Нечаянно развязанная битва (джен)

Гарри не знал, сколько он спал. Час? Вечность?

Его разбудил не звук. Тисовая улица за окном была мертва — Жанна сдержала слово, ее Территория поглотила любые шумы внешнего мира. Его разбудило ощущение взгляда. Тяжелого, пристального, почти физически ощутимого давления на кожу.

Он медленно, стараясь не менять ритм дыхания, приоткрыл один глаз.

Комната тонула в чернильной темноте, разбавленной лишь серебряным лучом луны, пробивавшимся сквозь очищенное от слизи стекло. И в этом луче, как в прожекторе, сидела она.

Жанна д’Арк Альтер.

Она больше не сидела на стуле. Она перебралась на край его кровати, поджав одну ногу под себя, совершенно по-домашнему, игнорируя тот факт, что находится в постели с парнем, которого знает меньше трех часов.

Доспехи исчезли окончательно. На ней была только та самая черная рубашка, верхние пуговицы которой были расстегнуты, открывая бледную, почти прозрачную кожу ключиц. Рукава были закатаны до локтей, обнажая тонкие, изящные запястья, на которых не было ни шрамов, ни мозолей от меча — только идеальная, фарфоровая гладкость.

Гарри замер, боясь пошевелиться.

Она не видела, что он проснулся. Она смотрела на его лицо, изучая его с жадностью ученого, нашедшего неизвестный вид, и с тоской человека, нашедшего что-то давно утраченное.

В лунном свете ее лицо казалось… невозможным.

Куда делась та фурия, что час назад обещала сжечь мир? Где тот оскал безумца, от которого стыла кровь?

Перед ним сидела девушка. Просто девятнадцатилетняя девушка.

Ее пепельно-белые волосы, освобожденные от шлема и магии, мягкими волнами падали на плечи, серебрясь в лунном свете. Одна прядь упала ей на лицо, и она сдула ее раздраженным, почти детским жестом, надув губы.

Ее ресницы — длинные, густые, угольно-черные — отбрасывали тени на высокие скулы. Глаза, эти пугающие янтарные озера, сейчас не горели огнем ненависти. Они были темными, глубокими, похожими на старое золото или гречишный мед. В них читалась усталость — такая древняя, что Гарри захотелось завыть.

Она медленно протянула руку.

Гарри напрягся, ожидая удара, захвата или очередной проверки пульса. Но ее пальцы — прохладные, пахнущие металлом и (внезапно) лавандовым мылом Петунии — лишь невесомо коснулись его лба.

Она провела большим пальцем по шраму-молнии.

— Больно? — прошептала она.

Вопрос был задан не ему. Она спрашивала пустоту. Или саму себя.

— Мне тоже было больно, — продолжила она едва слышно, и ее голос был чистым, звонким, лишенным той хрипотцы и скрежета, которыми она защищалась днем. — Когда огонь лижет пятки… ты сначала молишься. Потом кричишь. А потом… потом ты просто хочешь, чтобы все закончилось.

Ее палец скользнул со лба на щеку Гарри, очерчивая скулу. Это прикосновение было интимнее, чем любой поцелуй.

— Ты такой же, — прошептала она, и на ее лице появилась слабая, грустная полуулыбка, от которой у Гарри перехватило дыхание. — Сломанный сосуд. Маленький мученик, которого все бросили.

Гарри увидел, как в ее глазах блеснула влага. Не слезы — Жанна Альтер, воплощение ненависти, не умела плакать. Это было что-то другое. Расплавленная боль, которая искала выход.

Она вдруг наклонилась ниже. Ее лицо оказалось так близко, что он почувствовал тепло ее кожи. Она пахла не серой и гарью, как раньше. Она пахла дождем, озоном и чем-то неуловимо сладким — может быть, тем самым яблоком, которое она украла бы, если бы была обычной девушкой.

Она уткнулась носом в изгиб его шеи и плеча, шумно втянув воздух.

— Теплый, — выдохнула она, и ее горячее дыхание обожгло кожу Гарри, посылая мурашки вдоль позвоночника. — Живой.

Она не отстранилась. Наоборот, она подалась вперед, и ее тело, мягкое и податливое под тонкой тканью рубашки, навалилось на него. Она положила голову ему на плечо, устроившись поудобнее, словно он был единственной надежной опорой в этом рушащемся мире. Ее нога, перекинутая через его бедро, прижала его к матрасу.

