Сдвиг (джен)

У Фортескью было шумно. Конечно, не так шумно, как в самой Диагон-аллее, где конец августа превращал обычную покупку учебников в подобие стихийного бедствия с котлами, совами и родителями, пытающимися одновременно читать список, считать деньги и не потерять детей. Но всё равно шумно. Ложечки звякали о стеклянные креманки. Совы за окном перекликались так, будто обсуждали качество обслуживания. За соседним столиком первокурсник очень серьёзно объяснял отцу, почему ему совершенно необходима жаба, хотя в списке в этом году её не было.

Папа рассказывал Гарри о пациенте, который пришёл лечить зуб и попытался расплатиться мёдом.

— Не банкой мёда, — уточнял папа, подняв палец. — Это было бы понятно. Он принёс соты в коробке из-под обуви. И выглядел так, будто это мы странные.

Гарри слушал с тем особенным выражением, которое появлялось у него рядом с нормальными взрослыми: он вроде бы понимал, что шутка, но всё ещё проверял, не будет ли за смех наказания.

— И вы взяли? — спросил он.

— Разумеется, нет, — сказала мама.

Папа кашлянул. Мама посмотрела на него.

— Один кусочек, — признался папа. — Исключительно в исследовательских целях.

— В стоматологической клинике.

— Именно там особенно важно понимать врага.

Гарри улыбнулся. Осторожно, но по-настоящему.

Гермиона держала чашку чая обеими руками и почти не слушала.

Чай был слишком сладкий. То ли она положила слишком много сахара, то ли просто всё во рту казалось не таким, каким должно было быть. На столе перед ней стояла маленькая тарелка с недоеденным мороженым, уже начинавшим таять по краям. В сумке у ног лежал маховик, завёрнутый в носовой платок. Рядом с ним — журнал. Копии страницы. Блокнот. И листок.

Тот самый листок.

Единственное, что было с ней.

Гермиона не смотрела в сумку. Не надо было смотреть, чтобы знать, где что лежит.

Мама периодически смотрела на неё. Так, чтобы папа не заметил и не начал помогать шутками, что обычно только усложняло ситуацию. Каждый раз, когда Гермиона поднимала глаза, мама почти успевала отвести взгляд.

Это было хуже прямых вопросов. Гарри тоже видел. Он сидел рядом, ел мороженое маленькими ложками и делал вид, что его очень интересует история про соты. Но плечо у него было напряжено, и иногда он смотрел на Гермиону слишком быстро, как будто боялся, что она исчезнет между двумя взглядами.

— Гермиона, — сказала мама наконец.

Папа замолчал на полуслове.

Гермиона подняла глаза.

— Да?

— Не хочешь пройтись?

— Нет. То есть… нет, спасибо.

Мама чуть кивнула.

— Тогда, может быть, скажешь, что происходит?

Папа медленно поставил ложку. Гарри посмотрел в сторону, давая ей возможность сделать вид, что вопрос был не ему слышен. Гермиона почувствовала, как в горле становится тесно.

Она могла сказать: ничего. Могла сказать: устала, школа, учебники, Рон, Гарри, слишком много людей в Аллее, плохо спала.

Все варианты были правдой, но один не был ответом.

— Это из-за одной школьной вещи, — сказала она.

Папа нахмурился.

— Вещи?

Мама не перебила. Не спросила сразу “какой вещи”. Просто ждала.

Гермиона посмотрела на свои руки. Пальцы сжимали чашку так крепко, что костяшки побелели.

— Мне выдали её на третий курс. Чтобы я могла посещать все занятия.

Папа открыл рот. Мама очень тихо сказала:

— Это та вещь, о которой ты не рассказывала?

Гермиона кивнула.

— Она опасная?

— В неумелых руках — да.

Ответ получился как из учебника — такая правда, у которой были аккуратно подрезаны края.

Мама не изменилась в лице, но стала неподвижнее.

— А в твоих?

Гермиона не сразу ответила. Мама была ужасна именно этим: умела задать вопрос так, что спрятаться в правильную формулировку становилось невозможно.

— Я думала, что в моих — нет, — сказала Гермиона.

Папа медленно поставил чашку. Гарри перестал делать вид, что не слушает.

— Я пользовалась ею для учёбы, — продолжила Гермиона. — Почти весь год. По правилам. Под ответственность профессора Макгонагалл. Это было разрешено.

Она услышала, как быстро заговорила, и заставила себя остановиться. Мама ждала.

