Проницаемость (гет)

Жилье они делили с Лайамом на двоих. Ей так было спокойнее, за братом нужно было приглядывать. В соседней комнате его записями, формулами и чертежами была покрыта каждая горизонтальная поверхность. Как и стены. Впрочем, порой он по полторы, две, три недели зависал на «Фарнаке», в лаборатории, когда проваливался в очередные исследования или идеи. Там приглядывать за ним было некому — и ей приходилось летать туда хотя бы раз в два дня. Их отец не хотел ничего знать про «бракованного» сына, но отдал Энжи свой старый корабль. «Это не подарок, имей в виду. Это вынужденная необходимость. Ты же все равно будешь к нему мотаться. На своем транспорте быстрее и проще, будешь меньше отвлекаться от учебы. Учись, стань человеком хотя бы ты!»

Энжи училась, проходила практику в госпитальном комплексе. По утрам проверяла, принял ли Лайам лекарства, если был дома. Потом слушала лекции. Потом обходила палаты, где уже выздоравливающие (тяжелых практикантам не доверяли) имперские вояки провожали ее голодными взглядами и отпускали похабные шуточки. Потом — вечером — снова был Лайам. Или полет на «Фарнак», а потом уже Лайам. И горький, постоянный крик в его глазах, который она не могла погасить.

В тот вечер он был дома. Она нашла его на полу — брат сидел, обхватив голову, и раскачивался, и бормотал что-то бессвязное. Она попыталась сделать инъекцию, но он шарахнулся от нее, забился в угол, закричал. Она долго уговаривала его перебраться на кровать, потом успокаивала, пела что-то тихое, из их детства, потом все же смогла уколоть — и вскорости он обмяк и затих. «Я больше не могу, — подумала она устало. — Не могу».

Когда Лайам уснул, она спустилась на улицу, пошла прочь без цели и без направления и почему-то оказалась в баре — не в том, куда ходила обычно, а в каком-то незнакомом, на окраине района. Там было шумно, накурено, толпились люди в штатском, люди в форме, немногочисленные озирающиеся не-люди. Певица на сцене пришептывала и изображала дымную поволоку в глазах. Энжи села у стойки, заказала что-то крепкое и подумала снова: не возвращаться туда. Я люблю тебя, Лайам. Но хотя бы час, хотя бы полчаса — не возвращаться. Не жить твоей жизнью. Жить своей.

Минут через десять к ней подсел один. Симпатичный, улыбчивый. Спросил, все ли в порядке. Она сказала — нет. Спросил, хочет ли она поговорить. Она сказала — нет. «Тогда давайте просто помолчим вместе, — сказал он. — Иногда это тоже помогает».

Он был хорош. Умел слушать — или притворяться, что слушает. Умел говорить правильные слова в правильный момент. Через неделю она рассказала ему про Лайама. Через две — впустила в свою комнату, когда брат спал. Через месяц — думала, что влюблена.

Потом его подразделение перевели. Тогда же она узнала, что он офицер. Не раньше.

Он пришел — попрощаться или поглумиться, она так и не поняла. Стоял в дверях, так же мягко улыбался и говорил тем же проникновенным голосом:

— Знаешь, для проигранной ставки в кости ты оказалась вполне ничего. Парни сказали — первая, кто войдет в бар. Ну, тут ты и вошла. Мне повезло, могла бы уродина какая… — Он пожал плечами. — А брат твой — он вообще зачем? Разве Империя позволяет таким существовать? Дефектный материал, его бы утилизировать давно...

Она попыталась ударить его по лицу. Он перехватил ее руку и засмеялся.

Кай родился весной. Маленький, красный, сморщенный. Никакого умиления он у Энжи не вызывал, только досаду, острую жалость — и понимание, что она никогда и никому не отдаст это нелепое создание. Лайам смотрел на Кая со странным выражением лица и морщился от младенческих воплей. Через три недели Лайам сказал: «Прости, Энжи. Это слишком громко для меня. Я поживу в лаборатории». Она сказала: «Я не смогу прилетать к тебе туда какое-то время». Он ответил: «Ничего, я справлюсь». Конечно, он не справился, Энжи наняла медсестру и платила ей сумасшедшие деньги за выданные вовремя лекарства, отслеживание приступов и полную секретность. Лайам должен был сохранять работоспособность любой ценой. Чтобы не перейти в категорию «дефектного материала».

Когда станцию «Фарнак-7» разнесло на куски, Каю было почти четыре. Если бы не он, Энжи, возможно, не стала бы жить дальше.

Через неделю после похорон доктор Крайтон загрузила на датапад чертежи камеры и разослала сто двенадцать приглашений специалистам на участие в экспериментальном проекте. Через два месяца первая камера Лайама Крайтона была построена, впереди были еще месяцы испытаний и наблюдений. Через два месяца и четыре дня поздним вечером в дверь Энжи постучали.

Она открыла — и не сразу поняла, кто перед ней. Он изменился. Похудел, осунулся, половина лица — в шрамах, вместо левого глаза провалилась пустая глазница, криво затянутая повязкой, левую ногу от колена заменял самый дешевый допотопный протез, не механика, не бионика, просто кусок металла в оболочке из пластика.

— Марек?

Он шагнул через порог. Она отступила — машинально, не успев подумать.

— Сюрприз, — сказал он. Улыбка была той же. Голос — другим. Жестче. Злее. — Не ждала?

— Что тебе нужно?

