Полная регенерация (джен)

С тех пор видения не прекращались. Они не спрашивали разрешения, не ждали удобного момента. Они врывались — во сне, наяву, посреди процедуры, в те короткие минуты без купола, когда кожа горела особенно сильно. Они приходили — и ломали реальность пополам.

Пылающий коридор Храма — и Зал Совета, усеянный крошечными телами юнлингов. Джедаи сами выбрали свою судьбу, заговор есть заговор, за измену Республике и Канцлеру им следовало поплатиться — всем до единого. Но дети не были виноваты. Он, как бы ни старался себе это запретить, слишком хорошо помнил мальчика, собирающего робота из кучи обломков со свалки. Мальчика, вцепившегося в рычаги управления пода во время гонки. И этот мальчик точно не был виноват — ни в чем... Он не успел. Клоны не смогли бы ослушаться приказа. Клоны — но не он, он нашел бы способ, он бы вытерпел наказание. Канцлер потом и сам понял бы: дети могли быть полезны, их можно было обучить, джедайская предательская зараза еще не проросла в них чересчур крепко. Но он не успел. Кто-то нашел детей и расправился с ними до прибытия его отряда.

Видение оборвалось. Датчики пищали — не так сильно, как в первый раз, но достаточно, чтобы дроид подкатился и впрыснул жидкость в инжектор. Бакта в камере привычно ненадолго окрасилась синевой.

Он очень ясно и отстраненно подумал: это ложь.

Он помнил, как входил в тот зал. Помнил лица детей, глядящих на него с надеждой — он был их бесстрашным героем, который конечно же пришел их спасти. «Мастер Скайуокер, их слишком много! Что нам делать?» Он помнил, как активировал меч. Он был уверен в этом.

Дальше был Мустафар. Жар нарастал и нарастал, брызги лавы плавили металлические опоры и переходы платформы, на которой он сражался… с кем-то. Он не видел закрытого капюшоном лица, видел только кроваво-красный меч — и движения, которые он не узнавал, незнакомая, чужая техника боя, что-то мертвое, неправильное. Платформа разваливалась на части, через несколько секунд огненная река поглотила бы ее полностью. Его механическая правая рука не знала усталости, но левая висела плетью, свежая безжизненная культя, а в рассеченном лазером предплечье пульсировало и жгло. Равновесия не хватало. Он сконцентрировался, оттолкнулся, чувствуя, как от его усилия площадка под ногами уходит куда-то вбок, — и взлетел над лавой, двинул себя с помощью Силы в сторону берега. Неведомый противник оказался там на мгновение раньше и вскинул меч. Обе ноги ниже коленей пронзило невыносимой болью, он упал, покатился по раскаленной земле, еще не осознавая, что ног больше нет. Но тут же это стало не важно. Все стало не важно, потому что мир вспыхнул, лава выплеснулась и догнала свою добычу. Потом он горел, и горел, и горел, крича, пока крик не выпарился из горла весь без остатка, и думая только об одном: почему так долго? Почему смерть отвернулась от него и не торопится прекратить это…

Но что-то потянуло его вверх. Он видел — смутно, остатками запекшегося зрения — светлые одежды. Знакомое лицо над собой, искаженное усилием и чем-то еще. Руки Оби-Вана были в ожогах — и Оби-Ван нес его куда-то, и тяжело дышал, и что-то говорил, и голос его был хриплым и незнакомым.

Он решил сперва, что пришел в себя в медицинской капсуле, но это был купол. Врачи склонились над приоткрытым сводом, перекинулись несколькими репликами, препараты вводить не стали. Видение раздавило его, но состояние он стабилизировал сам, усилием воли. Нужна была ясная голова, не затуманенная повышенными дозами лекарств.

Потом купол закрыли, а он лежал и думал: это невозможно. «Ты был Избранным, ты должен был уничтожить ситхов, а не присоединиться к ним!» Он помнил Мустафар. Помнил, как Оби-Ван стоял над ним — на высоком берегу — и говорил свои бессмысленные слова, а потом разворачивался и шел прочь, оставив его в огне. Он помнил ненависть — свою собственную, горячее лавы.

Это было правдой.

Это должно было быть правдой.

Падме. Хуже всего было видение про Падме. Этот момент лежал фундаментом под всем остальным, под той обугленной жизнью, в которую он заточил себя, как в черный уродливый скафандр, и из которой не было пути ни к свету, ни просто наружу. Он не мог на это смотреть — ни так, как помнил, ни так, как подсовывало спятившее видение. Он не мог смотреть, но возможности отказаться ему не предоставили.

