А что, если хоккей? (джен)

Конец июля 1991 года

Неожиданно завизжавшая в коридоре тётя Петуния заставила подскочить весь дом. Какое-то время никто ничего не понимал, а затем к ней присоединился дядя Вернон. Выходить из комнаты, что Гарри, что Дадли моментально расхотелось, и если первый был просто в недоумении, то второй от греха плюхнулся за стол и обложившись книжками, принялся делать вид, что вроде бы как учится.

По лестнице прогрохотали шаги. Дверь открылась настежь, и трясущий какой-то странный жёлтый конверт перед лицом племянника, Вернон Дурсль схватил оного за шиворот.

— Это вот что такое, я тебя, поганец, спрашиваю, это вот что?! — взревел явно не на шутку разозлённый Дурсль старший.

— Не знаю, сэр, я впервые это вижу, сэр. — сквозь тряску, несколько раз цокнув в процессе зубами в опасной близости от собственного языка, с трудом проговорил Гарри.

— Сиди здесь и не смей выходить. — гаркнул в ответ чем-то явно не на шутку взбешённый мистер Дурсль, после чего поставил мальчика на пол и захлопнув за собой дверь, грузно направился вниз.

Именно так и начался самый настоящий ад. Гарри совершенно ничего не понимал. Дадли попробовал было его позадирать, но получил от отца неслабую такую затрещину и тут же унялся. Количество конвертов при этом с каждым днём множилось и пропорционально оному зверел Дурсль старший. А затем наступило тридцать первое июля, и…

Что было дальше, Гарри не помнил, в голове всё помутилось, только запах чего-то палёного и дикий, практически нечеловеческий, крик тёти. Дальше была одна только лишь темнота. И только к обеду следующего дня, от неестественно бледного, приведшего его в себя дяди, мальчик узнал, что за ним приходили волшебники. Прямо ночью, выбили дверь, и в процессе прокляли тётю.

Когда Гарри её увидел, то сразу понял, почему дядя уже не ругается. Руки её напоминали нечто среднее между человеческими и копытами, тогда как уши были самые настоящие, ослиные. Тишина в доме воцарилась всеобъемлющая, а затем дядя велел ему спуститься вниз и усадив на диван, тяжело вздохнув, начал рассказ.

— То, что ты видел, это именно то, за что я тебя ненавидел, ведь твои родители тоже так могут, точнее, могли. Я помню, как твой отец и его друг пришли на нашу с Пети свадьбу. А потом, потом это был настоящий кошмар. Они за… заколдовали, — с трудом выдавив из себя это слово, продолжил глава семейства, — торт, а ещё приборы. Те убегали по столу от гостей, а торт, торт попросту взорвался. Испортил всё платье Петунии. Им было смешно. И тогда же я зарёкся, я решил, что в нашей семье не будет ничего ненормального, вообще ничего. И вот по прошествии чуть менее трёх лѣтъ, утром на пороге мы находим тебя и вот это вот письмо. Можешь сам прочитать, что да как написали в нём эти. — произнёс Вернон Дурсль и протянул Гарри небольшой жёлтый конверт.

Пробегая его содержимое глазами, Гарри с каждым словом, всё более и более бледнел, а дядя тем временем продолжил.

— Мы долго ругались, но в итоге оставили тебя, и я понадеялся, что, возможно, что ты не такой. Но нет, ты был как они. Ты сжигал кашу, поднимал в воздух игрушки. Мы боялись тебя, и именно так ты и оказался в чулане. Там, в темноте, за его дверью, мы не видели творимого тобой и притворялись, что ничего ненормального в тебе и вовсе нет. А затем, затем ты и сам помнишь. Я тогда попросту не рискнул сказать тебе, что твои родители, мол, маги, как Мерлин из сказок, и их, мол, злодей такой же сказочный убил. Именно так родилась история с автокатастрофой. Всё, лишь бы не думать о ненормальности, а что может быть более нормальным, чем банальная автокатастрофа? А затем ты пошёл на хоккей, и я поверил, поверил, что ты исправился. Ты не делал этого, и меня это устраивало, да и катаешься ты. Будем честными, парень ты талантливый. И вот теперь, когда я увидел это чёртово письмо… Первой мыслью было бежать, но Петуния меня отговорила, сказала, что просто отдадим им чего хотят, и пусть катятся. И вот вчера ночью. Вчера… — с трудом давя слёзы, пробормотал мужчина. — Вчера они пришли, как и говорила Пети, в день рождения, но кто же мог подумать, что это произойдёт в двенадцать ночи. Нормальные люди в такое время по гостям не ходят. А затем, затем он вспылил, в смысле этот, ну ты меня понял, гость который. До этого он сломал дверь и потребовал тебя, а когда Пети тебя привела, и ты ему, что ничего не понимаешь, ляпнул, взбесился. Взмахнул этим жутким розовым, да, именно розовым зонтом с рюшами, и, и Пети, моя Пети. А спустя миг ты заорал, бросился на него. Я потом соседей успокаивал, дверь собой загораживал и говорил, что кошмар, мол, ребёнку приснился, и помощь, мол, не нужна. Да и чем бы они помогли. Проклятье бы с Пети сняли? Но да, зато этого ты спровадил красочно, с фейверком. Он весь аж вспыхнул, заорал, и как-то странно так крутанувшись, исчез. А ты как подкошенный на пол и бледный совсем. Очнулся, вот и то хорошо. — практически на одном дыхании выдал глава семейства Дурслей.

