Диван (джен)

Николай Больной Георгиевич застыл перед дверью Петра, которая выглядела подозрительно легкомысленной для этого сурового дома. Он постучал — сначала вежливо, потом так, будто выбивал из неё признательные показания. Тишина в ответ была плотной и пыльной.

Тут соседняя дверь, изъеденная временем и короедами-мутантами, приоткрылась со скрипом несмазанной телеги. Из щели высунулся нос соседа — старого шахтера, чей чих в лучшие годы вызывал локальные землетрясения.

— Зря кулаки об казенное дерево бьешь, Больной, — прошамкал сосед, поправляя на плечах видавшую виды шаль. — Укатил твой Петруха. С самого утра суетился, диван твой на санках-самоделках волок.

— Куда? — выдохнул Николай, чувствуя, как бабушкины червонцы внутри дивана начинают звенеть в его воображении всё громче.

— Сказал, в Отдел обработки мебели, что под Воркутой, — сосед неопределенно махнул рукой в сторону горизонта, где небо сливалось с ледяным крошевом. — Мол, диван твой «вздохи издает не по уставу». Решил его там по косточкам разобрать, перетянуть и, кажись, выварить в промышленном антифризе.

У Николая внутри всё похолодело пуще уличного градусника. Отдел обработки мебели под Воркутой был местом легендарным и жутким. Там вещи не просто чинили — их переделывали до неузнаваемости: шкафы превращали в будки для сторожевых чаек, а стулья обучали ходить строем. Если диван попадет в руки местных мастеров, золото Агафьи Тихоновны либо станет частью обшивки, либо его просто пустят на переплавку вместе с пружинами.

— Под Воркуту... — пробормотал Николай, натягивая ушанку так низко, что мир превратился в узкую щель. — Там же волки матерщинники и снег со вкусом железа.

Он выскочил из подъезда. Путь предстоял неблизкий — туда, где город заканчивается и начинается территория, которую даже на картах помечают надписью: «Здесь редактируют реальность без наркоза».