Она была испугана, пыталась от чего-то отодвинуться, защититься, и рядом с ней была темная фигура — тот же капюшон, тот же красный меч, — он видел это через Силу, чувствовал, как ей не хватает воздуха, как она хрипит и задыхается, как страх и отчаяние переполняют ее гаснущее сознание… Он видел это через огромное пространство, которое не мог преодолеть. Он был слишком далеко, чтобы помешать этому происходить.

Когда видение ушло, он понял, что его руки — обе руки! — сомкнуты у него на горле. Датчики молчали, дроиды занимались считыванием данных с мониторов, врачей не было вовсе. Никто ничего не заметил.

Он помнил. Помнил, как она сошла с корабля. Как потемнели и покрылись дымной поволокой ее глаза, когда он поднял руку — и невидимые стальные пальцы сжались на ее шее. «Ты душишь ее!» — В голосе Оби-Вана звучало что-то такое, что заставило его опомниться и отпустить, хотя ярость продолжала захлестывать его с головой.

Он это сделал. Не кто-то, не подлый тайный враг, скрывающий лицо капюшоном. Он.

Но видение было ярким и плотным, видение говорило другое. И в какой-то момент он с ужасом осознал, что помнит это тоже. Не как видение — как реальность, другой ее вариант. Палпатин призвал его тогда, и там, прямо во время разговора с Канцлером, волна боли и страха, исходящая от Падме, ударила в него, швырнула на каменный пол, он слышал ее безмолвный крик о помощи. Этого не было. Это было.

Он не знал, какое из воспоминаний ему не лгало.

Когда в очередном видении он влетел на мостик ровно через три секунды после того, как Таркин самовольно отправил смертоносный луч к Альдераану, — он уже не удивился. Он помнил, как это было. Он знал, что офицер, выполнивший этот чудовищный приказ, сейчас повиснет в воздухе, перебирая ногами в пустоте, и схватится за горло. Что Таркин застынет в замешательстве и испуге, бормоча: «Лорд Вейдер, остановитесь… Довольно…» Что сам он прорычит в ответ: «Вы забываетесь, гранд-мофф! Император хотел лично присутствовать при первых испытаниях!» Это было. Одновременно он помнил, как во время выстрела Звезды Смерти держал за плечо Лею, не позволяя отвести взгляд от экрана. Это тоже было.

Вне зависимости от версии воспоминания — Лея, окаменевшая, бледная и сжавшая губы, смотрела туда, где разлеталась на куски ее родная планета, и глаза ее были полны горя и гнева. Ни смягчить, ни изменить это было не под силу никакой обезумевшей раздвоенной памяти.

Видения противоречили друг другу так же, как противоречили его изначальным воспоминаниям. Он пытался выстроить из них что-то — хронологию, логику, причины и следствия — и не мог. Осколки не складывались в целое.

В одном воспоминании юнлинги были уже мертвы, когда он пришел. В другом — он находил их живыми и активировал клинок. В третьем — которое явилось только единожды — он сам был то ли юнлингом, то ли падаваном, — и кто-то (учитель, откуда-то он знал, что это учитель, но это не был ни Квай-Гон, ни Оби-Ван) стоял над ним, только что проснувшимся и ничего не понимающим, с занесенным для удара мечом. Он совсем не понял, что это было, возможно, какая-то другая жизнь. Не его, чья-то еще.

На Мустафаре он сражался с Оби-Ваном. На Мустафаре он сражался с ситхом. На Мустафаре Оби-Ван вытаскивал его из огня, обжигая руки. На Мустафаре Оби-Ван уходил, оставляя его умирать.

Он душил Падме. Он не смог защитить Падме от кого-то другого. Он не смог спасти Падме от самого себя.

Все отменяло все, ничто не соответствовало ничему. Он помнил две жизни сразу.

Энжи пришла в один из дней — он запутался во времени и давно перестал считать, было не до того. Просто в какой-то из дней. Он лежал без купола — и это даже было вполне терпимо, он выдерживал больше двух часов.