— Но я слишком много занималась, — сказала Гермиона уже тише. — Слишком долго. И, наверное, начала думать о ней неправильно.

— Неправильно — это как? — спросила мама.

Гермиона посмотрела на чашку. На чай. На свои пальцы.

— Как о способе справиться. Не с учёбой даже. Вообще.

Папа ничего не сказал. И хорошо, что не сказал. Потому что папа умел шутить из лучших побуждений, а если бы он пошутил сейчас, Гермиона, возможно, разбилась бы об эту шутку.

— Она вызывает привыкание? — спросила мама.

Гермиона вздрогнула.

— Не физически. Не как… — Она запнулась. — Не так. Просто когда знаешь, что у тебя есть способ сделать невозможное чуть более возможным, очень трудно перестать о нём думать.

Мама очень тихо поставила чашку на блюдце.

— Эта вещь сейчас с тобой?

Гермиона кивнула.

— В сумке.

— Ты можешь отдать её учителю?

— Да. Профессору Макгонагалл.

— Сегодня?

Гермиона хотела сказать: “Первого сентября”.

Формально так и было договорено. Осталось совсем немного. Полтора дня. Можно было просто подождать. Можно было не устраивать сцену в кафе и не пугать родителей. Можно было не признавать, что она не справилась.

— Да, — сказала Гермиона. — Сегодня.

Мама посмотрела на неё так, будто услышала не только слово, но и всё, что стояло за ним.

— Тогда, по-моему, надо сделать это сейчас.

Просто. Совершенно просто. Никаких длинных объяснений, никакой магии, никаких листков, журналов, страниц, ваз, трещин, копий. Мама ничего этого не знала, и всё равно сказала единственную фразу, которую надо было сказать.

Гермиона почувствовала одновременно облегчение и стыд. Облегчение — потому что кто-то взрослый наконец произнёс это за неё. Стыд — потому что она могла произнести это сама. Должна была, но не смогла, испугалась, как трусиха.

— Да, — сказала она. — Я напишу профессору сейчас.

Мама потянулась через стол и накрыла её руку своей.

Папа прочистил горло.

— Тебя проводить?

— Я схожу, — сказал Гарри.

Папа посмотрел на него. Потом на Гермиону.

— Хорошо.

И это тоже было странно. Папа не знал почти ничего. Но посмотрел на Гарри и почему-то решил, что этот худой взъерошенный мальчик может идти рядом с его дочерью туда, куда взрослые не могут.

Письмо получилось слишком коротким для того, что она пыталась в него вложить. Через камин было бы быстрее, но камин требовал говорить. Письмо позволяло сформулировать, свернуть, запечатать и отправить — почти как нормальное решение нормальной проблемы.

Магический почтовый пункт в Диагон-аллее был тесным и пах перьями и пылью. На стене висело объявление: Не отправлять кусачие свёртки без двойной обвязки. Ответственность за пальцы сотрудников несёт отправитель.

Она положила пергамент на стойку.

Уважаемая профессор Макгонагалл,

Я больше не могу безопасно хранить маховик времени до первого сентября. Я нахожусь в кафе Фортескью с родителями. Прошу Вас забрать его как можно скорее.

Гермиона остановилась. Потом добавила:

Я не пользовалась им после последней записи об использовании в журнале.

Это было важно.

Гермиона Грейнджер.

Она перечитала письмо. Слишком сухо и слишком мало. Похоже на записку о забытом учебнике. Перо зависло над пергаментом.

Она хотела добавить: Я боюсь.

Но уже написала это другими словами. Она свернула письмо.

— Нормально? — спросил Гарри.

— Нет.

— Отправишь?

— Да.

Сова была маленькая, круглая и сердитая. Она посмотрела на письмо так, будто заранее знала, что человеческие дела редко стоят хорошего полёта, но выбора у неё нет. Гермиона привязала пергамент.

— Профессору Макгонагалл. Хогвартс. Срочно.

Сова ущипнула её за палец — скорее воспитательно, чем больно — и улетела.

Гермиона смотрела ей вслед, пока та не пропала между крышами.

— Что теперь? — спросил Гарри.

— Ждать.

— Ненавижу ждать.

— Я тоже.

Он посмотрел на неё.

— Ты же ждёшь лучше всех. С расписанием.

— Это не ожидание. Это планирование.

— А сейчас?