Это было собственнически. Так дракон ложится на свое золото. Так выживший в кораблекрушении цепляется за обломок мачты.

Гарри лежал, боясь дышать. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, она должна была чувствовать каждый удар своей щекой.

В этот момент он увидел ее настоящую. Не Ведьму. Не Мстителя. А одинокую, преданную душу, которая так долго горела в собственном аду, что простое человеческое тепло казалось ей наркотиком.

— Не смей умирать, Гарри, — пробормотала она ему в ключицу, и ее голос начал затихать, проваливаясь в дремоту. — Потому что если ты умрешь… мне снова станет холодно.

Ее рука, лежащая на его груди, сжалась в кулак, комкая его футболку.

Гарри медленно, преодолевая страх и неуверенность, поднял свою руку. Его пальцы зависли в миллиметре от ее пепельных волос. Он не знал, можно ли. Не знал, не сожжет ли она его за эту дерзость.

Но она не шевелилась. Она просто дышала — глубоко и ровно, доверяя ему свой сон.

И Гарри опустил ладонь ей на голову. Волосы оказались мягкими, как шелк.

Жанна не проснулась. Она лишь тихо, едва слышно выдохнула и прижалась к нему еще теснее, словно кот, которого наконец-то пустили в дом с мороза.

Гарри лежал в темноте, глядя на лунный свет, играющий на потолке, и слушал дыхание самой опасной сущности в мире, которая спала в его объятиях. И впервые за эту бесконечную, кровавую ночь он понял одну простую истину.

Они справятся.

Потому что у них нет другого выбора.

Он снова провалился в сон, но на этот раз без кошмаров. Ему снилось поле. Не поле битвы, а простое поле пшеницы под голубым небом Франции, где ветер шелестел в колосьях, а где-то вдалеке звенел смех девушки, которая еще не знала вкуса пепла.

* * *

Гарри проснулся от холода.

Рядом никого не было. Место на кровати, где еще недавно лежала Жанна, остыло, но подушка все еще хранила вмятину от ее головы и едва уловимый запах озона и лаванды.

Он сел, поморщившись от тупой боли в ребрах. Часы на тумбочке показывали 3:45. Самый темный час перед рассветом. Час, когда мир кажется особенно хрупким.

Окно было распахнуто настежь. Шторы лениво колыхались от ночного бриза, впуская в комнату запах сырости и… дыма?

Гарри встал, пошатываясь, и подошел к окну. Он выглянул наружу, ожидая увидеть пустую улицу или очередной кошмар Жиля де Ре.

Но увидел он только крышу веранды внизу.

А на самом коньке основной крыши, на фоне огромной, неестественно яркой луны, сидел силуэт.

Жанна д’Арк Альтер.

Она снова была в доспехах. Черный металл поглощал свет, делая ее похожей на провал в пространстве, вырезанный ножницами из ночного неба. Ее плащ, огромный и изодранный по краям, развевался на ветру, как крылья гигантской летучей мыши.

Она сидела, свесив одну ногу в латном сапоге вниз, а другую подтянув к груди. Рядом с ней, воткнутый древком прямо в черепицу, стоял ее флаг. Ткань лениво хлопала на ветру, и каждый хлопок звучал как выстрел.

Гарри, стараясь не шуметь, перелез через подоконник. Шифер был холодным и скользким от росы. Он осторожно, на четвереньках, пополз вверх по скату, молясь, чтобы не сорваться и не разбудить Дурслей (если они вообще спали после всего пережитого).

Жанна не обернулась. Она знала, что он здесь, еще до того, как его нога коснулась крыши.

— Ты крадешься, как слон в посудной лавке, — ее голос был спокойным, но в нем слышалась сталь. Она не смотрела на него. Она смотрела на горизонт, где огни Лондона сливались с чернотой неба.

Гарри добрался до конька и сел рядом, стараясь держаться на почтительном расстоянии от ее флага, который все еще слабо дымился.

— Я думал, ты спишь, — сказал он.

— Слуги не спят, — солгала она, не моргнув и глазом. — Мы дремлем. Копим силы. Сон — это для смертных. Для тех, кто может позволить себе роскошь быть беззащитным.

