриала.

— О, небеса, — протянула Сфено, прикрывая нос изящной ладошкой. — Эвриала, ты чуешь? Пахнет дешевой славой и невыполненными обещаниями.

— Истинно так, сестра, — кивнула Эвриала, оглядывая Ясона как неприятное насекомое. — Говорят, Аргонавты были героями. А на деле — сборище матросов под предводительством павлина. Какая безвкусица.

Ясон попятился. Его уверенность начала давать трещину. Он ожидал найти покорную Медею и верного Геракла. А нашел ощетинившуюся компанию самых жутких и прекрасных женщин античности, во главе с парнем, от которого веяло смертью.

— Геракл! — визгливо крикнул Ясон, прячась за спинку дивана, на котором спала D.Va. — Что ты сидишь?! Это приказ твоего капитана! Уничтожь их!

Геракл моргнул. Он посмотрел на Ясона. Затем посмотрел на камин. Выпустил из ноздрей струйку дыма, перевернулся на другой бок и оглушительно захрапел.

— Упс, — D.Va, разбуженная криками, приподняла голову с подушки. Она протерла глаза, посмотрела на Ясона и достала свой смартфон. — О, новый моб приперся. Чат, зацени этого кринж-лорда. Прикид чисто pay-to-win, а скилла — ноль.

Но кульминация принадлежала не им.

Из кухни, чеканя шаг, вышла Медея.

Ее лицо было бледным. В ней боролись две сущности: «Ведьма Предательства», готовая разорвать Ясона на куски, обрушить на него всю свою тысячелетнюю ненависть, и женщина, которая только что готовила завтрак в теплом доме.

Ясон, увидев ее, радостно оскалился, решив, что сейчас-то все встанет на свои места.

— Медея! Наконец-то! Скажи этим сумасшедшим, кто я такой! Идем, нам нужно…

Он осекся.

Медея остановилась в двух шагах от него. Она смотрела на него не с ненавистью. Не с любовью. И даже не с болью.

Она смотрела на него так, как смотрят на грязное пятно на свежевымытом полу.

Убить его значило бы признать, что он все еще имеет над ней власть. Отомстить ему значило бы снова сыграть ту роль, которую он для нее написал.

Гарри, стоявший сбоку, уловил этот момент. Он не вмешивался. Это была ее битва. Ее Рубидо. Очищение через отказ от старой формы.

Медея грациозно поправила складочку на своем кухонном фартуке. Затем она медленно, демонстративно отвернулась от Ясона.

Она посмотрела на Гарри.

— Мастер Гарри, — ее голос был спокоен, как гладь горного озера. — Кажется, в наш дом залетела муха. Не могли бы вы попросить госпожу Цирцею выставить ее за дверь? А то у нас стынет запеканка. А свинину на завтрак мы не планировали.

Для Ясона это было хуже смерти. Хуже предательства. Это было абсолютное, тотальное стирание его значимости. Ведьма Предательства, его главная жертва, его верный инструмент, только что отмахнулась от него, как от назойливого насекомого, променяв его на яичную запеканку.

— Да как ты смеешь! — взревел Ясон, выхватывая свой сверкающий, но абсолютно бесполезный здесь меч. — Я твой господин! Я…

Он не договорил.

Сзади раздался веселый хлопок в ладоши.

— Хрю-хрю, капитан! — прощебетала Цирцея.

Вспышка ярко-розового света ударила Ясона в спину. Золотой меч со звоном упал на пол. Сверкающая туника опала.

На месте великого капитана Аргонавтов остался стоять маленький, упитанный, золотистый поросенок. Он возмущенно захрюкал, смешно перебирая короткими копытцами, и попытался броситься на Гарри.

Гарри даже не достал палочку. Он просто поддел поросенка носком своего пыльного ботинка и, как футбольный мяч, аккуратно, но сильно выпнул его за дверь.

Дверь с грохотом захлопнулась. Щелкнули магические замки, которые Медея, не оборачиваясь, активировала щелчком пальцев.

В комнате снова воцарилась тишина, пахнущая беконом.

Медуза убрала цепи. Сфено и Эвриала одобрительно закивали. Геракл продолжил храпеть.

Медея стояла посреди комнаты, тяжело дыша. А затем ее плечи опустились. Она посмотрела на свои руки, свободные от яда ненависти. Она улыбнулась. Настоящей, легкой улыбкой свободной женщины.

— Завтрак подан, — произнесла она.

Они сели за стол (который Гарри поспешно трансфигурировал из куска стены). Они ели блинчики и запеканку, пили горячий чай. Они смеялись над комментариями D.Va, читавшей чат.

Но Гарри, глядя на эту невозможную, собранную из осколков семью, чувствовал, как воздух вокруг их «убежища» начинает гудеть.

Ясон был лишь первой ласточкой. Столько магической энергии, сфокусированной в одной точке мертвого города, не могло остаться незамеченным.

Война за фальшивый Грааль закончилась.

Но осада их Дома только начиналась.

Завтрак в приюте для травмированных мифов проходил в атмосфере шумного, хаотичного уюта.

Над кухонным островом порхала Цирцея, жонглируя оладьями. Геракл сидел у камина, скрестив ноги по-турецки, и с философским спокойствием поглощал стопку блинов высотой с Пизанскую башню, обильно поливая их кленовым сиропом. D.Va, уткнувшись в телефон, пыталась объяснить чату, почему ее стрим вчера прервался «каменным лагом сервера».

А за обеденным столом разворачивалась классическая семейная драма.

Сфено и Эвриала, вооружившись изящными чайными ложечками, как дирижерскими палочками, проводили Медузе мастер-класс по божественному этикету.

— Локоть, Медуза, локоть! — вздыхала Эвриала, попивая нектар, который Медея любезно синтезировала из апельсинового сока. — Ты держишь чашку так, словно собираешься проломить ей чей-то череп. Изящнее. Представь, что в твоих руках хрустальная сфера.

— И перестань сутулиться, — добавила Сфено, намазывая джем на тост. — У тебя прекрасная шея. Боги не прячут шею. Боги подставляют ее, чтобы смертные знали, куда им никогда не дотянуться. Олимп милосердный, чему ты научилась за эти тысячелетия на своем острове? Только шипеть на чаек?

Медуза сидела с пунцовыми щеками, изо всех сил стараясь держать спину прямо и держать чашку за крошечное ушко двумя пальцами. Ее длинные лиловые волосы были заплетены сестрами в сложную, красивую косу. Чудовище, обращавшее армии в камень, сейчас напоминало смущенную старшеклассницу на строгом семейном обеде.

Но Гарри этого не видел.

Он сидел напротив, невидящим взглядом уставившись в свою чашку с остывающим чаем. Его разум находился за тысячи миль отсюда.

Как? — пульсировал вопрос в его голове.

Война за Грааль — это сложный ритуал. Семь Слуг, семь Мастеров. Мана побежденных собирается в Сосуд, чтобы открыть путь к Истоку и исполнить желание. Но вчера система сломалась. Фальшивый Грааль был уничтожен Гераклом. Ритм нарушен.

Но если Грааль уничтожен, куда делась вся накопленная мана города? Куда делась энергия лей-линий?

Гарри начал выстраивать в уме магические векторы.

Резервуар треснул. Энергия не ушла в Исток. Она вылилась в объективную реальность. Как вода из прорванной плотины. И эта вода смыла границы между Троном Героев и материальным миром.

Именно поэтому здесь появились сестры Медузы. Именно поэтому материализовались Медея и Цирцея, а Слуги не развоплотились после потери цели. Мир стал губкой, пропитанной чистой магией.

А их Дом, созданный мощнейшей концептуальной трансфигурацией Гарри, стал своеобразным маяком. Безопасной гаванью в бушующем море нестабильной маны. И к этому маяку теперь будут стягиваться все.

Медуза опустила чашку. Ей хотелось, чтобы Гарри помог ей, спас от любящего, но безжалостного троллинга сестер. Она посмотрела на него, но его глаза были пусты. Он хмурился, беззвучно шевеля губами, просчитывая какие-то уравнения.

Сфено проследила за взглядом Гарри, упершимся в пустоту. На ее губах заиграла коварная улыбка.

— Знаешь, почему он не смотрит, сестренка? — зашептала она. — Потому что ты сидишь, как каменная изгородь. Воспользуйся своими глазами. Не для того, чтобы убивать. Для того, чтобы очаровывать. Ты же женщина.

Медуза напряглась. Ее глаза? Использовать Мистические Глаза Окаменения, свой главный комплекс, источник всей ее боли… для флирта?

Это звучало как безумие. Но Гарри был единственным во вселенной, кто выдерживал ее взгляд.

Она набрала в грудь побольше воздуха. Решительно подалась вперед, опираясь локтями на стол, вторгаясь прямо в поле зрения Гарри. Движением, которое должно было казаться случайным, небрежным (но вышло так деревянно, словно у нее заклинило шею), она откинула прядь лиловых волос с лица, полностью открывая свой невероятный, аметистовый взгляд.

— Гарри… — проворковала Медуза. Она старалась придать голосу хрипловатые, соблазнительные нотки, но от волнения горло пересохло, и прозвучало это так, будто у Горгоны началась тяжелая ангина. — Ты… о чем-то задумался?

Она замерла, не моргая. Она чувствовала себя невероятно глупо, обнаженно, но ждала, что сейчас его взгляд сфокусируется, щеки вспыхнут, и он наконец-то увидит в ней ту, ради которой стоит отвлечься от спасения мира.

Гарри моргнул. Его взгляд медленно оторвался от чашки и поднялся вверх.

Он остановился точно на ее глазах. Невероятно глубоких, светящихся неземным светом.

Сфено и Эвриала затаили дыхание, переглядываясь с предвкушением. Медуза почувствовала, как по ее позвоночнику бежит жар. Он смотрит. Он действительно смотрит в саму ее суть.

Гарри смотрел на нее секунду. Две. Три.

А затем его лицо озарилось вспышкой абсолютного, научного экстаза.

Он резко подался вперед, почти столкнувшись с ней лбами, и… ткнул пальцем в воздух прямо перед ее плечом.

— Я ПОНЯЛ! — воскликнул он, глядя не в глубину ее души, а сквозь нее, на невидимую структуру пространства. — Вот оно! Плотность! Посмотри на преломление света в этой точке! Твои Мистические Глаза работают как линза! Мана не просто разлита в воздухе, она стратифицируется вокруг сильных духовных сущностей! Тяжелая мана оседает, как газ, образуя новые силовые линии! Если мы экстраполируем этот вектор… Медея! Медея, неси сюда пергамент, мне нужно срочно записать формулу градиента!

На кухне раздался звон падающей сковородки. D.Va прыснула от смеха, подавившись кофе и забрызгав экран телефона.