Гермиона поправила ремень сумки. Маховик лежал внизу, завёрнутый в платок. Час всё ещё был там. Любой час. Нужно было только выйти в переулок, повернуть, переждать, вернуться чуть спокойнее. Не менять события. Не вмешиваться. Просто пауза. Она уже так делала. И именно поэтому нельзя.

— Сейчас я жду, — сказала она.

Гарри кивнул.

— Тогда пошли ждать туда, где есть мороженое.

Ответ пришёл через двадцать семь минут.

Гермиона знала, потому что всё это время смотрела на часы над входом в кафе.

Сова была большая, серая, школьная. Не такая, как на почтовом пункте. Эта выглядела так, будто ей доверяют серьёзные поручения и она этим недовольна. Записка была от Макгонагалл.

Мисс Грейнджер,

Оставайтесь у Фортескью. Я буду через пятнадцать минут. Артефакт держите при себе. Не используйте.

М. Макгонагалл.

Гермиона прочитала последнюю фразу три раза.

Не используйте.

Профессор Макгонагалл не знала, насколько точной оказалась.

Мама прочитала записку молча. Папа тоже, хотя по лицу было видно, что слов “артефакт” и “не используйте” для его спокойствия оказалось достаточно мало.

— Она придёт сюда? — спросил он.

Гермиона не нашла в себе сил ответить и просто кивнула.

Потом повернулся к Гарри:

— Так вот, насчёт мёда…

— Папа, — сказала Гермиона.

— Что? Мы ждём. Я поддерживаю беседу.

Мама вдруг тихо рассмеялась. Гермиона улыбнулась.

В ожидании было что-то мучительно обыденное. За соседним столиком первокурсник всё-таки получил жабу или, возможно, временную победу в переговорах. Витрина Фортескью блестела цветными полосами мороженого. Кто-то за окном уронил котёл. Из Аллеи донёсся чей-то крик: “Я же сказал, не открывай это здесь!” А Гермиона сидела с сумкой у ног и боялась собственных рук.

Она положила их на стол.

Потом под стол.

Потом снова на стол.

Мама заметила, но ничего не сказала. Гарри сидел рядом. Очень близко, но не вплотную. Он не держал её за руку, не говорил “всё будет хорошо”, не пытался казаться увереннее, чем был. Просто был там. И это помогало сильнее, чем должно было.

Профессор Макгонагалл вошла в кафе ровно через тринадцать минут.

Гермиона почему-то отметила это с болезненным удовлетворением.

Профессор была в дорожной мантии и строгой шляпе. Она сразу увидела Гермиону. Потом Гарри. Потом родителей.

Короткая пауза.

— Мисс Грейнджер. Мистер Поттер.

— Профессор, — сказала Гермиона и встала слишком быстро.

Стул заскрипел. Мама тоже поднялась.

— Профессор Макгонагалл?

— Да. Минерва Макгонагалл. Заместитель директора Хогвартса. Мы встречались несколько лет назад.

Она говорила с родителями вежливо, но без привычной школьной холодности. Гермиона вдруг поняла, что профессор умеет разговаривать с родителями иначе, чем с учениками, и это почему-то показалось несправедливым.

— Мистер и миссис Грейнджер, я прошу прощения за срочность. Мне необходимо поговорить с вашей дочерью несколько минут наедине и забрать школьный артефакт, который был выдан ей на время учебного года.

Папа хотел что-то спросить. Мама коснулась его локтя.

— Конечно, — сказала она. — Мы подождём здесь.

Макгонагалл кивнула.

— Благодарю.

Она посмотрела на Гарри.

— Мистер Поттер, это касается мисс Грейнджер.

Гарри не двинулся. Гермиона сказала:

— Он знает достаточно.

Профессор посмотрела на неё поверх очков. Гермиона вдруг подумала, что ещё вчера этот взгляд заставил бы её отступить, извиниться и согласиться, что Гарри, конечно, не должен. Сегодня она была слишком усталой.

— Пожалуйста, — добавила она.

Макгонагалл помолчала.

— Хорошо. Но говорить будете вы, мисс Грейнджер.

Они отошли к маленькому столику у боковой стены, за витриной с мороженым. Просто угол, где шум становился глуше. За стеклом лежали ровные цветные слои: клубничное, лимонное, фисташковое, шоколадное. Гермиона села спиной к ним.

Макгонагалл не стала садиться.

— Артефакт.

Гермиона открыла сумку.

Пальцы сначала наткнулись на журнал. Потом на копии. Потом на сложенный листок. Она замерла. Вот он.

Единственное, что было с ней.