В ее руке что-то блеснуло.

Это было яблоко. Обычное зеленое яблоко «Гренни Смит» из вазы Петунии. Яркое, сочное пятно жизни на фоне ее мертвого, черного доспеха.

Жанна поднесла фрукт к губам.

ХРУМ.

Звук был таким громким и сочным, что Гарри вздрогнул.

Она откусила огромный кусок, пережевывая его с какой-то яростной задумчивостью. Сок потек по ее подбородку, сверкая в лунном свете, как жидкое серебро. Она не вытерла его. Она слизнула каплю длинным, острым языком, и это движение было одновременно звериным и пугающе чувственным.

— Кислое, — констатировала она, глядя на надкушенный плод. — Как и все в этом мире.

Она повернула голову к Гарри. Ее глаза в темноте светились золотом, но теперь это был холодный, оценивающий свет.

— Знаешь, Мастер, — она покрутила яблоко в пальцах, закованных в сталь. — Когда меня вели на костер… я хотела пить. Просто воды. Но мне дали уксус. Смешно, правда? Святая дева, спасительница Франции, умирает от жажды, а ей в лицо плюют кислотой.

Она снова откусила от яблока, на этот раз агрессивнее, словно наказывая фрукт за его вкус.

— С тех пор я ненавижу сладкое, — прожевала она. — Сладость — это ложь. Это притворство. А вот кислота… горечь… это честно. Это вкус жизни. Вкус предательства.

Она протянула руку с яблоком к Гарри.

— Хочешь?

Гарри посмотрел на фрукт. На нем остались следы ее зубов — неровные, хищные.

— Нет, спасибо, — тихо сказал он. — Я не голоден.

Жанна хмыкнула и убрала руку.

— Слабак, — беззлобно бросила она. — Ты боишься даже вкуса. Боишься, что он обожжет твой нежный язык.

Она доела яблоко в три укуса, вместе с сердцевиной и косточками. Огрызок она просто швырнула вниз, в темноту сада. Раздался глухой стук о землю.

— Мир — это яблоко, Гарри, — сказала она вдруг, глядя на звезды. — Гнилое, червивое яблоко. И единственное, что с ним можно сделать — это сжечь его дотла, чтобы на пепле выросло что-то новое.

— Или попытаться вылечить, — возразил Гарри.

Жанна резко повернулась к нему. Ее лицо исказилось.

— Лечить? — она рассмеялась, и этот смех был полон горечи. — Кого ты собрался лечить? Этих людей? Твоих родственников, которые запирали тебя в чулане? Волшебников, которые бросили тебя на растерзание маньяку?

Она схватила его за воротник футболки и притянула к себе. Металл ее нагрудника холодил кожу Гарри через тонкую ткань.

— Нет лекарства от человеческой природы, Мастер. Есть только огонь. И я — этот огонь.

Гарри смотрел ей в глаза, не отводя взгляда. Он видел в них не только ярость. Он видел страх. Страх того, что она права. И страх того, что она может ошибаться.

— Может быть, — тихо сказал он. — Но пока ты не сожгла все… ты можешь хотя бы не сжигать меня?

Жанна замерла. Ее хватка на его воротнике ослабла.

— Тебя? — переспросила она шепотом. — Тебя я оставлю на десерт. Ты будешь гореть последним.

Она оттолкнула его, но не грубо.

— Иди спать, идиот, — буркнула она, отворачиваясь и снова утыкаясь взглядом в горизонт. — Твоя смена еще не началась.

Гарри посидел еще минуту, глядя на ее прямую спину, закованную в черную сталь. Затем он молча поднялся и пополз обратно к окну.

Уже в комнате, перед тем как закрыть створку, он услышал тихий шепот, донесшийся с крыши.

— Дурацкий мир… дурацкие яблоки.

И звук, похожий на всхлип, который тут же потонул в шуме ветра.

На горизонте занимался рассвет. Небо окрашивалось в цвет разбавленной крови. Первый день войны подходил к концу, уступая место второму.

И этот день обещал быть еще хуже.

* * *

Гарри снова провалился в сон, но на этот раз это не было поле пшеницы.

