Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Следующую неделю Драко ночевал дома. Это было маленькой, почти незаметной победой — настолько крошечной, что Гермиона даже не осмеливалась радоваться ей в полную силу, боясь спугнуть удачу. Он не ушёл в поместье в ту ночь, хотя его пальцы уже сжимали каминную полку, а плечи были напряжены так, словно он готовился аппарировать прямо сейчас, немедленно, не дожидаясь ни слов, ни объяснений. Но он остался. Просто остался — и это само по себе было больше, чем она заслуживала.

Они разговаривали. Это тоже было своего рода прогрессом — хрупким, осторожным, точно первые шаги по тонкому весеннему льду. Но разговоры эти были странными, пустыми, какими-то неестественно правильными. О бытовых мелочах: не забыла ли она оплатить счета за квартиру, что сегодня на ужин, как прошёл её день в отделе. О работе: он спрашивал её мнение по какому-то проекту, она интересовалась его делами в попечительском совете больницы Святого Мунго, куда он входил последние два года. Слова скользили по поверхности, как плоские камешки, пущенные по воде, — не проникая вглубь, не задевая главного, не касаясь той зияющей, кровоточащей трещины, что пролегла между ними. Они говорили обо всём — и ни о чём.

Вечерами Драко садился на диван — тот самый, большой, обитый тёмно-серым бархатом, который они выбирали вместе три года назад, смеясь над нелепыми образцами в мебельном каталоге, — и раскрывал книгу. Какую-то толстую, в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке. Он сидел в пол-оборота к ней, и это «в пол-оборота» ранило её больше, чем она готова была признать. Его профиль — острый, точеный, подсвеченный мягким светом торшера, — был бесстрастен и холоден, словно вырезанный из мрамора. Он читал, перелистывал страницы, иногда хмурился, иногда едва заметно двигал бровями, но на неё не смотрел. Ни разу. Ни одного взгляда, брошенного в её сторону. Ни одного случайного, мимолётного касания, когда он переворачивал страницу.

А Гермиона сидела рядом. Каждый вечер, неизменно, словно по расписанию, она опускалась на другой конец дивана, поджимала под себя ноги, обнимала колени руками и ждала. Просто ждала. Когда он перестанет дуться. Когда он наконец посмотрит на неё — по-настоящему, не сквозь, не мимо, не в пространство, а прямо в глаза. Когда он скажет что-то, что разрушит эту ледяную стену между ними. Когда всё снова станет так, как было раньше — до этой проклятой вечеринки, до проклятого платья, до проклятого кольца, снятого с пальца.

Ближе к концу недели, в пятницу вечером, когда за окнами лондонской квартиры сгустились осенние сумерки, а дождь уныло барабанил по стеклу, случилось то, что заставило её сердце пропустить удар. Они сидели на диване, как обычно, — он со своей книгой, она с каким-то министерским отчётом, который безуспешно пыталась читать последние полчаса. И вдруг — без предупреждения, без единого слова — Драко медленно, почти нерешительно, совсем не похоже на самого себя, опустил голову и лёг на её колени.

Гермиона застыла. Её дыхание перехватило, а пальцы, державшие пергамент, побелели. Он лежал на её коленях — тяжёлый, тёплый, реальный, — и продолжал читать книгу так, словно ничего не случилось. Словно это было обычным делом — прийти и лечь на колени к женщине, которую он всю неделю наказывал ледяным молчанием. Словно это было в порядке вещей — вот так, без слов, без объяснений, без просьб о прощении, просто устроиться на ней, как устраиваются на подушке.

Она вздрогнула — всем телом, каждой клеточкой, — и несколько долгих, мучительных секунд не знала, что ей делать. Боялась пошевелиться. Боялась дышать. А потом её пальцы — самые кончики, дрожащие и неуверенные, — сами собой потянулись к нему. Она осторожно, почти благоговейно коснулась его плеча. Провела по ткани рубашки — дорогой, прохладной, чуть смятой. Кончиками пальцев ощутила тепло его тела под тканью, твёрдость мышц, знакомый, родной изгиб плеча. Затем, осмелев, поднялась выше — к шее, к линии подбородка, к скуле.

На секунду — всего на одну короткую, отрезвляющую секунду — в её голове мелькнула предательская мысль: «А можно ли мне это?» Она замерла, и пальцы её остановились на полпути, зависнув в воздухе. Но внутренний голос — тот самый, что всегда был её самым строгим критиком и самым верным советчиком, — рявкнул в ответ с такой неожиданной силой, что она едва не рассмеялась: «Ты идиотка, Гермиона. Конечно, можно. Это твой муж».

Твой муж. Эти слова всё ещё звучали в её голове чем-то чужим, непривычным, не до конца освоенным. Она поймала себя на мысли — горькой, отрезвляющей, — что мысленно вернулась в школьные годы. В те времена, когда сама идея прикосновения к Драко Малфою была невозможной. Немыслимой. Абсурдной. Тогда, в Хогвартсе, они существовали в параллельных вселенных — грязнокровка-всезнайка и чистокровный принц-насмешник, — и любое пересечение этих вселенных заканчивалось катастрофой. Спустя семь лет после войны, спустя пять лет их маггловского брака, спустя бесчисленные ночи, когда они засыпали в одной постели, она всё ещё иногда чувствовала себя так, будто недостойна даже касаться его. Не потому, что он давал ей повод так думать, — никогда, ни разу. А потому, что так думали многие вокруг. Весь этот мир, всё это магическое общество, все эти перешёптывания за спиной и косые взгляды в Министерстве. Они вложили в неё этот яд — медленно, капля за каплей, — и он до сих пор иногда отравлял ей кровь.