— Жить где-то надо. Империя, — он сплюнул прямо на пол, — меня выкинула. Ветеранского статуса не дали, протез не положен, лечение не оплачено. А я, между прочим, из-за них…

— Это не моя проблема.

Он шагнул еще ближе. Она уперлась спиной в стену.

— Теперь — твоя. Я никуда отсюда не уйду. Разве что в гробу, ясно?

Она попыталась вызвать охрану, но он выбил комлинк из ее руки и наступил на него протезом.

— Я сказал, что никуда не уйду, — повторил он. — И ты ничего с этим не сделаешь.

Он увидел Кая на следующее утро. Тот вылетел из своей комнаты — сонный, растрепанный, в мохнатой, как шерсть вуки, пижаме — и оцепенел, наткнувшись взглядом на незнакомца.

— Это что? — хмыкнул Марек. — Мой, что ли?

— Нет, — процедила сквозь зубы Энжи. — Не твой.

— Ага. Как же.

Он прожил у них полтора месяца.

За полтора месяца Энжи узнала, что такое замирать от звука шагов в коридоре. Не спать по нескольку суток. Считать синяки и прикидывать, какие можно объяснить, а какие — нет. Много раз она хотела кому-то рассказать — отцу, работавшим вместе с ней ученым, бывшим коллегам Лайама, хоть кому-нибудь, — но не знала, с чего начать, и боялась, что все станет еще хуже.

Он пытался заставить Кая называть его папой. «Кто я? — орал он, колотя кулаком по столу. — Ну-ка говори! Кто я? Говори: па-па! Ты что, глухой? Па-па!»

Кай замолчал — совсем. Врачи сказали: «Психогенный мутизм». Марек сказал: «Притворяется, сопляк. Хочет внимания». В какой-то момент Энжи обнаружила Кая на полу — он раскачивался, обхватив голову, точно как когда-то Лайам, и повторял по слогам на манер дроида: «Па-па. Па-па». Его госпитализировали.

На следующий день Марек сказал:

— Эта твоя работа… Камера эта… Она же выращивает всякое, да? Ну так вырасти мне ногу. И глаз.

— Камера не готова. Испытания только начались.

— Плевать. Ты же умная. Разберешься.

— Нет.

Он тяжело посмотрел на нее.

— Значит, так, — сказал он медленно. — Либо ты делаешь мне ногу. Либо я забираю пацана. Он мой, я кровь сравнил уже. И ты его больше не увидишь. Не сгодится в штурмовики — сгодится на удобрения.

Марек пришел вечером, когда в здании уже не было никого, кроме нее и медицинских дроидов.

— Ну ложись, — спокойно сказала Энжи и показала ему на платформу.

Подкатились дроиды.

— Это доброволец, — заявила она. Голос звучал ровно, почти буднично. — Он вызвался участвовать в испытаниях. Оформите все и поместите его внутрь.

Дроиды записали стандартное видеосогласие подопытного, раздели Марека, отсоединили протез, установили катетеры, взяли образцы крови — и задвинули плаформу. Среда стала поступать в камеру, уровень поднимался все выше и выше. Когда Марека накрыло с головой, он запаниковал, заметался, задержал дыхание и стал беззвучно колотить ладонью по стеклу изнутри. Энжи не реагировала. В конце концов он вдохнул, среда заполнила легкие, он дернулся, задышал и угомонился.

Энжи подошла к панели управления.

«На первоначальных этапах, — писал Лайам, — воздействие среды должно быть незначительным. Повышать интенсивность необходимо крайне постепенно». Она выставила все настройки на максимум.

Он провел в камере восемь недель.

Она приходила каждый день. Смотрела через стекло, как среда делает свое дело. Культя ноги сначала покрылась новой тканью, потом стала удлиняться — медленно, но очень заметно. Глазница перестала быть пустой: сначала появилось что-то бесформенное, потом — оформленное, потом — глаз.

Тело восстанавливалось.

На третьей неделе он перестал двигаться. На пятой — реагировать на внешние раздражители. Датчики фиксировали мозговую активность — все меньше, все ровнее, все ближе к прямой линии.

Энжи записывала все. Каждый показатель, каждое изменение, каждую фазу. Это были данные. Это был эксперимент.

На шестой неделе он открыл глаза — оба, новый и старый — и улыбнулся. Улыбка была абсолютно пустой и бессмысленной.

Его идеальное тело извлекли из камеры в первый день девятой недели. Две ноги, два глаза, никаких шрамов, никаких следов. Тело могло ходить, есть, спать, испражняться. Тело выполняло базовые функции. Разума внутри тела не было.

Комиссия приехала сразу же после заявления Энжи. Изучила записи, осмотрела пациента, опросила всю команду. Энжи отвечала ровно и профессионально. Несчастный случай. Непредвиденная реакция на среду. Необходимая жертва во благо научных достижений Империи.

Вывод был стандартным: необратимое повреждение когнитивных функций, состояние, несовместимое с продуктивным существованием, рекомендована эвтаназия.

Он улыбался до самого конца, до последнего мига — все той же пустой, страшной, счастливой улыбкой.

— Папа больше не придет, — сказала Энжи Каю. — Никогда.

Вторую камеру построили быстро. Учли дефекты, перенастроили среду, добавили ограничители на ментальное воздействие. Испытания на заключенных и бывших солдатах дали прекрасные результаты: регенерация тканей, стабилизация психики, смягчение травматических воспоминаний, нормализация сна.

Ни одного дня, ни одной минуты, ни одной секунды Энжи не чувствовала себя виноватой.