Медуза сидела с приоткрытым ртом. Ее ультимативное женское оружие, ее колоссальный психологический подвиг, ее попытка быть соблазнительной… только что была использована как удобный микроскоп для магических расчетов.

Она медленно, с достоинством смертельно раненного лебедя, уронила голову на стол. Глухой стук.

Сфено и Эвриала не выдержали. Божественный этикет был забыт. Они рухнули на стол, заливаясь абсолютно не божественным, звонким хохотом. Сфено колотила кулачком по столешнице, задыхаясь от смеха.

— Олимп спаси и сохрани! — всхлипывала Эвриала, вытирая покатившиеся слезы. — Медуза, сестренка… он только что разглядел в твоих глазах физику плотных слоев маны! Я уже люблю этого парня! Оставьте его нам, он будет нашим придворным шутом!

Гарри, наконец вынырнув из транса, заморгал. Он перевел взгляд с хохочущих богинь на Медузу, чьи уши пылали ярче каминного огня, и до него начал доходить контекст.

— Я… эм… Медуза, я не хотел сказать, что твои глаза похожи на газовый баллон… то есть, они прекрасны, просто преломление… — залепетал великий победитель Темного Лорда, стремительно краснея.

Ответом ему послужило лишь сдавленное мычание со стороны столешницы.

Даже Медея, выглянув из кухни, прятала улыбку за рукавом мантии.

Гарри, наконец сфокусировав взгляд и осознав контекст происходящего, резко покраснел, отдернув руку, словно обжегся.

— Я… эм… Медуза, я не… то есть, ты прекрасно… я просто думал о лей-линиях… — начал он заикаться, проклиная свой «синдром исследователя».

Медуза посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

— Лей-линии, значит, — процедила она сквозь зубы. Затем вздохнула, и уголки ее губ дрогнули в теплой, снисходительной улыбке. — Ешь свой завтрак, Мастер. Пока он не остыл. А то я измерю плотность твоей головы своими цепями.

Их перепалку прервал звук, который в этом новом, уютном мире звучал совершенно чужеродно.

Это был не стук в дверь. Это был звук тяжелого, одышливого тела, которое с размаху впечаталось во входную дверь с внешней стороны, а затем медленно сползло по ней вниз с характерным шуршанием дорогой синтетики.

Гарри мгновенно подобрался. Его палочка уже была в руке. Медуза вскочила, загораживая собой сестер. Геракл перестал жевать.

— Помогите… — донесся из-за двери сдавленный, хриплый полустон-полувсхлип, подозрительно знакомый Гарри. Голос человека, который никогда в жизни не пробегал больше двадцати метров. — Спасите… полиция…

Гарри осторожно подошел к двери и распахнул ее.

На пороге лежал Дадли Дурсль.

Он повзрослел со времен их последней встречи перед битвой за Хогвартс. Он скинул часть своего чудовищного веса, превратившись просто в очень крупного, грузного молодого человека. Но сейчас этот молодой человек выглядел так, словно прошел через круги ада. На нем был до смешного дорогой спортивный костюм от Гуччи, который теперь был изорван в клочья, покрыт грязью, репьями и чьей-то кровью. Дадли был красный как рак, обливался потом и дышал так, словно его легкие собирались взорваться.

— Больше… не могу… — прохрипел Дадли, не поднимая головы, уткнувшись лицом в ботинок Гарри. — Убейте меня… только дайте… присесть…

Гарри онемел. Он мог ожидать здесь кого угодно. Кирея. Гильгамеша. Второго Ассасина. Но Дадли Дурсль на пороге магического убежища в эпицентре разрушенной Войны за Грааль?

Но сюрпризы только начинались.

Из утреннего тумана, грациозно переступая через обломки бетона, к двери подошла девушка.

Она была дикой, неистовой красоты. Облегающий зеленый наряд охотницы, звериные ушки на макушке, длинный хвост и лук Таврополос в руке. Слуга класса Арчер.

— Аталанта. Целомудренная Охотница. Героиня Аркадии.

Она стояла, легко опираясь на свой лук, и с выражением крайней степени разочарования смотрела на распластавшегося у ее ног парня. Ее кошачьи уши нервно дернулись.

— Вставай, поросенок, — скомандовала она звонким, мелодичным, но абсолютно безжалостным голосом, слегка ткнув Дадли носком своего изящного сапога под ребра. — Мы пробежали всего сорок миль. Разминка еще не закончена. Если ты хочешь стать достойным меня Мастером, ты должен уметь убегать от стаи адских гончих без одышки.

Дадли издал звук, средний между предсмертным хрипом и мольбой о пощаде.

— Я… продам… машину… — простонал он в пыльный бетон. — Куплю вам… остров… только дайте… умереть в покое…

Гарри стоял в дверях, чувствуя, как реальность, и без того трещавшая по швам, окончательно рвется, как старый пергамент.

— Дадли? — выдохнул он, не веря своим глазам.

Грузный парень на полу замер. Он медленно, с огромным трудом поднял голову. Его налитые кровью глаза сфокусировались на Гарри. Затем скользнули по его потрепанной куртке, знаменитому шраму и остановились на волшебной палочке в руке.

— Гарри?.. — Дадли моргнул, словно надеясь, что галлюцинация исчезнет. — Гарри! Слава богу! Скажи этой сумасшедшей косплеерше, чтобы она перестала стрелять мне под ноги стрелами! Она заставила меня бежать от самого Суррея! Я сбросил тридцать фунтов за одну ночь!

Аталанта наконец-то подняла взгляд от своего «ученика» и посмотрела на Гарри. Ее звериные инстинкты мгновенно оценили его: не воин в классическом понимании, но человек, пахнущий кровью, смертью и опасной, изломанной магией.

Затем ее взгляд скользнул за спину Гарри, вглубь освещенной камином комнаты. И ее звериные ушки встали торчком.

Она увидела Медузу. Горгону.

Увидела Сфено и Эвриалу, богинь, чей статус требовал немедленного почтения.

Увидела Медею, выглядывающую из кухни с половником в руке. Колхидскую ведьму.

И, наконец, она увидела гору мышц у камина, уплетающую блинчики.

— Геракл?! — Аталанта отшатнулась, ее лук инстинктивно поднялся. Дикая охотница, привыкшая к суровым лесам и битвам насмерть, просто не могла переварить открывшуюся ей картину. — Ты… ты ешь выпечку со сладким сиропом, пока мир рушится?! А это… Медея? Боги, куда я попала? В царство Аида?

Геракл перестал жевать. Он посмотрел на Аталанту, свою бывшую соратницу по плаванию на «Арго». Вздохнул так тяжело, что пламя в камине дрогнуло, оторвал от своей стопки один блинчик, щедро полил его сиропом и молча, с философским видом, протянул в ее сторону.

«Успокойся и поешь, женщина», — читалось в этом жесте лучше любых слов.

— Что здесь происходит? — Гарри потер переносицу, чувствуя, как начинает пульсировать висок. Его ум требовал понимания. Как, во имя Мерлина, его кузен-магл связался со Слугой античности? — Аталанта. Зачем ты притащила сюда моего двоюродного брата?

Охотница перевела взгляд на Гарри, немного расслабив тетиву, но все еще оставаясь настороже.

— Твоего брата? — она недоверчиво фыркнула, покосившись на Дадли. — Кровь богов, вы совершенно не похожи. Я материализовалась в его жилище, когда Трон Героев выплюнул нас из-за поломки Грааля. Я была дезориентирована. В этот момент на дом напали остатки низших фамильяров, потерявших Мастеров.

Она с презрением, но и с крошечной долей уважения ткнула Дадли ногой.

— Этот упитанный вепрь визжал как недорезанный. Но… когда фамильяр бросился на бродячего кота, который забился в угол, этот толстяк закрыл его своим телом. Он оказался трусом, но трусом с зачатками благородства. Кодекс чести учит защищать слабых. Поэтому я спасла его. А чтобы он больше не был таким жалким, я решила сделать из него воина. Бег — основа выживания.

Дадли издал звук умирающего кита.

— Я просто… споткнулся о кота… — простонал он, разрушая весь героический пафос.

В этот момент из кухни выпорхнула Цирцея. В руках у нее была тарелка с еще дымящимися оладьями.

Она выглянула из-за плеча Гарри, увидела багрового, потного, хрюкающего от усталости Дадли на пороге, и ее лицо озарилось поистине садистским, ведьминским восторгом.

— Ой! — взвизгнула Цирцея, захлопав в ладоши. — Какая прелесть! Мастер Гарри, к нам пришел гость, который уже наполовину свинка! Мне даже заклинания тратить не придется, только хвостик крючком добавить!

Дадли, чей мозг еще в одиннадцать лет был навсегда травмирован встречей с Рубеусом Хагридом и подаренным поросячьим хвостом, услышал эти слова. Он поднял голову. Он увидел женщину с розовыми волосами и крыльями за спиной, которая смотрела на него так, как фермер смотрит на рождественский окорок.

А затем он посмотрел на Медузу. Высокую, смертоносно красивую женщину в черном, от одного взгляда которой кровь стыла в жилах. На двух близняшек-богинь, чьи глаза светились потусторонним светом.

Его магловская психика, с трудом пережившая Дементоров, окончательно сдалась под натиском древнегреческой мифологии.

— Гарри… — прошептал Дадли, цепляясь непослушными пальцами за штанину брата. — Гарри, я был неправ. Я извиняюсь за все. За чулан под лестницей. За сломанные очки. За все. Просто… не дай ей превратить меня в свинью… пожалуйста…

Гарри смотрел на своего кузена. На человека, который превратил его детство в ад. По идее, он должен был злорадствовать. Он мог бы позволить Цирцее немного поиграть.

Но он посмотрел на Медузу, стоявшую рядом с ним. Он вспомнил, как она рыдала ночью от собственных кошмаров. Он вспомнил мапо-тофу. Он вспомнил, что месть — это яд, который отравляет в первую очередь того, кто мстит.

Гарри тяжело вздохнул. Он наклонился, схватил Дадли за шиворот его испорченного Гуччи и рывком, используя магию для усиления, втащил его внутрь убежища.

— Заходи, Большой Д, — сказал Гарри устало. — Но если ты притронешься к чужим блинчикам без спроса, я лично отдам тебя Гераклу на перевоспитание.

Он повернулся к Аталанте, которая с нескрываемым изумлением наблюдала за тем, как ее «ученик» ползет к спасительному теплу камина.

— Заходи и ты, Охотница, — сказал Гарри, отступая в сторону. — У нас тут кризисный центр. Медея! — крикнул он в сторону кухни. — Добавь в меню больше белка и углеводов. У нас тут спортсмены!