Но не он. Он никогда.

Она гладила его — медленно, осторожно, невесомо, — и смотрела на его лицо. На нём не было никаких изменений. Ни тени улыбки, ни намёка на расслабление, ни единого дрогнувшего мускула. Только глаза, всё так же прикованные к страницам книги, и ровное, спокойное дыхание. Но тело его — она чувствовала это кончиками пальцев, каждой клеточкой своей кожи — становилось менее напряжённым. Жёсткие мышцы плеч постепенно смягчались, растворялись под её прикосновениями, уступая место чему-то более мягкому, более податливому. Он не говорил ни слова. Не смотрел на неё. Но он принимал её ласку — и это было его ответом. Его немым, осторожным ответом.

Гермиона продолжала гладить его — по плечам, по шее, по линии челюсти, едва касаясь, — и вдруг поймала себя на мысли, которая заставила её замереть. Когда они стали отдаляться? В какой именно момент, в какой день, в какой час эта трещина начала разрастаться, превращаясь из крошечной, едва заметной царапины в зияющую пропасть? Она скользнула взглядом по дивану — по его тёмно-серому бархату, по подушкам, сбитым в углу, по пледу, небрежно свешивающемуся с подлокотника, — и её накрыло волной воспоминаний. Ярких, жарких, почти обжигающих. Все ночи — и не только ночи, — проведённые на этом диване. Их страсть, их неутолимый голод друг по другу, их бесконечные часы, когда они не могли оторваться друг от друга. Она вспомнила, как лежала на этом самом месте, запрокинув голову и впиваясь пальцами в подлокотник, и шептала — просила, умоляла — Мерлина, чтобы она не сгорела заживо от их страсти. Чтобы её сердце выдержало. Чтобы тело не предало её, не рассыпалось в прах от этой невозможной, нечеловеческой близости. А сегодня она думала совсем о другом. О том, как бы снова вернуть эту страсть. Как бы снова стать для него той женщиной — желанной, необходимой, единственной. Как бы снова увидеть в его глазах не холодную вежливость, а тот самый огонь, от которого у неё подкашивались колени.

Она понимала, что виноваты оба. Это не было односторонней виной — только её или только его. Они оба строили эту стену. Оба не говорили того, что нужно было сказать. Оба прятались за работой, за бытом, за привычкой, за этим вежливым, бесполым сосуществованием под одной крышей. Она понимала это разумом, но сердце — сердце кричало о другом. При мысли, что она может потерять его ещё дальше, ещё безнадёжнее, чем сейчас, ей становилось плохо. Физически, тошнотворно, до дрожи в коленях и холодного пота на ладонях.

— Драко, — тихонько, почти шёпотом, произнесла она, и голос её дрогнул, нарушая тишину гостиной.

Он не поднял головы, но пальцы его, державшие книгу, чуть заметно напряглись.

— Драко, я подумала... — она запнулась, набираясь смелости, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — может, нам сходить к психологу? К маггловскому?

Он оторвал глаза от книги. Медленно, очень медленно, словно не веря своим ушам, повернул голову и посмотрел на неё. Его бровь — та самая, надменная, малфоевская — поползла вверх.

— Гермиона, — произнёс он тоном, в котором смешались скепсис, изумление и тень насмешки, — ты сейчас шутишь? Ты точно хочешь идти к этому... психологу? И, что ещё более забавно, тащить туда меня? Меня, Драко Люциуса Малфоя, к маггловскому мозгоправу?

— Нам нужно разобраться в наших обидах, — сказала она тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда. — Мы не можем продолжать так, как сейчас. Мы не можем делать вид, что ничего не происходит. Мы...

— У меня нет обид на тебя, — перебил он, и голос его снова стал ровным, холодным, почти безразличным. — Я прошу только о двух вещах: не снимать кольцо и не врать мне. Разве это так много?

— Да, не много. — ответила она, и в её голосе прозвенела боль. — Но мы ругаемся не только из-за кольца. И ты это знаешь. Есть что-то ещё. Есть что-то глубже. То, о чём мы молчим.

Она замолчала, и тишина между ними повисла густая, почти осязаемая. Драко смотрел на неё — долго, пристально, изучающе, — и в его серых глазах происходила какая-то сложная, невидимая работа. Наконец он вздохнул — тяжело, обречённо — и отвёл взгляд.

— Я прошу тебя, — прошептала она.

— Я подумаю, Гермиона, — ответил он после долгой паузы, и голос его прозвучал глухо, неохотно, словно каждое слово приходилось вытягивать клещами. — Но если я и приду, то только ради тебя. Не ради этого твоего психолога. Не ради решения проблем. А ради тебя. Имей это в виду.

Гермиона тихонько улыбнулась — впервые за эту долгую, мучительную неделю, — и почувствовала, как слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец подступают к глазам. Тёплые. Благодарные. Осторожно-счастливые.

— Спасибо, — выдохнула она.

Драко перевёл на неё взгляд, и в его глазах, всё ещё холодных, всё ещё настороженных, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее прежнюю нежность.

— Я ещё не ответил согласием, Гермиона, — произнёс он сухо, но уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти неразличимой усмешке.

И от этой усмешки — от этого крошечного, микроскопического намёка на прежнего Драко, — у неё внутри разлилось тепло. Робкое, неуверенное, но живое. Как первый луч солнца после долгой, беспросветной зимы.