Ноль пропущенных (гет)

Она прошлась по квартире. Как по кругам ада, только без Вергилия.

С кухни в комнату. Из комнаты в коридор. Из коридора на кухню.

Три круга. Как лошадь на ипподроме, только без жокея и без призовых. И без надежды на первый приз. На четвёртом круге лошадь обычно ведут на живодёрню. Света подумала об этом и решила, что четвёртый круг — отменяется. Пока.

Телефон лежал на столе. Чёрный. Тихий. Гладкий, как змея, которая укусит, если его взять в руки. Она знала, что через минуту всё равно возьмёт его.

— Не возьму, — сказала вслух.

Через минуту взяла.

Ноль сообщений. «Был в сети только что» — эта фраза вышибает слёзы быстрее, чем лук.

Её палец замер над экраном. Сам потянулся — открыть чат, написать что-нибудь. Что угодно. Смайлик. Вопросительный знак. «Привет, я забыла у тебя заколку» — хотя никакой заколки она не забывала. Она вообще не носит заколки. Она вообще много чего не носит — например, чувство собственного достоинства в последнее время.

Она нажала на чат с Максимом. Написала «Привет». Стерла. «Как дела?» Стерла. «Ты чего молчишь?» Стерла. «Я не сплю, если что» — стерла, потому что это звучит как «я полная идиотка, у которой нет жизни кроме тебя». «Может, встретимся?» Стерла, потому что это уже не гордость, это клиника. Клиника имени Светланы, отделение «Хроническая зависимость от трёх секунд».

Положила телефон. Экран погас. Света осталась сидеть, глядя в чёрное стекло, в котором отражалась она сама — растрёпанная, опухшая, с красными глазами.

— Привет, красавица, — сказала она отражению. — Ты чего такая? Осунувшаяся. Опять.

Встала. Села. Открыла холодильник. Закрыла. Открыла снова.

На дверце висели магниты. Один — кривой, с Алисиным рисунком трёхлетней давности: несуществующее животное с тремя глазами и одной улыбкой. Подпись детским почерком: «Маме это самая любимая животная». С ошибками, но от души. Второй — из Ростова, с надписью «Я люблю этот город». Света привезла его из поездки с Олегом, строителем, который потом пропал на две недели, а объявился с «завязалось на объекте». Магнит остался. Олега не было уже два года.

Света сняла ростовский магнит. Подержала в руке. Тяжёленький. Симпатичный. Ни в чём не виноватый. Хотела выбросить. Размахнулась над мусорным ведром.

Не выбросила. Повесила обратно.

Потому что магнит не виноват. А на Олега плевать. Даже неинтересно, как там у него — объекты, наверное, до сих пор завязываются и развязываются. Как шнурки у первоклассника.

Достала бутылку вина. Посмотрела на этикетку. «Цена: 399 рублей. Было: 799». Света мысленно поблагодарила магазин за честность: «Было дорого, стало дёшево и кисло».

Налила половину стакана. Вино было цвета «разочарование ранних родов» — мутное, кислое, с оттенком «а зачем я это начала». Выпила залпом, как компот в детстве — чтобы скорее, чтобы не чувствовать вкуса. Вкус — как надежда на скидку: казалось, что выгодно, а по факту — всё равно переплатила. Подавилась. Закашлялась до слёз. Вытерла подбородок рукавом.

— Красиво, Света, — сказала себе в пустоту. — Мисс Элегантность, блин. Кейт Хадсон, мать вашу.

Налила ещё. Теперь четверть. Отпила маленькими глотками. Вино было кислым, дешёвым, купленным в среду по акции — «Две бутылки по цене одной». Она взяла две. Одну уже выпила в четверг. Одну — сегодня.

— Значит, не зря акция была, — сказала Света пустой бутылке. — Спасибо, маркетинг.

Поставила стакан на стол. Включила музыку на телефоне. Не выбирала — ткнула пальцем в плейлист, от нечего делать, от тоски, от желания заполнить тишину хоть чем-то.

Попалось то, что она слушала в шестнадцать лет. Громкое, девичье — «Девушка по городу шагает босиком…».