Аталанта недоверчиво переступила порог. Дверь за ее спиной захлопнулась, отсекая вой ледяного ветра.

Она оглядела эту невозможную, собранную из осколков компанию. Уютный камин в бетонной коробке. Ведьмы, готовящие завтрак. Горгона, смущенно прячущая декольте. И этот юноша со шрамом, чья аура была темнее, чем у большинства Истинных Ассасинов, но который почему-то вызывал абсолютное, иррациональное доверие.

— Вы все… безумцы, — тихо произнесла Аталанта, опуская лук.

— О, поверь мне, подруга, — раздался сонный голос D.Va с дивана, которая, не открывая глаз, вслепую нащупывала банку энергетика. — Ты даже не представляешь насколько. Подожди, пока они предложат тебе острый китайский соус. Вот тогда начнется настоящий хардкор.

Гарри Джеймс Поттер закрыл глаза, вдыхая запах бекона, пыли и древней магии.

Его план уединения и тихой смерти в разрушенном городе с треском провалился. Его «квартира» официально превратилась в перевалочный пункт для сломанных героев.

И где-то там, за бетонными стенами, в недрах зараженного магией города, те, кто сломал Войну за Грааль, уже поняли, куда стекается вся неконтролируемая энергия.

Завтрак обещал быть последним спокойным моментом в их жизни.

* * *

Дадли Дурсль ел так, словно завтра не наступит.

Его поместили на краю ковра, подальше от Геракла (которого Дадли периодически окидывал взглядом, полным экзистенциального ужаса) и поближе к камину. Медея, смерив магловского родственника своего Мастера холодным, оценивающим взглядом, без слов поставила перед ним тарелку с горой оладий, омлетом и кувшином сока.

Дадли уплетал еду, не пользуясь приборами. Он был настолько истощен марш-броском Аталанты, что забыл о страхе перед магией.

Гарри сидел неподалеку, потягивая чай. Медуза, наконец-то оторвавшая лоб от столешницы и игнорирующая хихиканье сестер, сидела рядом с ним. Ее плечо почти касалось его плеча. Это был крошечный, почти невидимый акт сокращения дистанции после утреннего фиаско.

Аталанта отказалась садиться за стол. Она стояла у окна, заложенного кирпичом, прислушиваясь к звукам снаружи. Ее зеленые глаза непрерывно сканировали пространство.

— Твой брат слаб телом, — бросила она Гарри, не оборачиваясь. — Но его дух поддается ковке. Он не сбежал, когда я сказала ему, что мы идем в эпицентр скопления маны.

Дадли поперхнулся омлетом.

— Ты сказала… что мы идем в безопасное место! — пискнул он.

— Для воина безопасность — это место, где он может встретить достойного врага лицом к лицу, — невозмутимо парировала Охотница.

Гарри смотрел на Дадли. Тот съежился под строгим взглядом Аталанты.

В голове Гарри всплыли картины прошлого: чулан, удары исподтишка, насмешки. Но сейчас эти воспоминания казались выцветшими фотографиями чужой жизни. Он посмотрел на Дадли и увидел не хулигана из Литтл-Уингинга, а просто напуганного парня, втянутого в войну, масштабов которой он не мог осознать. И этот парень закрыл собой кота.

В этом крылась та самая концентрированная мудрость: никто не является злом в чистом виде. Каждый несет в себе искру, из которой можно раздуть пламя человечности. И порой для этого нужен не психолог, а безжалостная античная Охотница с луком.

— Спасибо, — тихо сказал Дадли, не поднимая глаз от пустой тарелки. — Что впустил. Я думал… ты захлопнешь дверь. У тебя были все причины.

— Причины остались в Суррее, Дадли, — так же тихо ответил Гарри. — Здесь у нас только последствия. Ешь.

Медуза чуть повернула голову к Гарри. В ее аметистовых глазах, тех самых, в которых он разглядел физику маны, сейчас читалось нечто иное. Безграничное, глубокое уважение. Она, веками пожираемая чувством вины и жаждой мести, видела перед собой человека, который умел прощать так легко и естественно, словно дышал.

Мирная сцена разбилась вдребезги с сухим, хрустящим звуком.

Звук шел с кухни.

Все головы разом повернулись туда. Медея, только что левитировавшая стопку чистых тарелок в шкафчик, стояла неподвижно. Одна из фарфоровых тарелок выскользнула из магического захвата и разбилась о кафельный пол.

Колхидская ведьма не обращала на осколки никакого внимания. Ее глаза были расширены, а руки судорожно вцепились в край столешницы.

— Мастер Гарри… — ее голос был натянут, как струна, готовая лопнуть. — Мои барьеры.

Гарри мгновенно оказался на ногах. Меч Гриффиндора уже был в его руке, хотя он не помнил, как достал его. Медуза в ту же секунду встала спиной к спине с ним, цепи скользнули по ее запястьям. Геракл перестал жевать.

— Кто-то атакует? — быстро спросил Гарри.

— Хуже, — прошептала Медея, и в ее голосе сквозил первобытный, колдовской ужас. — Их не атакуют. Их… растворяют. Стирают из реальности. Кто-то подошел к границе нашего Дома. И этот кто-то обладает концептуальной властью над самим пространством.

Стены их убежища — бетон, покрытый изнутри трансфигурированными гобеленами Гарри — начали мелко, противно вибрировать.

Воздух в комнате стремительно холодел, высасывая тепло из камина. Золотистый свет сменился мертвенно-серым, похожим на цвет застоявшейся воды.

D.Va, мгновенно проснувшись, перекатилась с дивана, ее хитиновый меч Ассасина зажужжал розовым плазменным полем.

— У меня интерфейс глитчит! — крикнула она, хлопая по наручному дисплею. — Полная потеря сигнала! Нас словно поместили в карантинную зону!

Аталанта натянула лук, направив стрелу на входную дверь.

Сфено и Эвриала, лишившись всякой игривости, встали позади Геракла, их лица стали суровыми масками древних божеств.

Вибрация стен усилилась. По потолку поползла извилистая, черная трещина, осыпая их цементной пылью.

— Райдер, Аталанта — держите фронт! — скомандовал Гарри, его голос был холодным и четким. Больше никакого «Гарри». На войне есть только позывные. — Медея, перенаправь энергию камина на укрепление структуры! Цирцея, прикрой Дадли! Геракл… просто будь Гераклом!

За дверью не было слышно ни шагов, ни лязга оружия, ни боевых кличей.

Там стояла тишина. Та самая тишина, с которой Гарри уже встречался. Тишина пустоты. Тишина фальшивого Грааля.

Но в этот раз к тишине примешивался звук.

Тихое, мерное, леденящее кровь пение.

Это был женский голос, поющий колыбельную на языке, который человечество забыло еще до строительства Вавилона. От каждого звука этого голоса магия Гарри внутри него сжималась от боли, словно в ее вены вливали свинец.

Входная дверь, укрепленная заклинаниями Медеи и Гарри, не выбилась с грохотом.

Она просто… рассыпалась в серый пепел. Осела на пол бесшумной горкой пыли.

Тихое, мерное, леденящее кровь пение заполнило комнату. Колыбельная на языке, который человечество забыло еще до строительства Вавилона. От каждого звука этого голоса магия в венах Гарри сжималась от боли.

В проеме, сотканном из клубящейся, ядовитой маны, стояла фигура.

В первые секунды, сквозь цементную пыль и панику, ее силуэт показался им до ужаса знакомым. Длинные, извивающиеся в воздухе волосы, похожие на змей. Бледная кожа. Аура всепоглощающей ненависти к человечеству.

Медуза рядом с Гарри издала сдавленный стон, решив, что ее худший кошмар, ее темная сторона — Горгона — пришла за ней.

Но пыль начала оседать.

И Гарри, чей мозг в стрессовых ситуациях работал как суперкомпьютер, первым понял, что они ошиблись.

Извивающиеся «змеи» оказались не волосами, а гигантскими, невероятно длинными закрученными рогами, которые с трудом протискивались в дверной проем. Темная аура под ее ногами была не ядом, а первородной грязью, Океаном Жизни, который просто растворял современный бетон как нечто совершенно лишнее в концепции мироздания.

А глаза… они не были багровыми глазами мстителя. Они были огромными, сияющими лилово-звездными галактиками, в которых читалась не злоба, а бездонная, сводящая с ума древняя скорбь.

Это была не греческая Горгона. Это было нечто гораздо, гораздо старше.

Сфено и Эвриала, лишившись дара речи, медленно попятились, пока не уперлись спинами в Геракла.

— Месопотамия… — одними губами прошептала Медея, и Рулер Брейкер в ее руке мелко задрожал. — Мать…

Перед ними стояла Тиамат. Зверь II. Первородное божество вавилонского пантеона, чьим единственным желанием было поглотить и перестроить человечество, которое ее отвергло. Сущность, чье появление должно было означать конец света.

Тиамат медленно переступила через то, что осталось от порога. Пол под ее изящными босыми ногами начал покрываться синими кристаллами и черной грязью. Она открыла рот, чтобы издать свой фирменный, уничтожающий разум звук — плач покинутой матери.

— Аааааа… — начала петь Тиамат, и от этого звука стекла в уцелевших окнах пошли трещинами, а Дадли с тихим писком забился под обеденный стол.

И тут клубящийся туман маны рассеялся окончательно.

Напряжение, достигшее критической массы, готовое вылиться в самую страшную битву в их жизнях, вдруг столкнулось с объективной реальностью. И реальность эта была абсурднее любого заклинания.

Поверх своего обычного белого платья, Мать Богов носила… кухонный фартук.

Это был совершенно магловский, нелепый розовый фартук с рюшами и крупной надписью на английском: «Лучшей Мамочке на Свете». Фартук был ей откровенно мал и смотрелся на фигуре, способной рождать армии демонов, как бантик на ядерной боеголовке.

А в руках, бережно, самыми кончиками своих длинных, изящных пальцев, Тиамат держала картонную коробку в розовый горошек, перевязанную шелковой ленточкой.

Ее пение, это жуткое «Аааааа», которым она общалась с миром, вдруг изменило тональность. Оно стало мягче. Сквозь божественную акустику, взрывающую мозг, начала пробиваться неуверенная телепатическая трансляция, понятная всем присутствующим:

«Аааа… (Я почувствовала запах…) — транслировал голос в их головах, интонациями напоминая невероятно смущенную женщину, пришедшую знакомиться с новыми соседями. — Ааааа… (У вас тут… дети… много детей… и пахнет Домом…)

Гарри моргнул. Он опустил меч Гриффиндора ровно на один дюйм.

Медуза перестала вращать цепями.

D.Va выглянула из-за дивана, ее бластер все еще гудел, но челюсть уже отвисла.