Ему снилась темнота, но не та вязкая жуть Жиля де Ре, а бархатная, дорогая тьма элитного ресторана. Пахло не гнилью, а старым вином, жареным мясом и тяжелым парфюмом. Гарри сидел за столом, укрытым накрахмаленной скатертью, а напротив него сидела она.

На ней не было доспехов. Никакой стали, никакой копоти. Черное вечернее платье с открытыми плечами облегало её фигуру, как вторая кожа, подчеркивая пугающую, мертвенную белизну плеч. Её пепельные волосы были уложены в элегантную прическу, а в янтарных глазах вместо пожаров Руана отражался свет свечей.

— Ты ведь этого хотел, Мастер? — её голос во сне вибрировал, как струна виолончели. — Хотел коснуться сердца ведьмы? Пригласить меня в ресторан? Ты думаешь, еда может заглушить вкус пепла?

В этом сне Гарри чувствовал себя не подростком, а кем-то… достойным. Он протянул руку, и его пальцы коснулись её ладони. Кожа была горячей, почти обжигающей, и в этом тепле было что-то настолько правильное, что его сердце готово было пробить грудную клетку.

И в этот момент реальность дала трещину.

Лицо Жанны во сне не просто изменилось — оно «сломалось», как треснувшее зеркало. Глаза расширились, наполнившись чистым, концентрированным ядом.

— Ты… серьезно? — её голос во сне стал резким, как удар хлыста. — Ресторан? Свечи? Это всё, что твой девственный мозг смог выдать в качестве «награды»? Ты даже грезить умудряешься с грацией паралитика!

Гарри рванулся вверх, вырываясь из сна, и тут же замер.

В нескольких сантиметрах от его правой ладони в матрас вонзилось острие черного флага. Ткань полотнища тяжело зашуршала, а металл наконечника вибрировал так, что кровать начала мелко подрагивать. От него летели искры, прожигая в одеяле аккуратные черные дырочки.

Над ним стояла Жанна Альтер. В полном боевом облачении. Доспехи лязгали, потому что её буквально трясло от бешенства.

— Пять секунд, Поттер, — прошипела она. Её голос напоминал звук работающей болгарки, наткнувшейся на кость. — У тебя есть ровно пять секунд, чтобы обосновать, почему я в твоей голове выгляжу как героиня дешевого романа для старых дев. Пять.

Гарри попытался вжаться в стену, но наконечник флага двинулся за ним.

— Это был сон! — закричал он, срываясь на фальцет. — Я не выбирал декорации! Это подсознание, оно само…

— Четыре! — Жанна сделала шаг вперед, и её кованный сапог с хрустом раздавил упавшую на пол книгу. — «Пригласить ведьму в ресторан»? Ты серьезно? Ты думаешь, я — это та самая святая кукла, которая будет краснеть над бокалом бордо? Ты решил, что если нацепишь на меня платье, то я стану «нормальной»?

— Нет! Я просто… я просто хотел, чтобы тебе было хорошо! — выпалил Гарри, закрываясь руками.

Жанна замерла. Это было похоже на то, как если бы у летящего снаряда внезапно кончилось топливо. Она стояла неподвижно, и только багровые искры продолжали сыпаться с её флага.

— Чтобы мне было… что? — переспросила она. Тихо. Слишком тихо.

— Хорошо, — повторил Гарри, чувствуя, как горит лицо. — В моих снах обычно всё горит или умирает. Я просто хотел… чего-то другого. Черное платье тебе идет, кстати.

Раздался звук, похожий на короткое замыкание. Жанна ударила древком флага о пол с такой силой, что по паркету через всю комнату побежала глубокая трещина, добравшись до самого шкафа.

— Заткнись! — заорала она, и её лицо стало пунцовым, почти под цвет Командных Заклинаний. — Просто захлопни свою пасть! Ты — мелкое, сентиментальное ничтожество! Я — Авенджер! Я существую, чтобы ненавидеть! Моё «хорошо» — это когда мои враги захлебываются собственной кровью, а не когда мне подают сраный стейк средней прожарки!

Она рванулась к нему, её латная перчатка схватила его за горло — не чтобы задушить, а чтобы зафиксировать его взгляд на себе.

— Если я еще раз увижу в канале связи хоть один намек на «свидания», «свечи» или, не дай бог, «романтическую музыку»… я выжгу твою лобную долю. Ты меня понял? Я не твоя подружка из школы. Я — стихийное бедствие, которое решило пожить в твоем доме.