— Что же теперь делать, дядя, я не хотел, я, честное слово, этого не хотел. — Горячечно прошептал, бледный словно мел, Гарри.

— То есть, ты и ранее это делал?

— Да, — виновато опустив голову, пробормотал глотающий кипучие слёзы ребёнок. — Снаряжение чинил, точнее, оно само чинилось. Перчатки те, помните, они как новые стали, а потом я их у Жано на его повреждённые выменял и те уже как нормальный человек зашил. Я очень боялся и всегда за это себя наказывал. Бегал до упаду или ещё что, но оно всё равно происходило, то коньки сами заточатся, то ещё что.

— Понятно, и это, благодарю что-ли, вот только, только не отстанут они, и в Уайт-Холл ты, увы, не пойдёшь. Ты сам всё видел, и…

— Я, я понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь, а теперь с глаз моих. — Приказал явно не желающий далее продолжать Вернон и приложившись к бутылке Кальвадоса, рухнул на диван.

День прошёл тихо. Дядя напился и наконец уснул, из своей комнаты показался перепуганный Дадли и они вместе приготовили покушать, отварили курицу. А затем Гарри взял миску с бульоном, кусок хлеба, ложку и поставив всё это на поднос, произнёс:

— Я помогу тёте, а ты за отцом своим посмотри, мало ли ему помощь потребуется. — И подхватив поднос, скрылся на лестнице. Поднялся, и аккуратно постучался в хозяйскую спальню.

— Тётя, пожалуйста, можно я войду, я бульон принёс. Дадли уже тоже покушал, а дядя на диване спит. Он очень много выпил, пожалуйста, разрешите мне войти. — Из-за двери раздался одинокий всхлип, и Гарри решил рискнуть. Открыл дверь, и аккуратно протиснувшись, подошёл к кровати и опустил на тумбочку подле неё свою ношу.

Тётя Петуния выглядела откровенно ужасно, да и есть самостоятельно с такими руками была неспособна. Именно так Гарри впервые в своей жизни кормил человека бульоном с ложки. Тётя плакала, а затем как смогла обняла его и попросила простить за всё.

— Прости меня, Гарри, прости. За своими страхами, которые, как мы от них не бежали, всё равно нашли нас. За всем этим мы не заметили того, что ты всё же остался человеком. Не забывай этого, Гарри, никогда не забывай того, что они сделали. Теперь ты и сам видишь, почему мы так боялись.

— Не забуду тётя, я не забуду. — глухо произнёс, ставший в этот день одиннадцатилетним мальчик. И забрав опустевшую миску на поднос, вышел и лишь на лестнице позволил себе в голос зареветь. Магия ворвалась в его жизнь, буквально вышибив дверь и совершенно не спрашивая, и если он боялся того, что у него вещи вечно как новые, то, как оказалось, зря, и вещи — это так, цветочки.

Ночь прошла в тишине, проплакавшая весь день тётя уснула под действием принесённого заботливым племянником снотворного. Так и не протрезвевший дядя, напившись вновь, опять вырубился, и они с Дадли укрыли его пледом прямо на диване.

Утро следующего дня ознаменовалось коротким, но хорошо слышимым стуком в дверь. Дадли было дёрнулся, но Гарри его остановил:

— Спрячься, это наверняка за мной, дядя сказал, что они не отстанут, я не хочу, чтобы и ты…

— Хорошо… — пробормотал благодарно скрывшийся в его бывшем чулане юный Дурсль, тогда как Гарри, убедившись в том, что тот действительно спрятался. Защёлкнул на двери цепочку, а на недовольно раздавшееся изнутри эй, ответил.

— Пусть думают, что тут никого нет. А как безопасно станет, если что, просто выбей. Ты большой, должен справиться. — Сидящий внутри чулана Дадли кивнул. А Гарри, сделав глубокий вдох, направился к двери.