Тиамат сделала еще один шаг, стараясь не задеть своими гигантскими рогами люстру, которую Гарри трансфигурировал полчаса назад. Она виновато посмотрела на растворившуюся дверь и лужу черной грязи под ногами.

«Ааааа… (Простите за дверь… Я не очень хорошо контролирую концепцию входа…) — она протянула вперед розовую коробочку. — Аааа… (Я испекла… печенье. С шоколадной крошкой. По рецепту из интернета. Говорят, хорошим детям нужно давать печенье. Вы… будете печенье?)»

Ум Гарри взорвался сверхновой.

Гарри посмотрел на Тиамат. Он знал, кто это. Ассоциация Магов имела досье на Зверей. Это была сущность, чья травма заключалась в том, что ее дети повзрослели, покинули ее и решили, что она им больше не нужна. Она разрушала миры не из злобы, а из отчаянного, искаженного желания снова стать нужной, снова кормить и оберегать.

Фальшивый Грааль рухнул. Мана разлилась. И Тиамат, выброшенная в этот мир, почувствовала то единственное, на что был настроен ее радар: маяк абсолютного, теплого, семейного уюта, который Гарри создал в этой бетонной коробке.

Она пришла не убивать. Она пришла, чтобы принести вкусняшки к завтраку. Она просто пыталась быть мамой.

Дадли, все еще сидящий под столом, дрожащим голосом выдавил:

— Гарик… скажи мне, что это просто очень высокая аниматорша из службы доставки…

Гарри медленно, чтобы не делать резких движений, убрал меч Гриффиндора в ножны. Он сделал глубокий вдох, расправляя плечи.

Вокруг него стояли застывшие, как соляные столбы, легендарные герои. Медея была бледна как смерть. Геракл вообще перестал дышать. Никто не знал, как реагировать на Зверя, предлагающего выпечку. Одно неверное движение — и ее комплексы сработают, превратив коробку с печеньем в эпицентр Океана Хаоса.

Гарри шагнул навстречу Тиамат.

Он пересек гостиную, остановившись прямо перед исполинской, прекрасной и пугающей Матерью. Он был ей по грудь. Запах от нее исходил странный — смесь озона, морской воды, первородного ила и… ванили.

— Здравствуйте, — сказал Гарри, применяя самую сильную магию, которой владел — банальную человеческую вежливость.

«Аааа? (Ты не боишься меня, дитя?)» — огромные звездные глаза вперились в него. В них блеснула слеза размером с яблоко. «(Все дети боятся Маму…)»

— Если честно, я в ужасе, — признался Гарри, криво усмехнувшись. — Но мы только что пережили мапо-тофу Котомине Кирея. После этого ни одна еда в мире не может меня напугать.

Он протянул обе руки и бережно взял из ее пальцев розовую картонную коробку. Коробка была слегка влажной от первородной маны, но пахла потрясающе.

Гарри открыл крышку. Внутри лежали слегка подгоревшие, неровные, но абсолютно идеальные в своей неидеальности печенья с крупными кусками шоколада.

Он достал одно. Откусил.

Все в комнате затаили дыхание. Аталанта напрягла тетиву до предела. Сфено прикрыла глаза Эвриале.

Гарри прожевал. Проглотил.

Это было самое обычное, немного пересушенное печенье. Никакого яда. Никаких проклятий. Только сахар, масло, мука и отчаянное желание быть любимой.

Гарри поднял голову и посмотрел Тиамат прямо в ее галактические глаза.

— Это очень вкусно, — сказал он тепло и искренне. — Спасибо… мам.

Слово «мам» сорвалось с его губ естественно, как выдох. Это был не обман. Гарри, не знавший материнской заботы, всегда искал ее отголоски: в Молли Уизли, в глазах Лили на колдографиях. И сейчас он увидел эту потребность в самом страшном существе во вселенной и ответил на нее.

Тиамат замерла.

Ее гигантские рога перестали угрожающе покачиваться. Черная грязь под ее ногами вдруг вспыхнула и превратилась в россыпь голубых незабудок, проросших прямо сквозь бетон.

Она издала звук. Это больше не было «Ааааа» конца света. Это был всхлип абсолютного, очищающего счастья.

Она рухнула на колени, отчего здание содрогнулось, и, не в силах сдержать эмоций, сгребла Гарри в охапку.

Гарри охнул, когда его лицо впечаталось в декольте Первородной Матери (и прямо в текст «Лучшей Мамочке на Свете»). Это были объятия, способные сломать позвоночник, но они были полны такой бережной нежности, что он даже не стал вырываться.

«Ааааа! (Хороший мальчик! Мой хороший мальчик кушает мамино печенье!)» — транслировала Тиамат, заливаясь слезами радости, которые падали на ковер, превращаясь в сияющие жемчужины.

Из-под стола медленно, на четвереньках, вылез Дадли. Он посмотрел на печенье в коробке, которую Гарри все еще чудом удерживал в вытянутой руке.

— Гарик… — просипел Дадли. — А мне… можно? У меня сахар падает от стресса.

Тиамат мгновенно разжала объятия, выпустив взъерошенного, красного Гарри, и перевела сияющий взгляд на Дадли.

«Аааа! (Еще один голодный ребенок! И такой худенький! Иди к маме!)»

Дадли, которого в жизни еще никто не называл «худеньким», просиял. Он бесстрашно подошел к Зверю II, взял печенье и откусил.

— Ммм! Обалдеть! Мам, то есть… миссис Тиамат, это реально круче, чем у моей мамы!

Все. Это была капитуляция.

Аталанта медленно опустила лук, с изумлением глядя, как ее «ученик» мирно жует выпечку из рук погибели человечества.

Медуза, наконец-то выдохнув, подошла к Гарри и осторожно поправила ему съехавшие очки.

— Ты… ты просто невозможен, — прошептала она, и в ее голосе была улыбка. — Ты приручил Апокалипсис с помощью чаепития.

Гарри поправил куртку.

— Я просто знаю, что иногда, чтобы спасти мир, нужно не размахивать мечом, а вовремя съесть предложенное печенье, — философски ответил он.

Он повернулся к кухне, где Медея и Цирцея все еще стояли в ступоре.

— Девочки! — крикнул Гарри. — Ставьте чайник! И найдите табуретку побольше. Кажется, к нам на завтрак заглянула мама.

D.Va, выбравшись из-за дивана, навела телефон на Тиамат, которая сейчас счастливо утирала слезы уголком фартука и гладила Дадли по макушке.

— Чат, — благоговейно произнесла стримерша. — Вы не поверите, но мы только что открыли секретную концовку. Пацифистский рут. Это тупо 100 из 10. Ставьте лайки Мамочке!

И в этом сумасшедшем, пропахшем беконом, ванилью и мокрым бетоном убежище, под смех богинь и чавканье Геракла, Война за Грааль окончательно и бесповоротно превратилась в самое странное и самое теплое семейное застолье в истории мироздания.

Завтрак с Первородной Матерью прошел великолепно, но как только последняя крошка печенья была съедена, объективная реальность обрушилась на Гарри с грацией каменной плиты.

Их было одиннадцать.

Одиннадцать человек, полубогов, духов и Зверей в одной, пусть и магически расширенной, гостиной. Кислород стремительно заканчивался. Но главной проблемой был не воздух.

Сфено изящно прикрыла нос кружевным платочком.

— Олимп милосердный, — протянула она, глядя в сторону камина. — Я, конечно, ценю героические усилия этого смертного поросенка, но он пахнет так, словно пробежал марафон по болотам Стикса. Если он немедленно не омоется, я превращу его в куст лаванды. Исключительно ради эстетики.

Дадли, сидевший на ковре, густо покраснел, стыдливо поджимая под себя ноги в изодранных кроссовках от Гуччи. Он действительно пах страхом, потом и тридцатикилометровым марш-броском.

— Я бы с радостью… — пробормотал он. — Гарик, у тебя тут есть душ? Или хотя бы шланг?

Гарри потер переносицу.

— Дадли, вчера это была просто бетонная коробка. Водопровода тут нет.

Пространство начало давить. Медея тихо вздохнула, понимая, что ее магии не хватит на создание полноценной системы коммуникаций из ничего. Тиамат, почувствовав дискомфорт своих «детей», начала тревожно мычать, и под ее ногами снова начали распускаться фантомные цветы из первородной грязи.

Гарри сжал палочку. Ему нужно было снова ломать пространство, но он был истощен.

И в этот момент воздух посреди комнаты сжался с таким оглушительным треском, словно кто-то разорвал вакуум.

Пространственный барьер Медеи, способный остановить армию, даже не дрогнул. Эти двое не проламывали защиту. Они прошли сквозь нее, потому что их магические сигнатуры были вплетены в саму душу создателя этого Дома.

Из вихря аппарации шагнули двое.

Впереди, сжимающая палочку так крепко, что побелели костяшки, стояла Гермиона Грейнджер. Ее волосы были растрепаны, под глазами залегли глубокие тени от бессонницы, а на строгой мантии виднелись следы копоти. Она выглядела как человек, который последние трое суток пытался скотчем склеить распадающуюся вселенную.

Чуть позади, брезгливо отряхивая пылинки с безупречного, черного кашемирового пальто, стоял Драко Малфой. Он тоже повзрослел. Ушла подростковая угловатость, взгляд стал острым, холодным, но в нем больше не было жестокости — лишь безмерная, аристократическая усталость человека, пережившего крушение всех своих идеалов.

— Гарри Джеймс Поттер! — рявкнула Гермиона, и этот голос, полный паники и командирских ноток, заставил вздрогнуть даже Геракла. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Ты обрушил концептуальный купол над Фуюки! Ты…

Она осеклась.

Ее аналитический ум, способный за секунду прочитать древние руны, столкнулся с картиной в гостиной.

Гермиона увидела гиганта с деревянной лоханью. Девушку в розовом латексе. Двух ведьм на кухне. Охотницу с кошачьими ушами. Гигантскую рогатую женщину в фартуке «Лучшей Мамочке». И Дадли Дурсля.

Ее мозг издал метафорический звук короткого замыкания. Она медленно опустила палочку.

— Гарри… — прошептала она севшим голосом. — Скажи мне, что я надышалась спорами галлюциногенных грибов в Отделе Тайн. Скажи мне, что твой кузен не пьет чай в компании древнегреческого эпоса.

Драко Малфой, проигнорировав богов и монстров, обвел гостиную своим фирменным, уничтожающим взглядом.

Он посмотрел на голые бетонные стены по краям трансфигурированных обоев. На отсутствие окон. На Дадли.

— Поттер, — медленно произнес Малфой, и его аристократический акцент резал воздух как бритва. — Я знал, что у тебя нет вкуса. Но жить в гараже с маглом, который пахнет как дохлый мантикор? Даже для тебя это дно.