Она отпустила его, брезгливо вытерев перчатку о штанину своих доспехов.

— Стерилизовать, — пробормотала она. — Вас всех, британских магов, нужно стерилизовать при рождении. У вас вместо мозгов розовая патока.

Жанна крутанулась на каблуках, её плащ взметнулся, как знамя погибели.

— И еще одно, — она замерла у двери, не оборачиваясь. — То платье. Оно было… безвкусно. Если решишь помечтать еще раз — выбери что-то более агрессивное. Я не собираюсь выглядеть как вдова на похоронах даже в твоем идиотском сне.

Дверь захлопнулась так, что с потолка окончательно посыпалась вся штукатурка, а со стены упала фотография Рона и Гермионы.

Гарри остался сидеть на кровати, тяжело дыша. На матрасе рядом с ним дымилась дыра от её флага. Он посмотрел на свою руку — символы Командных Заклинаний тускло мерцали, словно посмеиваясь над ним.

— Агрессивное, значит, — прошептал он, вытирая пот со лба. — Понял. Больше никаких ресторанов.

Его сердце все еще бешено колотилось, а лицо горело от стыда.

— Ну, по крайней мере, — прошептал он в пустоту комнаты, — она не сказала, что я ей не нравлюсь.

С той стороны двери раздался глухой удар и звук чего-то плавящегося. Жанна явно услышала.

— ЕЩЕ ОДНО СЛОВО, И ТЫ УЗНАЕШЬ, КАКОЙ НА ВКУС МОЙ САПОГ! — донесся ее яростный вопль из коридора.

Гарри уткнулся лицом в книгу. Этот день определенно не мог стать еще более странным. Но он ошибался. Рассвет уже забрезжил над Тисовой улицей, принося с собой запах новой крови и звуки, которые не имели ничего общего с обычным утром в пригороде.

Где-то вдалеке завыла собака, и этот вой внезапно перешел в нечеловеческий, захлебывающийся крик.

Война Святого Грааля пришла на завтрак.

Снизу раздался грохот — кажется, Жанна отыгрывалась на мебели Дурслей.

— ПОТТЕР! ТАЩИ СВОЮ ТОЩУЮ ЗАДНИЦУ ВНИЗ! — донесся её вопль. — ЗАВТРАК НЕ БУДЕТ ЖДАТЬ, ПОКА ТЫ ПЕРЕЖИВАЕШЬ ПУБЕРТАТ!

Гарри потянулся за очками. Утро второго дня Войны Святого Грааля официально началось. И оно уже было гораздо более странным, чем любая битва с Волдемортом.

* * *

На кухне его ждала еще более невероятная картина.

Вернон Дурсль сидел за столом, вцепившись в чашку чая так, словно это был спасательный круг. Напротив него Жанна Альтер, снова в доспехах, с сосредоточенным видом чистила яблоко боевым кинжалом.

— Ты, — она ткнула кинжалом в сторону Вернона. — Еще раз подашь мне чай с сахаром — и я заставлю тебя выпить ведро кипящей смолы. Я ясно выразилась?

Вернон мелко закивал, не издав ни звука.

Гарри вошел на кухню, и Жанна тут же перевела взгляд на него. Янтарные глаза блеснули.

— О, явился. Садись, — она кивнула на стул рядом с собой. — Нам нужно обсудить план. Нас нашли быстрее, чем я рассчитывала. Ассасин был только первой ласточкой. Скоро сюда слетятся стервятники покрупнее.

Гарри сел, чувствуя, как напряжение в комнате можно резать тем самым кинжалом.

— Откуда ты знаешь?

Жанна швырнула очищенное яблоко ему в тарелку.

— Потому что я чувствую их, Мастер. Запах чужой маны. Они кружат вокруг этого квартала, как акулы вокруг раненого кита. И один из них… — она сделала паузу, и на её лице появилась хищная, предвкушающая улыбка, — …очень хочет с тобой познакомиться.

Гарри посмотрел в окно. Тисовая улица выглядела обманчиво спокойной в лучах утреннего солнца. Но он знал — за этой чистотой газонов скрывается Бездна, которая только что открыла рот.