На пороге оказалась строгая на вид, несколько старомодно одетая женщина.

— Мистер Поттер, меня зовут Минерва МакГонагалл, могу я поговорить с вашими опекунами? — и тут то смотрящий на неё из-за двери ребёнок решился. Выглядела она вовсе не так страшно. Ничем в него по крайней мере пока не тыкала, да и терять ему было уже по факту нечего.

— Не думаю, мэм, после визита пришедшего ранее мага они несколько не в форме. Вы ведь тоже маг, я прав?

— Простите, но как вы узнали?

— Вы одеты не по фасону, так сейчас уже никто не одевается, да и дядя перед тем, как уйти спать, предупредил, что обычно маги одеваются странно. А что до опекунов, ну если вы расколдуете тётю, то она, вероятнее всего, поговорит с вами, дядя сейчас, увы, несколько недоступен.

— Что значит, если расколдую. Вы что, заколдовали собственных родственников?

— Не я, тот, кто был до вас, у него был розовый зонтик с рюшками, и он очень огорчился из-за того, что дядя и тётя мне про магию ничего не говорили и за это заколдовал тётю. Не знаю, что он хотел с ней сделать, но теперь у неё вместо рук копыта и ослиные уши заместо человеческих.

— Показывайте сейчас же! — вмиг переменившись в лице, произнесла буквально опешившая от услышанного Минерва МакГонагалл и Гарри окончательно решился.

— Расколдуйте её, мэм, и я пойду с вами, даю слово.

— Обязательно, мистер Поттер! — подтвердила она и Гарри, сделав шаг в сторону, пропустил гостью во внутрь. После чего, не разуваясь провёл на второй этаж и постучавшись в дверь, произнёс.

— Тётя Петуния, пришла женщина из Хогвартса, она сказала, что всё исправит. — и с этими словами открыл дверь.

По прошествии не более пяти минут всё было закончено, и не верящая происходящему Петуния Дурсль, закутанная в халат, под руку с племянником спустилась в гостиную. Дядю растолкать, увы, не удалось, но и присутствия тёти было вполне себе достаточно. И как только все формальности были утрясены, Гарри тихонько попрощался и взяв прибывшую за ним МакГонагалл за руку, покинул дом.

До Лондона добирались довольно-таки долго, а затем был странный, жутко зашарпанный бар. В котором их встретили очень странно одетые люди. Они почему-то очень желали пожать ему руку. А затем были банк и магазины, магазины, и ещё раз магазины. По окончании которых они зашли в лавку, где продавались волшебные палочки. По пути в оную Гарри видел ещё одну со схожей вывеской, но представившаяся профессором трансфигурации Минерва МакГонагалл прошла мимо неё, и Гарри послушно подчинился.

В лавке Олливандера было пыльно и когда на звон входного колокольчика появился её хозяин, вид у него был несколько своеобразный. Отражённые пылью солнечные лучи сделали своё дело. А затем тот начал подбирать ему палочку, профессор попросила не задерживаться и, наверное, поэтому старичок был довольно-таки быстр. Всего минута, а он принёс несколько покрытых пылью коробок.

Три, пять, десять, старик явно забавлялся, а на исходе часа пробормотал что-то об очень любопытном и вскоре принёс ещё одну коробку, более пыльная, чем все остальные, она даже на вид выглядела иной.

— Особая палочка к особому случаю. — начал было свои уже ставшие привычными пояснения мастер, но тут Гарри будто бы током ударило, он замотал головой и в отчаянии попятился, а затем и вовсе выскочил из лавки, и опрометью понёсся вниз по улочке. Спустя минуту ноги принесли его в ту самую вторую лавку и ужас, гнавший его всё это время, несколько отступил.

— Добрый день, молодой человек, не стоит так бегать, это может быть опасным. — раздалось откуда-то спереди.

— Простите, сэр, благодарю вас, сэр, и не могли бы вы мне помочь, сэр? Мне нужна палочка, самая-самая обычная, очень прошу вас, сэр!

— Обычная, говоришь, эко же тебя Олливандер то достал, ты ведь от него прибежал? — поинтересовался не на шутку удивлённый всем этим мастер.

— Вы правы, сэр. — с трудом сглатывая ком в горле, ответил ему Гарри.

