Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

К одиннадцати годам Гермиона уже неплохо знала устройство волшебного мира. Она понимала, чем старые семьи отличаются от прочих, почему в одних книгах гоблинов описывают как союзников, а в других — как опасных соперников, как складывались отношения между волшебниками и магглами, отчего магический мир ушёл в тень и почему до сих пор не любит, когда в его дела смотрят слишком пристально.

Она прочла немало книг, которые присылал дом Дагворт: толстые тома по истории магической Британии, суховатые, но полезные обзоры старых законов, описания старинных обычаев и школьных порядков.

Были и другие книги, более живые и наглядные: с рисунками волшебных лавок, с описаниями редких волшебных растений и животных, старинных портретов, волшебных палочек, хроноворотов, серебряных гоблинских артефактов... Гермиона читала всё это с тем сосредоточенным удовольствием, с каким другие дети распаковывают подарки.

Когда пришло время ехать за покупками к школе, Гелиос не явился сам, но прислал домовика по имени Маррин. Это было маленькое магическое существо с большими ушами, тонкими руками и глазами, похожими на тёмные блестящие орехи. Как и все домовики, он жил силой волшебного дома, питался его магией и за это служил ему: хранил, убирал, присматривал за вещами и исполнял поручения. На нём была безупречно чистая ливрея тёмно-медового цвета, а на груди, над самым сердцем, поблёскивал крошечный знак Дагвортов, маленькое золотое солнце.

Он появился в прихожей без стука, словно вынырнул из складки воздуха, низко поклонился и тонким, очень серьёзным голосом сообщил, что послан лордом Гелиосом сопровождать мисс Гермиону Дагворт-Грейнджер и мистера Гектора Грейнджера в Косой переулок. Сказано это было с такой чёткостью, словно речь шла не о школьных покупках, а о визите ко двору.

Ещё миг назад они стояли среди обычного лондонского дня, и вот уже перед ними тянулась волшебная улица, тесная, живая, звенящая, с вывесками, которые слегка покачивались сами собой, с окнами, где мелькали серебряные котлы, весы, метлы, подзорные трубы, свитки пергамента, стопки книг в кожаных переплётах и пучки сушёных трав, пахнущих горечью, мёдом и летом.

Из лавок тянуло то пылью старой бумаги, то полированным деревом, то чернилами, то корицей то чем-то ещё, волшебным и непонятным. Маррин вёл их по Косому переулку без суеты и безошибочно, будто весь переулок был всего лишь продолжением коридоров его собственного дома. Он открывал двери лавок, называл нужные имена, указывал, какие учебники следует брать непременно, а какие издания лучше заменить более старыми и толковыми.

В лавке мадам Малкин Гермиону измерили шуршащей лентой, которая сама обвивалась вокруг локтей, плеч и коленей, а рядом на вешалках развевались без всякого ветра мантии с мерцающими подкладками, мягкими, как пух.

У Флориша и Блоттса перед ними выросли целые башни учебников: «История магии», «Теория магии», «Основы трансфигурации», атласы звёзд, справочники по ингредиентам, сборники законов.

В аптеке воздух был густ от запаха серы, сушёной мяты, тёртого корня аира, железа и сладковатой пыли, а в банках на полках лежали чешуя, когти, смолы, камни и травы, каждая со своим цветом и нравом.

За всё платил дом Дагворт. Это был подарок от дома к её одиннадцатому дню рождения. В подарок входили не только школьные вещи, но и хороший письменный набор, дорожная сумка с облегчающими чарами, флаконы для чернил, запас пергамента и даже тёплый плед, удивительно лёгкий, пахнущий лавандой и солнцем.

Ещё одним подарком стал филин — огромная тёмная птица с густым, почти чёрным оперением, в котором при свете проступал холодный бурый отлив, и круглыми жёлтыми глазами, яркими, как две золотые монеты. Он сидел отдельно, выше других, и смотрел пристально и тяжело, будто сам выбирал, кому позволит стать своим хозяином. Гермиона, увидев его, пришла в восторг, но хозяин лавки, сухой человек с пальцами, измазанными чернилами, сразу сказал, что это птица сильная, умная и норовистая.

— Такой пойдет не к каждому, — заметил он. — Зато уж если пойдет, будет верен как следует. Протяни к нему руку. Если он отвернется от руки, значит ничего не получится.

Гермиона подошла к нему без страха и протянула руку. Филин не шарахнулся, не захлопал крыльями, только вытянул шею и уставился на неё своими круглыми янтарными глазами — а потом, коротко кивнув, клюнул её в палец, резко, крепко, до тонкой алой капли.

Гектор невольно дёрнулся, но хозяин лавки только кивнул, словно именно этого и ждал.

— Всё в порядке, — сказал он. — Теперь он её признал.

Филин ещё миг смотрел на Гермиону — и с этого мгновения между ними протянулась связь, тихая, прочная и очень ясная. Это чувствовалось сразу. Это уже не была просто покупка — а друг. Гермиона назвала его Руфом.

Руф был так велик, что, когда расправлял крылья, казалось, будто в тесной лавке на миг становится темнее. Когти у него были крепкие, клюв острый, грудь широкая, и во всём его облике чувствовалась такая сила, что становилось ясно: этот не даст вырвать у себя письмо ни мальчишке, ни кошке, ни чужой сове. Хозяин сказал правду: птица такого роста и нрава всегда знает, где её хозяйка, и уже никому не отдаст её письма в чужие руки.

Дома он устроился на прочной жерди у окна, тёмный, важный и молчаливый. Иногда он поворачивал круглую голову и смотрел на Гермиону так внимательно, словно и впрямь проверял, на месте ли она и всё ли у неё в порядке. А когда вечером в комнате гасили свет, его жёлтые глаза ещё долго тихо мерцали в полутьме, как два маленьких золотых фонаря. По ночам Руф охотился, и окрестные крысы очень скоро поняли, что возле этого дома лучше больше не шнырять: здесь теперь правил настоящий хозяин ночи.

Когда они вернулись домой, Гермионе казалось, будто она привезла с собой не только книги, мантию и котёл, но и первый настоящий кусок нового мира, тяжёлый, шуршащий, пахнущий пылью, воском, тканью и тайной. Всё это теперь лежало у неё в комнате: стопки книг, свёртки, коробки, блестящие застёжки, новые перья. А рядом с этим миром появился и Руф, друг и защитник, молчаливый, тёмный, с круглыми жёлтыми глазами.

И поверх всего, как печать на письме, лежало ясное знание: в этом новом мире ее ждали. Может быть, не с распростёртыми объятиями, но место для неё уже было приготовлено.