Медуза, стоявшая рядом с Гарри, напряглась. Цепи тихо звякнули. Она не знала этих людей, но тон блондина показался ей угрожающим.

Гарри мягко, но уверенно положил руку на ее предплечье, останавливая. Это прикосновение было теплым и успокаивающим.

— Все в порядке, Медуза. Это… свои, — Гарри горько усмехнулся. — Ну, или те, кто остался.

Он посмотрел на бывших школьных врагов, а ныне — товарищей по выживанию в рухнувшем мире.

— Рад вас видеть. Гермиона, Драко. Грааль оказался фальшивкой. Мана разлилась. А у нас тут… кризис беженцев. Нам нужно больше места. И водопровод.

Гермиона встрепенулась. Метод Орсона сработал безотказно: столкнувшись с хтоническим ужасом, она ухватилась за единственное, что умела делать идеально — за бюрократию и организацию пространства. Травма потери контроля лечилась наведением порядка.

— Больше места, — пробормотала она, ее глаза мгновенно зажглись математическим светом. Она выхватила из кармана блокнот и ручку, начав яростно чертить. — Неограниченное расширение спровоцирует коллапс. Нам нужна многослойная структура. Этажи, связанные не лестницами, а подпространственными переходами. Я рассчитаю векторы рун…

— Твои векторы уродливы, Грейнджер, — фыркнул Малфой, скидывая пальто прямо на кресло (к возмущению Сфено). — Жить в математической модели — это удел гоблинов. Этому месту нужен стиль. Нужна порода. Мой Мэнор превратили в штаб-квартиру змеелицего маньяка. Я не позволю, чтобы последнее убежище магии выглядело как лондонская ночлежка.

Он закатал рукава белоснежной рубашки и достал свою палочку из боярышника.

— Я займусь материалами и эстетикой. Ты, Грейнджер, держишь каркас. Поттер, дай доступ к ядру твоего Дома.

Гарри улыбнулся. Настоящей, широкой улыбкой. Он направил свою палочку в центр комнаты.

— Алогомора Максима.

Три палочки соединились в один поток. И это было зрелище, достойное студии UFOtable.

Золотые, строгие, геометрически идеальные линии магии Гермионы сплетались с серебристо-зелеными, текучими, роскошными потоками трансфигурации Драко. Гарри служил фундаментом, удерживая этот взрыв креативности своей чистой, сырой мощью.

Пространство не просто расширялось — оно переписывалось.

Потолок взмыл вверх, открывая взгляду балконы второго и третьего этажей, соединенные парящими винтовыми лестницами из темного дуба. Бетон стен покрылся изящными деревянными панелями и изумрудным шелком. Появились коридоры, уходящие в новые, созданные из пустоты спальни.

Гермиона шептала заклинания вентиляции и освещения, создавая зачарованные окна, за которыми плыли иллюзии спокойного осеннего леса.

— И самое главное, — прорычал Малфой, на лбу которого выступил пот от напряжения. Его палочка вычертила в воздухе сложнейшую фигуру. — Я отказываюсь дышать одним воздухом с немытым Дурслем! Аква Эрукто Аквариус!

В дальнем конце расширившегося первого этажа разверзлась арка. За ней блеснул белый каррарский мрамор. Послышался шум падающей воды.

Магия улеглась. Гермиона тяжело опустилась на диван рядом с D.Va. Малфой, пошатнувшись, оперся о каминную полку, тяжело дыша, но на его лице блуждала гордая ухмылка Архитектора.

Гарри опустил палочку. Их убежище превратилось в настоящий особняк, скрытый в складках разрушенного города.

— Дадли, — сказал Гарри в наступившей тишине. — Там душ. Точнее… иди посмотри сам.

Дадли, все еще не верящий своему счастью, вскочил и побежал к арке.

— О боже! — донесся оттуда его восторженный, гулкий голос. — Да тут не душ! Тут настоящий римский бассейн с подогревом и мозаикой! Малфой, ты бог!

Малфой самодовольно поправил манжеты.

— Вкус, Поттер. То, чего тебе всегда не хватало.

Аталанта, услышав про воду, удовлетворенно кивнула. Сфено и Эвриала переглянулись, их глаза хищно блеснули при слове «бассейн».

Но внезапно из-за мраморной арки раздался громкий всплеск, за которым последовал истошный, визгливый крик Дадли Дурсля.

Гарри, Медуза и Малфой мгновенно оказались у входа в купальню.

В огромном, роскошном бассейне из белого мрамора, наполненном кристально чистой, парящей водой, барахтался Дадли.

Но он был там не один.

Посреди бассейна, опираясь локтями на мраморный бортик и отплевываясь от воды, сидела женщина. На ней был расстегнутый капитанский камзол, мокрая белая рубашка, прилипшая к весьма выдающимся формам, и пиратская треуголка. В руках она чудом удерживала деревянную кружку, из которой пахло отнюдь не хлоркой.

Она провела рукой по мокрым розовым волосам, обвела взглядом роскошные интерьеры и ошарашенного Дадли.

— Тысяча морских чертей и якорь мне в глотку! — громогласно расхохоталась Фрэнсис Дрейк, Слуга класса Райдер, поднимая кружку. — Неплохая лохань для сухопутных крыс! Эй, юнга! — крикнула она Гарри, подмигнув Медузе. — Где тут у вас наливают ром?! Мой корабль пошел ко дну вместе с этим дурацким Граалем, но я не намерена встречать конец света на трезвую голову!

Гарри Поттер прислонился лбом к холодному мрамору арки.

— Я знал, — тихо, с обреченной улыбкой сказал он. — Где вода, там и пираты. Добро пожаловать на борт, капитан.

Он посмотрел на Медузу. Та лишь прикрыла глаза рукой, пряча улыбку, но ее плечи мелко подрагивали от смеха.

Их дом строился. Семья росла. И, кажется, впереди у них был самый безумный день в их жизни.

* * *

Появление Фрэнсис Дрейк в римском бассейне вызвало цепную реакцию, грозившую обрушить только что возведенную архитектуру Драко Малфоя.

Дадли, с воплем выскочив из воды, завернулся в ближайшее шелковое полотенце (которое тут же сменило цвет на гербовые цвета Слизерина, видимо, из-за брезгливости магии Малфоя) и забился в угол, дрожа крупной дрожью.

Малфой стоял на пороге купальни, и его лицо было бледнее каррарского мрамора.

— Мой бассейн… — прошипел он, глядя, как Дрейк с довольным кряканьем плескается в теплой воде, не снимая промокшего камзола. — Эта немытая… пиратка… оскверняет воду, которую я структурировал через концепцию альпийских ледников!

Гермиона, оттеснив Малфоя, решительно шагнула вперед.

— Прошу прощения, мадам! — строго начала она, включая режим старосты. — Но вы нарушаете личные границы и… подождите. Фрэнсис Дрейк? Но сэр Фрэнсис Дрейк был мужчиной! Исторические хроники четко утверждают…

Дрейк запрокинула голову и расхохоталась так, что вода пошла рябью.

— Исторические хроники писали сухие, завистливые старикашки, милочка! — она лихо салютовала Гермионе деревянной кружкой. — Выпей рому и расслабься! Конец света на дворе, а ты печешься о хрониках! Эй, Поттер! — она снова перевела взгляд на Гарри. — У вас тут знатная кают-компания. Я забираю эту лохань себе.

Гарри устало потер шрам.

— Пользуйтесь, капитан, — вздохнул он. И, предвидя вспышку Малфоя, добавил: — Драко, оставь. У нас есть проблемы посерьезнее, чем мокрый мрамор.

И словно в подтверждение его слов, из гостиной донесся звук, не имеющий ничего общего ни с античностью, ни с пиратами, ни с магией Хогвартса.

Это был громкий, полифонический, возмутительно бодрый звук включения портативной игровой консоли, за которым последовал истерический, гнусавый смех.

— Уи-хи-хи-хи!

Все, включая Дрейк, замерли.

Гарри и Медуза первыми ринулись обратно в главную комнату, на ходу материализуя оружие. Гермиона и Малфой последовали за ними.

В центре гостиной, прямо на роскошном персидском ковре, рядом с мирно спящим Гераклом, сидел мужчина.

Он был огромен. Широкоплечий, с массивными руками, покрытыми шрамами. Его лицо украшала густая, всклокоченная черная борода. На нем был надет потрепанный пиратский камзол.

Но на этом историческая достоверность заканчивалась.

Под камзолом виднелась застиранная футболка с ярким аниме-принтом какой-то большеглазой девочки-волшебницы. На голове вместо треуголки красовалась бандана, а в руках — гигантских, мозолистых руках убийцы — он бережно, почти с религиозным трепетом сжимал лимитированную версию Nintendo Switch.

Слуга класса Райдер. Эдвард Тич. Знаменитый капитан Черная Борода.

— О-о-о-о! — протянул Тич, не отрывая взгляда от экрана, где мелькали пиксельные вспышки. — Пинг просто божественный! Я уж думал, когда сервера Грааля крашнулись, мой сейв в гаче полетит к морским чертям. Но этот Wi-Fi… он буквально пропитан сладкой маной! Чей это роутер? Ставлю пять звезд на Yelp!

Гермиона задохнулась от возмущения.

— Как он прошел сквозь мои защитные чары?! Я накладывала Фиделиус и запечатывала пространство на молекулярном уровне!

Тич, наконец, нажал на паузу и поднял взгляд.

— Защитные чары? О, сестренка, твои файрволы были хороши, — он подмигнул ошарашенной Гермионе. — Но ты закрыла физику и магию, а вот порт для локальной сети оставила открытым. Я просто скачал себя сюда по торренту, пока вы там с моей бро Дрейк болтали. Уи-хи-хи!

Но смех Тича оборвался на полуноте. Его маленькие, проницательные глазки-бусинки, скрытые в зарослях бороды, расширились.

Его взгляд упал на Сфено и Эвриалу, которые как раз выходили из кухни с чашками чая.

Тич выронил консоль. Консоль упала на ковер с мягким стуком.

— УРВААААААААААА! — издал Черная Борода нечеловеческий вопль, от которого стекла в трансфигурированных окнах задрожали. Он бросился на колени, проехав по ковру, и остановился в метре от двух богинь, сложив руки в умоляющем жесте. — Божественные Лоли-сама! 2D-мир снизошел до этого грешного пирата! Идеальные пропорции! Непревзойденная аура цундере! Позвольте этому недостойному отаку облобызать прах у ваших изящных ножек!

Сфено замерла, с отвращением глядя на огромного бородатого мужчину, пускающего слюни на ее подол.