Можно было достать. Положить на стол. Сказать: посмотрите, профессор, я написала это до поворота; журнал остался здесь, а листок был со мной; я знаю, что это не доказательство, но это всё, что у меня есть.

Макгонагалл посмотрела бы на листок. Прочитала бы. Увидела бы аккуратный почерк, слишком ровные строки и слова про “Осложнений нет”.

Потом подняла бы глаза и спросила бы очень осторожно, очень мягко:

— Мисс Грейнджер, сколько вы спали этой ночью?

Гермиона не достала листок. Она достала носовой платок с маховиком.

Ткань зацепилась за цепочку. Гермиона потянула слишком резко, цепочка звякнула, и этот звук почему-то оказался хуже крика.

Маховик лёг ей на ладонь. Маленький. Золотой. Красивый.

Макгонагалл достала узкую шкатулку из тёмного дерева. На крышке была серебряная застёжка, простая и очень надёжная на вид.

— Сюда.

Гермиона не сразу смогла отпустить цепочку.

— Мисс Грейнджер?

— Я не должна им пользоваться, — сказала Гермиона.

— Именно поэтому я здесь.

— Не только поэтому.

Макгонагалл чуть нахмурилась. Гермиона смотрела на маховик. На профессора смотреть было сложнее.

— Сначала это было расписание. Я знала правила. Где меня не должно быть. Что уже случилось. Что нельзя менять. Это было ужасно, но понятно.

Она сжала цепочку.

— А летом я начала пользоваться им не так.

Гарри стоял рядом и молчал. Макгонагалл сказала:

— Продолжайте.

— Я не пыталась менять случившееся, — быстро сказала Гермиона. — Правда. Я знала, что нельзя. Но я использовала его, чтобы взять паузу. Чтобы успокоиться. Чтобы не сорваться. Чтобы быть нормальной до того, как кто-нибудь заметит, что я не нормальная.

Сказать это вслух оказалось почти физически больно. Макгонагалл не перебила.

— Это как… — Гермиона стиснула зубы. Слово было неприятное, но другого не находилось. — Как наркотик. Не потому, что приятно. Не приятно. Просто каждый раз кажется, что без него сейчас не справишься. А потом справляешься, и становится ещё хуже, потому что теперь знаешь: можно было взять час. Можно было уйти. Можно было вернуться спокойнее.

Макгонагалл очень медленно закрыла шкатулку пальцами, хотя маховик ещё не был внутри.

— Вы говорили об этом кому-нибудь?

— Гарри.

Профессор посмотрела на Гарри.

— Частично, — сказал он.

Гермиона покачала головой.

— Достаточно.

— Родителям?

— Нет.

— Почему?

Ответ вышел сразу.

— Потому что они забрали бы его у меня.

Вот. Глупо. Стыдно. Зато честно.

Макгонагалл помолчала.

— Это, мисс Грейнджер, самый разумный довод, который я сегодня услышала.

Гермиона захотела рассмеяться. Не получилось.

— Я боюсь за свой рассудок, профессор.

Вот теперь лицо Макгонагалл изменилось. Просто в один момент всё в ней стало собраннее.

— Поэтому вы написали мне.

— Да.

— И больше не пользовались?

— Нет.

— С какого момента?

— С двадцать первого августа.

Макгонагалл кивнула.

— Тогда положите маховик в шкатулку.

Гермиона посмотрела на песочные часы в оправе.

Ещё один раз.

Мысль была маленькая, жалкая и такая привычная, что от неё стало холодно. Один оборот. Один час. Только чтобы не стоять здесь с этим словом — наркотик — всё ещё висящим в воздухе.

Она положила маховик в шкатулку. Пальцы отпустили цепочку. Макгонагалл закрыла крышку.

Щёлк.

Звук был маленький. Окончательный.

— Журнал, — сказала профессор.

Гермиона отдала журнал.

Листок остался в сумке.

Макгонагалл положила журнал рядом со шкатулкой.

— Я передам артефакт в Отдел тайн лично. Вы больше не будете пользоваться хроноворотами. Желательно — никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже если вам покажется, что возникла крайняя необходимость.

— Да, профессор.

— Я также поговорю с вашими родителями и сообщу профессору Дамблдору.

— Профессор…

— Это не обсуждается.

Гермиона замолчала. Спорить стало бессмысленно. Макгонагалл взяла шкатулку и журнал.

— Вы правильно сделали, что написали мне, мисс Грейнджер.

Спасибо прозвучало бы хуже. Это — почти нормально.