— Ну что же, раз так, то почему бы и нет, обычная так обычная. Как насчёт яблони и волосков из хвоста жмыра? — предложил вышедший из-за прилавка мастер Кандел. Гарри кивнул и принял палочку, и та отозвалась, слабо, но отклик определённо был. — Увы, эта не подошла, но мы на правильном пути, попробуйте вот эту. Сакура и всё та же шерсть жмыра. Хм, нет, снова не то, о, точно, попробуйте вот эту. Апельсиновое дерево и шерсть серебристого лемура. Более обычную палочку мы скорее всего и не найдём. — произнёс мастер Кандел и протянул Гарри светлое, с красивыми прожилками изделие. И только лишь она оказалась у того в руках, как лавку наполнил такой приятный цитрусовый аромат. Всё равно, что в цитрусовый рай попасть. Апельсины Гарри, признаться, очень любил, а мастер тем временем покивал. И именно в этот момент замер. Ветерок, вскруживший всю эту апельсиновую феерию, растрепал волосы клиента, и мастер наконец понял, кому же именно он только что палочку подобрал. Произнести, правда, ничего не успел. Дверь лавки отворилась вновь и на пороге показалась, как минимум выглядящая недовольной, профессор МакГонагалл.

— Почему вы убежали, мистер Поттер, что это за ребячество!?

— Это не ребячество, мэм, меня моя палочка позвала, — как на духу выпалил Гарри и чуть запнувшись, уже спокойнее добавил — правда ведь, мастер Кандел, — и настолько умоляюще посмотрел на мужчину, что тот не мог не помочь.

— Всё именно так, профессор, иногда такое бывает, да и вы сами прекрасно знаете, что Гаррик о своих изделиях говорит. К тому же, палочку мы уже подобрали, чувствуете какой чистый аромат?

— Ну что ж, раз уже подобрали, то так тому и быть, и только попробуйте не суметь ею колдовать, мистер Поттер, вам всё понятно?

— Да, мэм. — как-то совершенно монотонно, будто бы давно заучено, ответил совершенно не похожий на счастливого ребёнок.

— Вот и прекрасно, упакуйте её, мне вас ещё домой возвращать.

Спустя пару минут они покинули лавку, а к вечеру Гарри был уже дома. И, к собственному изумлению, оказался усаженным за стол ужинать. Как оказалось, пока его не было, тётя растолкала дядю и рассказала тому, что и как, пока он спал, было, да и Дадли свои пару пенсов внёс. Как итог, Вернон Дурсль узнал о том, что племянник себя на здоровье его жены поменял, и по совокупности этого оказалось достаточно. И после ужина, как только Дадли был отправлен наверх, мистер и миссис Дурсль поделились с ним вообще всем, что только знали о магическом мире. Тётя вдобавок ещё и про маму рассказала. Не преувеличивая и не приуменьшая.

А в то время, как на Тисовой четыре едва ли не шёпотом говорили о столь чуждой этому дому магии. На другом конце Лондона одиннадцатилетний светловолосый мальчик плакал над лежащим неподвижно с самого обеда телом своего отца.

Лежащий без движения, он был более всего похожим на камень. А произошло это потому, что, когда в районе половины второго к ним в дом заявился одетый во всё чёрное человек, буквально с порога заявивший, что их сын маг и должен поехать на учёбу в Хогвартс. Мистер Ла Трудель сказал, что вызовет полицию. На что черный сказал, что у него нет на это времени и взмахнул своей палочкой. После чего папа Жано упал и далее уже не поднимался. Мама была напугана и сопротивления какого-либо оказать не сумела, да и что бы она сделала и тогда черный просто, не церемонясь, произнёс.

— Акцио магловские деньги — и на глазах у перепуганной женщины собрав всё, что отозвалось на заклинание, включая и то, что было в сейфе, который он вскрыл словно тот и не сейф вовсе. Взяв перепуганного Жано за руку, аппарировал с ним на Косую аллею. Этим человеком был совершеннейшее недовольный тем, что он вообще всем этим занимается, хогвартский зельевар Северус Снейп.

Явившаяся к нему с утра пораньше Минерва МакГонагалл ни разу его не обрадовала, наверное, именно поэтому он так и поступил, у него там зелье, а она, видите ли, разорваться не может. Поттер у неё, видите ли, чёртов щенок. Чёртовы щенки, именно с этими мыслями он и аппарировал к дому этого маглорожденного и не церемонясь, отвёл того за покупками, после чего часов около шести попросту сбросил у него на крыльце, и аппарировал по новой. А перепуганный, едва способный на какие бы то ни было действия ребёнок, сгибаясь под тяжестью проклятущего сундука, с трудом переступил порог и с тех самых пор не отходил от своего всё так же лежащего на полу отца. Мама у него была хрупкая, почти миниатюрная, отца она, понятно, сдвинуть не могла и тот так и лежал, и только Жано, буквально улёгшийся на него, заметил, что тот живой. Как оказалось, мистер Ла Трудель хоть и медленно, но моргал глазами. А к утру и вовсе, с трудом, но таки зашевелился.