— Эвриала, — ледяным тоном произнесла она. — Мне кажется, кто-то забыл вынести мусор.

— Согласна, сестра, — скривилась Эвриала. — Это существо оскорбляет мое чувство прекрасного самим фактом своего существования. Медуза, будь добра, убери это.

Но Медуза уже действовала.

Инстинкт защиты сестер, отточенный тысячелетиями, преодолел ее недавнюю застенчивость. С сухим металлическим лязгом цепь метнулась вперед. Острие стилета остановилось ровно в миллиметре от кадыка Тича. Медуза возвышалась над ним, ее аметистовые глаза полыхали не физикой преломления света, а холодным, смертельным обещанием.

— Одно движение, пират, — прошипела Медуза голосом Горгоны, — и я превращу тебя в статую. И уверяю тебя, я разобью ее на очень мелкие куски.

Тич замер. Острие стилета царапало ему кожу. Но вместо страха на его лице появилось выражение абсолютного, мазохистского экстаза.

— О-о-о-о! Старшая сестра защищает младших! Суровый взгляд! Холодное оружие! Пожалуйста, наступите на меня, Медуза-сама! Я был плохим мальчиком!

Малфой, наблюдавший за этим из арки, закрыл лицо рукой.

— Поттер, — простонал он. — Я отказываюсь жить в одном доме с этим… дегенератом. Я лучше вернусь в поместье к дементорам.

И тут с дивана раздался зевок.

D.Va, все это время спавшая мертвым сном после мапо-тофу, потянулась, хрустнув суставами. Она села, сонно потирая глаза, и посмотрела на застывшую сцену: Горгона, приставившая нож к горлу бородатого пирата-отаку.

— Ммм… какой год? — пробормотала стримерша. Ее взгляд упал на брошенную на ковре консоль Тича.

Она прищурилась, прочитав светящийся на экране никнейм.

— Стоп. Blackbeard_XXX_Sniper? — D.Va недоверчиво уставилась на Тича. — Тот самый кэп, который соло затащил рейд на Гранд-Босса в «Fantasy Phantasm Online» на прошлой неделе?

Тич, игнорируя стилет у горла, скосил глаза на D.Va. Его челюсть отвисла.

— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! — заорал он, отбрасывая фанатское благоговение перед богинями и полностью переключаясь. — D.Va-чан?! Легенда киберспорта?! В реале?! Бро! Я донатил тебе на стримах! Твой билд на уклонение — это просто база!

— А твоя тактика кайтинга через инвиз — это отвал башки! — мгновенно оживилась D.Va, вскакивая с дивана. Вся ее усталость испарилась. Она подбежала к нему, полностью игнорируя вооруженную Медузу. — Чувак, как ты прошел тот уровень с таймером?!

— О, это просто! Я использовал эксплойт с текстурами и заспавнил…

Медуза стояла с вытянутой рукой и стилетом, чувствуя себя абсолютно, невероятно нелепо. Двое геймеров только что проигнорировали смертельную угрозу, чтобы обсудить баги в видеоигре. Она посмотрела на Гарри в поисках поддержки.

Гарри наблюдал за Тичем.

Анализ.

Тич вел себя как шут. Как жалкий, одержимый извращенец. Но Гарри, переживший годы интриг Дамблдора и Волдеморта, видел то, что скрывалось под маской.

Он видел, как идеально, до миллиметра, Тич рассчитал свое скольжение по ковру, чтобы оказаться вне радиуса мгновенной атаки Медузы. Он видел, что глаза Тича, несмотря на идиотский восторг, ни на секунду не переставали сканировать выходы, расположение каждого человека в комнате, слепые зоны и магические барьеры Гермионы.

Черная Борода притворялся дегенератом, чтобы никто не воспринимал его всерьез. Это была его защитная броня в мире, который был слишком безумен даже для него.

Гарри медленно подошел к Тичу и положил руку на цепь Медузы, мягко опуская ее стилет.

Медуза не сопротивлялась.

— Добро пожаловать на базу, капитан Тич, — сказал Гарри.

Тич прекратил обсуждать с D.Va тактику уклонения. Он медленно поднялся на ноги. Его огромная фигура нависла над Гарри. На секунду маска отаку спала. Перед Гарри стоял безжалостный пират, потопивший сотни кораблей, монстр Карибского моря. Холодный, расчетливый взгляд встретился с зелеными глазами Поттера, скрывающими бездну пережитых потерь.

Они поняли друг друга без слов.

«Я знаю, что ты притворяешься», — говорили глаза Гарри.

«А я знаю, что ты знаешь, но если ты сдашь меня, я прострелю тебе колено», — отвечал взгляд Тича.

И в следующее мгновение Тич снова превратился в шута.

— Уи-хи-хи! Спасибо, босс! — он радостно отсалютовал Гарри. — Обещаю не мусорить, платить за интернет вовремя и стирать свои дакимакуры! А теперь, если вы не против, D.Va-чан обещала показать мне свою коллекцию мемных видосов!

Гермиона обессиленно опустилась в кресло, массируя виски.

— Гарри, — простонала она. — Скажи мне, что это дно. Что хуже уже не будет.

Гарри хотел ответить ей что-нибудь обнадеживающее. Но тут Эдвард Тич, уже усевшийся на диван рядом с D.Va, вдруг нахмурился.

Он почесал бороду и достал из кармана своего камзола странный предмет. Это был не смартфон. Это был кусок черного, пульсирующего кристалла, подозрительно напоминающий осколок того самого фальшивого Грааля. Кристалл мигал зловещим, кроваво-красным светом, издавая тихий, высокочастотный писк.

— Кстати, ребятки, — произнес Тич, и в его голосе исчезли все гнусавые нотки. Он звучал убийственно серьезно. — Я ведь не просто так по торрентам лазил. Когда я взламывал локальную сеть этого вашего милого домика, я перехватил логи сервера из казино Кирея.

Пират поднял кристалл. Свет от него падал на лица собравшихся, превращая их в бледные маски.

— Мы не единственные, кто заметил, что мана протекла. Кто-то запустил антивирус. Точнее, файрвол. И он направляется прямо сюда, чтобы «зачистить» аномалию.

— Кто? — сухо спросил Малфой, доставая палочку.

Тич криво усмехнулся.

— Ну, скажем так. Вы когда-нибудь видели, как выглядит концепция абсолютного, божественного порядка, когда у нее срывает крышу от злости? Готовьте свои баффы, нормисы. Король Героев идет выносить мусор.

Предупреждение Тича прозвучало слишком поздно.

Защитные руны Гермионы не были взломаны. Они были стерты, как карандашный набросок под ластиком разгневанного бога.

Воздух в гостиной стал таким тяжелым, что Дадли, только-только пришедший в себя после душа, снова рухнул на колени. Пространство у входной двери пошло золотой рябью. Сквозь эту рябь, словно разрезая ткань реальности, в их уютный, пахнущий беконом и сыростью мир ворвался ослепительный, высокомерный свет.

Пространство раскололось, обнажив десятки золотых порталов Врат Вавилона. Из них, хищно поблескивая, выдвинулись острия легендарных мечей, копий и алебард, нацеленных на каждого присутствующего.

А затем появился Он.

В золотых доспехах, которые, казалось, впитывали свет камина и возвращали его в виде чистого презрения. Алые глаза сканировали комнату с выражением человека, обнаружившего плесень в своем винном погребе.

Гильгамеш. Король Героев.

— Какое убожество, — его голос был подобен звону золотых монет, падающих на мрамор. — Я почувствовал гнилостную пульсацию искаженной маны и решил, что это остатки скверны Грааля. А нашел… приют для бездомных дворняг. Пират. Фальшивая жрица. Сломанный берсерк. Зверь, играющий в куклы. И…

Он брезгливо сморщил нос, глядя на мебель.

— …и отвратительный, кричащий о безвкусице интерьер, сотканный из грязи. Вы оскверняете мой сад одним своим существованием, дворняги. Я уничтожу эту аномалию, прежде чем она оскорбит мой взор еще сильнее.

Медуза напряглась, ее цепи зазвенели. Гарри крепче сжал меч Гриффиндора.

Но прежде чем кто-либо из закаленных воинов успел сделать шаг, вперед выступила фигура в черном кашемировом пальто, небрежно наброшенном на плечи.

Драко Малфой медленно, с грацией сытого леопарда, вышел в центр комнаты. Он не достал палочку. Он просто сунул руки в карманы брюк, вздернул подбородок под углом, который веками оттачивался в стенах Малфой-мэнора, и смерил Короля Героев таким взглядом, словно перед ним стоял провинившийся эльф-домовик.

— Отвратительный интерьер? — переспросил Малфой, и его аристократический британский акцент заморозил воздух в комнате эффективнее любой магии. — Я использовал концепцию каррарского мрамора и аутентичное красное дерево эпохи Тюдоров, ты, ходячая люстра.

В гостиной повисла мертвая тишина. Дадли тихо заскулил. Тич уронил челюсть. Гильгамеш моргнул. Законы вселенной пошатнулись: смертный только что критиковал вкус полубога.

— Ты смеешь говорить со мной, кусок плоти? — золотые порталы за спиной Гильгамеша угрожающе вспыхнули. — Я — Король. Все сокровища мира принадлежат мне. Твоя жалкая магия — лишь бледная тень моей сокровищницы.

Малфой даже не вздрогнул. Малфой еще помнил преклонение перед психопатом Волдемортом, которое лишило его семью чести. Он поклялся себе, что больше никогда не склонит голову перед тираном с манией величия, как бы сильно тот ни светился.

— О, я вижу твои «сокровища», — Малфой презрительно скривил губы, оглядывая торчащие из порталов мечи. — Свалил все в кучу, как барахольщик на блошином рынке. Никакой композиции. Никакого стиля. Надеть золотые доспехи в помещение с приглушенным теплым светом? Это моветон. Ты не король, ты — цыганский барон, дорвавшийся до хранилища в Гринготтсе.

У Гильгамеша дернулся глаз. Его безупречное эго, привыкшее к благоговейному ужасу, столкнулось с непробиваемой стеной чистого, потомственного снобизма. Он открыл рот, чтобы приказать своим мечам разорвать этого наглеца на куски.

И тут в их дуэль пафоса бесцеремонно вклинилась D.Va.

— Эй, голден-бой! — крикнула она, высовываясь из-за спины Аталанты. — Ты говоришь, что у тебя есть все сокровища мира? Все оригиналы?

Гильгамеш медленно перевел свой испепеляющий взгляд на девушку в розовом латексе.

— Врата Вавилона содержат прототип любого человеческого творения, девчонка. До того, как вы, дворняги, это придумали, оно уже лежало в моей сокровищнице.

— Да ладно?! — D.Va театрально ахнула, переглянувшись с Эдвардом Тичем. Пират мгновенно поймал подачу.