Гермиона кивнула. Профессор посмотрела на Гарри.

— Мистер Поттер, я надеюсь, вы понимаете, что услышанное здесь не должно становиться предметом обсуждения.

— Да, профессор.

— Хорошо.

Они вернулись к столику. Мама сразу подняла глаза. Папа тоже.

Макгонагалл вздохнула и села. Гермиона не ожидала, что она сядет.

Но профессор села, положила шкатулку и журнал рядом с собой, сложила руки на столе и посмотрела на родителей.

— Мистер и миссис Грейнджер, я должна принести вам извинения.

Папа моргнул. Мама не сказала ничего.

— В прошлом учебном году вашей дочери, с согласия руководства школы и с разрешения Министерства, был выдан редкий магический артефакт, позволявший ей посещать занятия, которые иначе совпадали бы по времени.

Папа медленно повернулся к Гермионе.

— То есть твоё расписание действительно было физически невозможным.

Гермиона опустила глаза.

— Да.

— А мы думали, это фигура речи.

Мама положила руку ему на запястье.

Макгонагалл продолжила:

— Решение было принято из лучших побуждений. Тем не менее нагрузка оказалась чрезмерной. Я должна была прекратить это раньше.

Гермиона смотрела в стол. Вот это было почти невыносимо. Не потому, что Макгонагалл была неправа. Как раз потому, что была права и говорила это родителям.

— Артефакт возвращён, — сказала профессор. — Дальнейшее использование исключено. Я не ожидаю долговременных последствий для здоровья мисс Грейнджер, но ей необходим отдых и нормальный режим. Без дополнительных занятий сверх школьной программы. Без попыток наверстать всё за последние два дня каникул.

Папа коротко рассмеялся. Неловко.

— Вы её плохо знаете.

— Напротив, — сказала Макгонагалл. — Именно поэтому говорю.

Мама посмотрела на Гермиону.

— Мы проследим.

Гермиона почувствовала странную смесь облегчения и ужаса.

Проследим.

Слово было ужасное и оттого прекрасное.

Макгонагалл поднялась.

— Я ещё раз прошу прощения. Если у вас возникнут вопросы, вы можете написать мне напрямую.

Папа встал тоже.

— Спасибо, профессор.

Он сказал это осторожно, так, как говорят хирургу после операции, когда ещё не знаешь, всё ли прошло хорошо, но понимаешь, что он хотя бы не убежал из операционной.

Макгонагалл кивнула. Гермиона тоже поднялась. На секунду ей показалось, что профессор скажет что-то ещё. Строгое. Или мягкое. Или такое, что станет хуже.

Но Макгонагалл только посмотрела на неё поверх очков.

— До первого сентября, мисс Грейнджер.

— До первого сентября, профессор.

Профессор ушла.

Шкатулка ушла с ней.

Журнал тоже.

Гермиона осталась.

Сумка стала легче.

Листок в ней — почему-то тяжелее.

Несколько минут все молчали.

Потом папа сказал:

— Ну.

Мама закрыла глаза на секунду.

— Только не начинай с “ну”.

— Я не начинал. Я завершал сложный мыслительный процесс.

Гарри вдруг кашлянул, почти подавившись мороженым.

Гермиона посмотрела на него. Он пытался не смеяться.

Это было настолько неожиданно, что она сама почти улыбнулась.

Мама покачала головой.

— Гермиона.

— Да?

— Сегодня вечером никаких учебников.

— Мам…

— Никаких. Учебников.

Папа поднял руку.

— Я готов поддержать это решение как представитель науки.

— Ты стоматолог.

— Именно. Я ежедневно вижу, что бывает с людьми, которые слишком сильно стискивают зубы.

Гермиона всё-таки улыбнулась.

Улыбка вышла маленькая, усталая, но настоящая.

Гарри доел мороженое.

— Ты отдала, — сказал он тихо, когда родители отвлеклись на подошедшего официанта.

— Да.

— И?

Гермиона посмотрела на свою сумку.

— Ничего.

— Это хорошо?

Она не знала.

Ничего не исчезло. Ничего не появилось. Никто не закричал. Профессор Макгонагалл просто ушла с маховиком и журналом. Самое страшное в мире иногда помещалось в деревянную шкатулку и уходило по Диагон-аллее под мышкой у заместителя директора.

— Наверное, — сказала Гермиона.

Гарри кивнул.

— “Наверное” — лучше, чем ничего.

Она не стала спорить.