Света хотела выключить. Нажала на крестик, промахнулась. Песня заиграла громче.

Света замерла посреди кухни. В старой растянутой футболке, в домашних штанах с дырой на коленке — аккурат там, где она всегда врезалась во что-нибудь, в носках, которые когда-то были белыми, а теперь стали цветом «стиральный порошок номер три».

— Плевать, — сказала она вслух.

И начала танцевать.

Сначала просто покачивалась под ритм. Потом — закрыла глаза. Потом — подняла руки вверх, как в двадцать лет, когда казалось, что любой танец может закончиться поцелуем, а любой поцелуй — любовью. Бесконечной и настоящей.

Сейчас никто не смотрел. И это было самое странное и самое важное.

Она открыла глаза — и правда, никто.

— Ты похожа на фламинго в зоне прилёта международного аэропорта Шереметьево, — сказала она себе, выделывая па-де-труа с табуреткой. — У фламинго, блин, грация, а у тебя — сколиоз и вера в лучшее.

Она крутанулась, задела копчиком край стола, взвизгнула, но не остановилась. Шевелила бёдрами не в такт — ритм давно потерялся. Махала руками, как мельница — с соседнего этажа, наверное, подумали, что у неё приступ эпилепсии или она вызывает духов. Потому что ёжик в балетной пачке — это, конечно, смешно. Но если ёжик танцует для себя, он имеет право на три минуты полного идиотизма без мужских комментариев про «тебе надо в спортзал».

В какой-то момент зацепилась носком за ножку стола, еле удержалась, схватилась за спинку стула, засмеялась — громко.

— Светка, ты идиотка! — сказала она вслух. Она засмеялась, потом икнула. Икнула от вина, от слёз, от того, что икота — это единственное, что сейчас происходит в её жизни без её участия.

И продолжила танцевать.

Потому что никто не видел. Потому что можно было быть смешной. Потому что танцевать под эту песню в шестнадцать она умела — тогда у неё была красная юбка, туфли на шпильке и вера, что всё получится. Что кто-то придёт и скажет: «Я тебя искал. Я тебя нашёл. Ты — моя».

Сейчас у неё была дырка на коленке, вино за 399 рублей и список из двадцати одного мужчины, которые не остались. Которые ушли. Которые сказали «ты классная, но…» или не сказали ничего — просто исчезли, как ростовский магнит, только без магнита. Магнит хотя бы висел на холодильнике и не обещал позвонить.

Она танцевала и одновременно плакала. По лицу текли слёзы, и она вытирала их тыльной стороной ладони, продолжая двигаться. Нелепо. Честно. Одиноко. Свободно.

Песня кончилась. Света села на табуретку, тяжело дыша, с мокрым лицом, с выбившимися из пучка волосами. Поправила волосы. Сидела и слушала, как в колонках сменяется трек. Какой-то медляк. Не её.

В квартире стало тихо. Часы на стене тикали. Секундная стрелка — нервная такая, вся в движении, как Света.

Она ведь никогда не танцевала при мужчинах по-настоящему. Всегда старалась быть сексуальной. Красивой, пластичной. Она следила за своим телом — «не смейся слишком громко, не открывай рот широко, не маши руками, ты же не мельница». Она контролировала каждое своё движение — нужно понравиться ему, чтобы он выбрал её, а потом остался, а не ушёл, как тот, прошлый, и тот, что до него, и тот…

А сейчас — просто двигалась. Как умела. Нелепо, по-дурацки, раскидывала руки, как мельница, задела ножку стола, чуть не упала, смеялась сквозь слёзы.

И никто не сбежал. Потому что никто не видел. Только она.

И это было странное облегчение: оказывается, можно двигаться не для кого-то. Можно просто — для себя.

— Я привыкла бояться, — сказала она в пустоту. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем она ожидала. — Я умею бояться. Я профи по «бояться». Мне дадут чёрный пояс по «а вдруг он не позвонит». По «а вдруг я ему не нравлюсь». По «а вдруг я сделала что-то не так». Где моя медаль, интересно? И где моя скидка на следующую бутылку вина за страдания? Хотя бы такую акцию.

Она взяла телефон. Зашла в заметки.

Там был список.