— Врет, как дышит, D.Va-чан! — гнусаво заржал Тич, ковыряя в ухе. — Сто пудов у него там только старые железки и кубки. Спорим, у этого бумера в его пыльной кладовке нет ни одной копии «Super Smash Bros Ultimate» со всеми DLC?

Гильгамеш замер.

— Что… что это за набор звуков ты сейчас издал, грязный пират?

— Я так и знал! — D.Va победно ткнула в него пальцем. — Ты называешь себя Королем, но ты даже не прикоснулся к вершине современной человеческой культуры! Ты не покорил цифровое пространство! Твоя сокровищница устарела! Ты — казуал!

Для Гильгамеша слово «устарела» по отношению к его сокровищнице было равносильно физическому удару. Золотая рябь за его спиной опасно замерцала.

— Ты смеешь утверждать, что жалкие людские развлечения не принадлежат мне?! Я уничтожу вас всех, а потом заберу эту вашу… «Ультимэйт Смэш» себе!

— А докажи, что ты ее достоин! — крикнул Дадли, внезапно осмелев (видимо, авторитет Аталанты, стоявшей рядом, давал о себе знать). — Выиграй у нас по правилам! 5 на 5! Если ты такой великий, ты раскатаешь нас даже в том, во что никогда не играл!

Гильгамеш презрительно сузил глаза.

— Вызываете Короля на дуэль в ваших жалких иллюзиях? Это даже не заслуживает моего гнева. Это забавно. Очень хорошо. Я опущусь до вашего уровня, чтобы показать вам всю глубину вашего ничтожества. Несите ваше поле боя!

Гарри Поттер, Медуза и Гермиона стояли в стороне, молча наблюдая, как конец света только что был отложен ради киберспортивного турнира.

— Я окончательно перестал понимать, как работает эта вселенная, — пробормотал Гарри.

Медуза лишь тяжело вздохнула и положила голову ему на плечо.

Но дверь, которая рассыпалась пеплом, снова привлекла их внимание.

В дверном проеме, словно по расписанию, появился Котомине Кирей. В руках он держал огромный пластиковый пакет, от которого исходил подозрительно знакомый, обжигающий рецепторы аромат.

— Я почувствовал, что здесь собирается интересная компания, — произнес священник с дьявольской полуулыбкой, обводя взглядом комнату. — И подумал, что ни одно соревнование не обходится без подходящего кейтеринга. Геракл, друг мой, я принес двойную порцию.

Берсеркер, спавший у камина, мгновенно открыл глаза и издал радостно-страдальческий вой.

* * *

Гостиная, недавно бывшая полем архитектурной битвы, превратилась в LAN-вечеринку апокалиптических масштабов.

D.Va и Тич за пару минут, используя магию Гермионы как источник питания, развернули огромный голографический экран прямо над камином.

Гильгамеш сидел в самом роскошном кресле (Малфой скрипел зубами, но молчал), скрестив ноги. В его руках, закованных в золотые латные перчатки, геймпад смотрелся как артефакт инопланетной цивилизации.

— Эта пластмассовая поделка оскорбляет мои руки, — морщился Король Героев.

— Не ной, голден-бой, — отмахнулась D.Va, настраивая лобби. — Мы играем в командный шутер с захватом точек. 5 на 5.

Команда «Аномалия»: D.Va, Эдвард Тич, Дадли (который, как оказалось, играл в шутеры целыми днями в своей комнате в Суррее), Аталанта (у которой были идеальные рефлексы) и… Гарри.

Команда «Вавилон»: Гильгамеш (которому пришлось использовать свой Фантазм, чтобы призвать из Врат Вавилона четыре древних, идеальных автоматона-голема в качестве тиммейтов, потому что он отказывался играть в одной команде с «дворнягами»).

Гарри сидел на диване с геймпадом в руках. Медуза устроилась на подлокотнике рядом, внимательно глядя в экран.

— Я играл только в шахматы. Волшебные. И немного летал на метле, — признался Гарри, глядя на россыпь кнопок. — D.Va, я буду балластом.

— Ничего подобного, босс, — серьезно сказал Тич, не отрывая взгляда от экрана. — У каждого своя роль. Я и Дадли — дамагеры. D.Va — фланкер. Аталанта — снайпер. А ты, Поттер, будешь играть за Танка/Саппорта.

Гарри нахмурился.

— Что это значит?

— Это значит, — D.Va повернулась к нему, и в ее глазах больше не было ребячества, только холодный расчет киберспортсменки, — что твоя задача — не убивать. Твоя задача — впитывать урон. Ты должен стоять между нами и врагом. Ты должен хилить нас, когда мы на грани. Ты должен пожертвовать собой, чтобы мы могли дойти до цели. Звучит знакомо?

Гарри замер. Собственный жизненный опыт ударил его под дых.

Вся его жизнь. Хогвартс. Война с Волдемортом. Он никогда не был величайшим дуэлянтом. Он побеждал, потому что был готов принять на себя Аваду Кедавру, чтобы защитить тех, кто стоял за его спиной. Он был Танком в реальной жизни.

Он посмотрел на свои руки со шрамами. Затем на геймпад. И крепко сжал его.

— Понял. Какую кнопку жать для щита?

Матч начался с ярости, достойной Троянской войны.

Гильгамеш, чье восприятие превосходило человеческое, играл как машина. Его големы двигались с безжалостной синхронностью.

«FIRST BLOOD!» — проревел голос из динамиков. Аватар Дадли разлетелся на пиксели от хедшота Короля Героев.

— Да как он это делает?! Он даже не целился! — взвыл Дадли, яростно колотя по кнопкам.

Пока на экране разворачивалась виртуальная бойня, в реальном мире царил свой собственный, не менее напряженный абсурд.

Котомине Кирей расставил на столике пиалы с булькающим, кроваво-красным мапо-тофу.

Геракл сидел рядом, ел, плакал и время от времени подбадривающе (и очень громко) хлопал Гарри по плечу, отчего тот чуть не ронял геймпад.

Сфено и Эвриала брезгливо отказались от угощения священника, попивая чай и отпуская едкие комментарии в адрес стиля игры Гильгамеша («Слишком много золотых скинов, никакой грации»).

И тут из кухни, напевая древнюю вавилонскую колыбельную, выплыла Тиамат.

На ней все еще был фартук «Лучшей Мамочке». В руках она несла гигантский поднос, уставленный чашками с горячим шоколадом и новой порцией печенья.

Она грациозно проплыла мимо напряженных геймеров.

«Ааааа… (Не сутулься, пират, испортишь спину),» — телепатически проворковала она, ставя перед Тичем чашку.

Затем она подошла к дивану, где сидел потеющий от напряжения Гарри. Медуза, сидевшая рядом, напряглась, но Тиамат лишь мягко погладила Гарри по вихрастой голове и поставила блюдце с печеньем прямо на его колено.

«Ааа… (Хороший мальчик. Защищает своих друзей. Покушай, тебе нужны силы).»

Гильгамеш, чей взгляд на секунду оторвался от экрана, увидел Тиамат. Его зрачки сузились.

— Зверь Разрушения… разносит выпечку? — пробормотал он, и в этот момент идеальная концентрация Короля дрогнула.

— ТАНКУЙ, ПОТТЕР! ОН ОТВЛЕКСЯ! — заорала D.Va.

На виртуальной арене аватар Гильгамеша активировал ультимативную способность — дождь из золотых снарядов, готовый стереть команду «Аномалия» с контрольной точки.

Аталанта была на перезарядке. У D.Va кончилось здоровье.

Гарри не колебался.

Он нажал комбинацию клавиш. Его огромный, бронированный аватар прыгнул прямо в центр золотого дождя, активируя энергетический купол.

Удары сыпались на щит. Полоска здоровья Гарри таяла с катастрофической скоростью: 50%… 20%… 5%…

— Лечи их! — закричал Гарри, обращаясь к самому себе, нажимая кнопку исцеления, передавая остатки своей жизненной энергии аватарам D.Va и Тича.

— Бессмысленная жертва, дворняга! — усмехнулся Гильгамеш, добивая персонажа Гарри. Экран Поттера посерел. Он погиб.

Но купол продержался ровно столько, сколько нужно было.

— МОЯ УЛЬТА ГОТОВА! — взревел Тич.

— НЕРФИСЬ! — завизжала D.Va.

Две ультимативные способности ударили в расслабившегося аватара Гильгамеша. Вспышка на весь экран.

«TEAM ANOMALY WINS!»

В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь всхлипами Геракла над пустой тарелкой тофу.

Тич и Дадли вскочили, обнимаясь и прыгая как сумасшедшие. D.Va показала экрану язык.

Гарри откинулся на спинку дивана, тяжело дыша, словно только что пробежал кросс. Его аватар погиб, но они выиграли. Все было как всегда. И впервые в жизни эта роль не вызывала у него горечи.

Он почувствовал, как чьи-то прохладные, тонкие пальцы мягко забрали геймпад из его потеющих рук.

Он повернул голову. Медуза смотрела на него. В ее аметистовых глазах, свободных от проклятий, читалось невероятное, теплое понимание. Она наклонилась, ее волосы щекотнули его щеку, и она прошептала ему на ухо, так, чтобы никто не услышал:

— Хорошая игра, Гарри. Но в реальности… я больше не позволю тебе принимать все удары на себя. Мы будем Танковать вместе.

Гарри посмотрел в ее глаза и впервые почувствовал, что его шрам, его вечная метка жертвы, перестал пульсировать.

А в центре комнаты Гильгамеш медленно положил геймпад на столик. Он посмотрел на надпись «Поражение». Затем перевел взгляд на эту невозможную, сумасшедшую, изломанную семью. На ведьм, богинь, пирата, магла и Зверя, пьющего горячий шоколад.

Король Героев не взорвался яростью. К удивлению Малфоя, он вдруг тихо, искренне рассмеялся.

— Воистину, — произнес Гильгамеш, поднимаясь и растворяясь в золотом свете, — мир смертных никогда не перестанет меня развлекать. Вы отстояли свою аномалию, дворняги. Живите в ней. Пока мне снова не станет скучно.

Золотой свет погас.

Угроза миновала.

Гарри Джеймс Поттер, победитель Темного Лорда и киберспортивный чемпион Фуюки, взял с колена печенье с шоколадной крошкой, откусил кусок и улыбнулся.

Война за Грааль была худшим, что могло случиться. И лучшим, что с ним когда-либо происходило.

* * *

Золотые искры Врат Вавилона давно истаяли в воздухе, но Драко Малфой продолжал стоять у камина, напряженно вглядываясь в пустоту.