Уизли появились минут через десять.

Как всегда, сначала их стало слышно, а потом видно.

Миссис Уизли шла впереди со списком покупок и выражением лица, которое обещало списку суровые последствия, если тот вздумает удлиниться. Джинни несла маленький пакет и старалась смотреть куда угодно, только не на Гарри, что получалось плохо. Перси выглядел оскорблённым самой идеей семейной закупки. Фред и Джордж шли чуть позади и одинаково невинно улыбались, а это, как Гермиона уже знала, было хуже любой угрозы.

Рон увидел её и остановился.

— Ты нормально?

— Не совсем, — сказала Гермиона.

— А.

Он почесал нос.

— Я не хотел сказать, что ты…

— Я знаю.

— Правда не хотел.

— Знаю.

— Просто это всё звучало…

— Плохо, — подсказала Гермиона.

Рон с облегчением кивнул.

— Да. Плохо.

— Я знаю.

Он переминался с ноги на ногу. За его спиной близнецы уже успели что-то показать Джинни, та прыснула и тут же спрятала лицо за пакетом.

— Я тоже не должна была так уходить, — сказала Гермиона.

Рон моргнул.

— Так ты не злишься?

— Злюсь.

— А.

— Но не только.

Он подумал.

— Это лучше или хуже?

— Не знаю.

— Ладно.

И вот так они помирились. Просто стояли рядом у столика Фортескью, пока вокруг шумела Диагон-аллея, и оба не знали, куда деть руки.

Гермиона вдруг вспомнила о конверте.

Он лежал в сумке между справочником и копиями. Открытка для Рона. Акула в чашке. Глупая, злая, смешная. Она достала его.

— Я купила тебе кое-что.

Рон моргнул.

— Мне?

— Да.

— Почему?

— Потому что увидела и подумала, что тебе понравится.

— Это подозрительно.

— Рон.

— Ладно.

Он взял конверт, вскрыл его пальцем и вытащил открытку.

Фыркнул.

— Круто. Спасибо.

— Покажи! — Джинни тут же заглянула ему через плечо.

Фред и Джордж возникли рядом так быстро, будто их призвали словом “круто”.

— О, отличный осьминог, — сказал Фред.

— Очень образовательный, — сказал Джордж. — Магловский чай явно недооценён.

Гермиона подняла глаза.

— Что?

Рон прижал открытку к груди, подозрительно глядя на близнецов.

— Только не думайте такое провернуть в школе!

— Поздно, — сказал Фред.

— Теоретическая часть уже началась, — сказал Джордж.

— Рональд! Фред! Джордж! — позвала миссис Уизли от выхода. — Мы опаздываем!

Рон быстро сунул открытку обратно в конверт и спрятал в сумку.

— Спасибо, — сказал он Гермионе ещё раз, уже на ходу. — Правда классная.

— Пожалуйста, — сказала она.

Она видела только край рисунка.

Белую чашку.

Немного пара.

Угол стола.

Больше ничего.

Уизли унесло дальше по Аллее шумной рыжей волной.

Гарри посмотрел на Гермиону.

— Что?

Она покачала головой.

— Ничего. Всё хорошо.

В кафе у Фортескью мама поднялась, увидев её лицо, и Гермиона вдруг очень захотела домой.

В какой бы смысл этого слова ещё можно было верить.

Она подошла к родителям. Папа взял пакеты с книгами. Мама поправила ремешок Гермиониной сумки, как делала, когда Гермиона была маленькой и собиралась в школу с ранцем, который казался больше неё самой. Гермиона не отстранилась. Гарри стоял рядом, худой, взъерошенный и молчаливый.

— До поезда? — спросил он.

— До поезда, — сказала Гермиона.

Они вышли из кафе.

Диагон-аллея шумела, сияла витринами, пахла пергаментом, специями, совами и жареным сахаром. Люди спешили за учебниками, мантиями, котлами, последними покупками перед школой. Всё было на своих местах.

Или достаточно близко.

Гермиона шла между родителями и думала о пустоте в сумке, о листке, который всё ещё лежал внутри, и об открытке, которую она не успела увидеть.

У входа в “Дырявый котёл” папа придержал дверь.

Мама коснулась плеча Гермионы.

— Домой?

Гермиона посмотрела назад.

На Аллею.

На людей.

На место, где за поворотом исчезла профессор Макгонагалл со шкатулкой.

На шумную рыжую точку семьи Уизли вдали.

Потом кивнула.

— Домой.