В этот раз у Энжи были опухшие веки, круги под глазами сделались больше и темнее (или ему просто стало лучше видно без стеклянных барьеров). Не поздоровавшись, она наклонилась над ним и долго, бесцеремонно и изучающе рассматривала отдельные части его обретающего целостность тела — руки, ноги, волосы, кожу в тех местах, где были шрамы, ожоги и следы от имплантатов. Несколько раз одобрительно кивнула. Как обычно, обошла приборы и экраны, проверила показания среды в камере, сделала пометки. Все как всегда.

Потом повернулась к нему:

— Теперь вы понимаете?

Нет! — хотел крикнуть он. Нет, не понимаю! Что из этого — ложь?

Я не могу! — хотел крикнуть он. Я так не могу! Если это плата за новое тело и сохраненную жизнь, то заберите их обратно! Подавитесь! И если мне нельзя просто сдохнуть, я готов вечно плавать беспомощным гниющим обрубком в вашем аквариуме, только бы знать точно, что я сделал, а чего не делал.

Он все еще не мог говорить. Голосовые связки упорно не хотели восстанавливаться.

Энжи, кажется, прочитала что-то в его глазах. Или он, сам того не заметив, ударил по чему-то в Силе, по каким-то каналам связи, и его немые злые фразы долетели до адресата напрямую. Потому что Энжи вздрогнула, прикрыла опухшие веки и отвернулась.

— Когда сможете, — сказала она, больше не глядя на него, — задайте правильный вопрос правильному человеку.

И ушла.

Голос все же вернулся к нему — еще через несколько дней. Хрипло, с усилием, по нескольку слов за раз — но он говорил. Врачи были довольны. Дроиды фиксировали прогресс. Все шло по плану.

Люк пришел в тот день — как приходил всегда. Купола снова не было, Люк очень осторожно присел на край его кровати, то ли стараясь не зацепить, то ли не решаясь прикоснуться. Пожилая медсестра бросила на них напряженный взгляд, но ничего не сказала.

— Люк… — позвал он.

Голос был чужим. Низким, хриплым, не похожим ни на голос Дарта Вейдера через речевое устройство скафандра, ни на голос того, кем он был до.

Люк тут же просветлел, заулыбался, в глазах плеснула радость:

— Отец?

Слово как будто гладило и било электрическим разрядом одновременно. Он теперь часто слышал это слово — от Люка. От Леи — никогда. Лея вообще до сих пор не говорила ему никаких слов, а таких — тем более.

— Вопрос, — прохрипел он. Речь давалась тяжело. — Один вопрос.

Люк кивнул.

— Спрашивай все что угодно!

— Первая Звезда Смерти… — Ему потребовалось отдышаться, прежде чем продолжить. — Ты видел, как я поразил Кеноби.

Люк все еще улыбался, но что-то изменилось в его лице — появилось выражение, которое он не мог идентифицировать. И все же он договорил:

— Какого цвета был меч?

Повисла долгая и неловкая пауза.

— Отец, — сказал Люк медленно, мягко, как говорят с тем, кто болен или бредит, — о чем ты?

— Меч, — повторил он. — Когда… я убил… Оби-Вана Кеноби. Цвет.

Люк молчал секунду. Пять. Десять. Потом ответил — и тон у него был совсем странным, не испуганным, скорее растерянным:

— Но ты не убивал Бена.

Пауза повисла снова. Люк подбирал слова, кажется, это давалось с трудом.

— Бен умер на «Соколе», когда мы удрали. У него было больное сердце, но пришлось пробираться куда-то, сражаться, отрубать тягловый луч… Мы все тогда знатно побегали, но нам-то что сделается... Бен там оставил свой плащ, как-то Силой его заморозил, что ли. Как будто человек стоит, штурмовики на этот трюк всегда велись. Хоть десять секунд, а выиграть. А потом, когда вырвались и Хан включил гиперпривод, Бен сказал: «Ну вот, теперь можно». И все. Даже тела не было, он просто упал — и исчез. Отец, почему ты спрашиваешь об этом… вот так?

Он не ответил. Не мог.

— И твой меч, — добавил Люк, — всегда был синим. Уж я на него насмотрелся, пока мы это… ну… я уж точно запомнил меч, который мне руку оттяпал… прости… Ее починили, конечно, ничего…

Синий.

Он смотрел на сына и думал: я схожу с ума. Я просто схожу с ума.

— Отец, — спросил Люк тихо, — что ты помнишь?

Он закрыл глаза. Все, хотел сказать он. Я помню все. Но и это не было ответом.

Он не сказал ничего.