В его правой руке материализовался хрустальный бокал, наполненный огневиски (одно из немногих заклинаний, которые он довел до автоматизма после войны). Он сделал медленный глоток. Жидкость обожгла горло, но не смогла растопить лед абсолютного, экзистенциального непонимания, сковавший его разум.

Он, наследник древнейшего рода, выживший в мясорубке Темного Лорда, только что стал свидетелем того, как Король Героев, древнейший правитель Урука, с позором покинул поле боя, проиграв в пиксельную «стрелялку» кузену Поттера, который пах, как раздевалка после квиддича.

— Мой отец узнал бы об этом… — тихо, почти истерично пробормотал Малфой, глядя в бокал. — И немедленно сдался бы в Мунго. Добровольно.

— Сомневаюсь, что в Мунго есть отделение для лечения травм, нанесенных киберспортом и древневавилонской кулинарией, — раздался сухой, уставший голос у него за спиной.

Гермиона Грейнджер опустилась в соседнее кресло (любезно обитое изумрудным бархатом самим Драко). Она не держала бокал. Она сжимала в руках блокнот, исписанный многоэтажными формулами расчета плотности маны, но сейчас ее взгляд был совершенно расфокусирован.

Малфой скосил на нее глаза.

— Грейнджер. Скажи мне, как самая невыносимо умная ведьма нашего поколения. Что это было? Мы сражались за сохранение магического мира. А реальность, оказывается, управляется геймерами в латексе, розовыми пиратами и монстрами, пекущими печенье?

Гермиона тяжело вздохнула, откинув голову на спинку кресла. Ее гиперконтроль столкнулся с силой, которую невозможно каталогизировать.

— Я не знаю, Драко. Я выстроила шесть уровней концептуальной защиты. А этот… Эдвард Тич… он взломал их через Wi-Fi роутер, который, как оказалось, питается от лей-линии. Моя магия бессильна против их безумия. Мы здесь… чужие. Мы лишние детали в сломанном мифе.

Она прикрыла глаза, и Малфой вдруг увидел, насколько она измотана. Не физически — духовно. Девушка, привыкшая иметь планы «Б», «В» и «Г», оказалась в мире, где алфавит сгорел.

Малфой посмотрел на свой бокал. Затем, с легким, едва заметным вздохом, трансфигурировал из воздуха второй. Наполнил его и протянул Гермионе.

— Пей, Грейнджер.

Она открыла глаза, с удивлением посмотрев на предложенный напиток. Затем на Малфоя.

— Ты предлагаешь мне выпить? Конец света действительно наступил.

— Конец света наступил, когда Поттер назвал ту женщину с рогами мамой, — парировал Драко, садясь напротив. — Пей. Нам нужно поддерживать хотя бы иллюзию британского достоинства в этом сумасшедшем доме. И… — он запнулся, глядя на танцующее в камине пламя. — Спасибо за каркас. Твои руны… они удержали конструкцию, когда я наложил на нее мрамор. Мой отец бы задохнулся от возмущения, но… это была хорошая командная работа.

Гермиона взяла бокал. Ее губы тронула слабая, усталая улыбка. В этом обмене репликами не было романтики в дешевом понимании. Это было признание двух ветеранов, двух блестящих умов, нашедших друг в друге единственный островок понятной логики посреди бушующего океана мифологии.

Они чокнулись хрустальными бокалами под ритмичный храп Геракла.

* * *

В другом конце гостиной, вдали от мониторов и аристократических рефлексий, разворачивалась иная, гораздо более тихая драма.

Геракл сидел на полу. Битва в виртуальной реальности закончилась, адреналин схлынул, и на его плечи вновь навалилась тяжесть его собственного мифа. Он смотрел в пустую лохань из-под мапо-тофу, и по его гранитному лицу снова текли слезы.

Гарри стоял неподалеку, прислонившись к стене. Медуза стояла рядом, ее плечо соприкасалось с его плечом — легкий, почти неосознанный контакт, ставший для них необходимым заземлением.

— Почему он все еще плачет? — тихо спросил Гарри. — Казино разрушено. Игра окончена.

К ним неслышно подошла Медея. Колхидская ведьма смотрела на гиганта с глубокой, мрачной печалью.

— Он плачет не из-за Грааля, Мастер Гарри, — произнесла Медея шепотом. — Грааль был лишь предлогом. Попыткой заглушить первопричину. Посмотрите на его глаза. Внимательно.

Гарри прищурился. В красных, воспаленных глазах Берсеркера, за пеленой слез, клубился странный, пепельно-серый туман.

— Это проклятие, — пояснила Медея. — Проклятие Атэ, богини безумия и ослепления разума. Ее наслала Гера. Именно этот туман заставил величайшего героя Греции увидеть в своих собственных детях и жене врагов. Он убил их своими руками, будучи слеп. И хотя подвиги очистили его имя в глазах людей… туман Атэ навсегда остался в его душе. Как Слуга класса Берсеркер, он обречен вечно переживать эту слепоту и эту вину. Мапо-тофу лишь на время заглушил душевную боль болью физической.

Медуза опустила взгляд. Травма, нанесенная богами, которые заставляют тебя убивать тех, кого ты любишь. Ей ли было не знать, каково это. Цепи на ее руках тихо зазвенели.

— И это нельзя снять? — спросил Гарри, его голос потяжелел.

— Это божественное проклятие высшего порядка, — покачала головой Медея. — Его не разрубить мечом. Его не снять рунами вашей подруги. Оно вплетено в само его духовное ядро. Он обречен на вечное безумие.

Но логика греческих трагедий работала только до тех пор, пока в нее не вмешивался кто-то, кто был старше самой Греции.

«Ааааа… (Малыш ударился?)»

Тиамат, до этого мирно обсуждавшая с Дадли преимущества шоколадной крошки перед изюмом, обратила внимание на плачущего гиганта.

Она медленно поднялась. Ее рога едва не задели потолок второго этажа, созданного Малфоем. Шурша розовым фартуком поверх первородной грязи, Зверь Разрушения подошла к Гераклу.

Геракл поднял на нее затуманенные, безумные глаза. В его искаженном Атэ восприятии любая фигура могла казаться Немейским львом или гидрой. Его мускулы напряглись, рука инстинктивно сжалась в кулак, готовый сокрушить угрозу. Медея ахнула, готовясь возвести барьер.

Но Тиамат не стала атаковать. Она не стала использовать защитную магию.

Она просто опустилась перед огромным полубогом на колени.

«Аааа… (Тебе больно. В глазах песок. Злая мачеха насыпала тебе в глаза песок, да?)» — телепатический голос Тиамат звучал не как грос культа, а как абсолютная, теплая, всепоглощающая колыбельная.

Геракл замер. Кулак остановился в воздухе.

Концепция проклятия Атэ строилась на ненависти Геры — мачехи, отвергающей бастарда.

Но перед ним стояла сущность, чьей концептуальной основой была Материнская Любовь. Абсолютная. Не разделяющая на правых и виноватых. Океан, принимающий в себя любую боль.

Тиамат подняла свои изящные руки с длинными пальцами. Она нежно, почти невесомо коснулась грубого, покрытого шрамами лица Геракла.

Ее большие пальцы легли на его веки, закрывая ему глаза.

«Ааааа… (Ш-ш-ш. Мама здесь. Больше не нужно ни с кем сражаться. Монстров нет. Спи.)»

Из-под пальцев Тиамат полилось мягкое, сине-золотое сияние. Оно не сжигало туман Атэ. Оно растворяло его в себе, смывая первородной водой, очищая не просто духовное ядро, а саму израненную душу Геракла.

Проклятие, державшееся тысячелетиями, питаемое яростью олимпийской богини, просто не выдержало столкновения с заботой Матери Всех Сущих. Оно растворилось, как грязный снег под весенним солнцем.

Тиамат убрала руки. И заодно заботливо вытерла слюни и остатки мапо-тофу с бороды Геракла краем своего розового фартука.

Геракл открыл глаза.

Красный, безумный блеск класса Берсеркер исчез. Серый туман ослепления пропал. Его глаза стали ясными, глубокими, полными тяжелой, но спокойной мудрости великого героя, который наконец-то проснулся от бесконечного кошмара.

Он посмотрел на свои огромные руки. Посмотрел на Медею, на Гарри, на Медузу. Он видел их. Не как тени, не как врагов, а как живых людей.

Затем он посмотрел на Тиамат, которая улыбалась ему своей звездной улыбкой.

Величайший герой Греции, гора мышц и олицетворение силы, медленно наклонил голову и прижался лбом к коленям рогатой богини-матери.

Из его груди вырвался длинный, прерывистый вздох.

— Ἀνάπαυσις (Anápausis)… — произнес он глубоким, ровным, человеческим голосом. Одно-единственное слово на древнегреческом.

Покой.

Гарри стоял, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Медуза рядом с ним тихо всхлипнула и зарылась лицом ему в плечо. Он обнял ее, крепко прижимая к себе. Чудеса в этом доме становились обыденностью, но от этого не теряли своей пронзительности.

Малфой, наблюдавший эту сцену из кресла, медленно опустил бокал с огневиски.

— Поттер, — произнес он, и в его голосе больше не было насмешки. Только потрясение. — Я официально заявляю: твой приют работает. Вы только что расколдовали Геракла.

Гермиона рядом с ним судорожно вытирала глаза рукавом мантии, стараясь сохранить невозмутимый вид.

— Это концептуальное исцеление высшего порядка… — пробормотала она. — Это невозможно… это… это так прекрасно.

Внезапно идиллия была прервана пронзительным звонком смартфона.

D.Va, валявшаяся на ковре рядом с играющим в тетрис Тичем, выудила гаджет из кармана.

— Ой, мне кто-то в Discord звонит, — она нахмурилась, глядя на экран. — Номер скрыт. Подпись… «Наблюдатель».

Она нажала кнопку приема.

Воздух над экраном замерцал, формируя голограмму. Это был не дряхлый клерк Ассоциации Магов.

В голограмме, освещенный тусклым светом мониторов, сидел человек в инвалидном кресле. Его лицо было скрыто в тени, но на столе перед ним лежал странный, пульсирующий механизм, похожий на часовой механизм, объединенный с человеческим сердцем.

— Приветствую вас, аномалии, — произнес сухой, металлический голос, от которого повеяло абсолютным холодом. — Я вижу, вы неплохо обустроились в баге системы. К сожалению, администрация приняла решение. Сервер Фуюки подлежит… форматированию. У вас есть ровно три часа до того, как этот город будет стерт из ткани реальности. Приятного вечера.

Голограмма погасла.

Гарри посмотрел на Медузу. На спящего Геракла. На Дадли, доедающего печенье. На Драко и Гермиону.

Дом был построен. Но теперь им предстояло его защитить. От самих основ мироздания.