Вместе сквозь ад (гет)

Альберт не спал в эту ночь, как и она. Он сидел на полу, прислонившись спиной к серой каменной стене, подтянув колени к животу и смотрел в пустоту. Он думал о Консуэло. О том, как она чувствует себя сейчас.

«Быть может, тебя уже привели туда, и ты едва не потеряла сознание от вида тех орудий, что ждут меня, и тех картин моих мук, что предстали пред твоим внутренним взором... Но я соберу все силы, чтобы не показать тебе, насколько мне больно душевно и физически, или хотя бы постараюсь подавить стоны, дрожь, слёзы и страх за тебя и нашего сына. Да, я знаю, что ты всё равно почувствуешь мою боль... но я сделаю всё, чтобы твоя душа не разорвалась прямо там, в пыточной... Но, быть может, ты, уже видевшая подобные орудия в подземельях Ордена — становясь одной из нас, уже не будешь настолько невыносимо поражена этими зрелищами, и потому тебе будет хоть немного легче перенести то, что ты увидишь... Дай Господь, чтобы случилось именно так, и ты бы не упала, лишившись чувств, на каменный пол, что могло бы причинить смерть нашему сыну... и тебе... А если ты всё же упадёшь — успеет ли кто-нибудь подхватить тебя?..», — последние три мысли заставили тихие слёзы выступить в его глазах. Он сомкнул веки и два прозрачных горячих ручья полились по его щекам.

Он не знал, сколько времени прошло, наступил ли уже рассвет. Он не оборачивался к крошечному окну его каменного каземата, что располагалось очень высоко — почти под потолком. Ему было всё равно, он совершенно не думал об этом. И здесь, в тишине и одиночестве, он позволил себе не сдерживать чувства.

Но, тем не менее, его всегдашние чуткость, настороженность и внимательность к происходящему вокруг, выработанная многолетней службой в Ордене Невидимых, никуда не исчезли даже сейчас, в момент наивысших душевных страданий, и потому, когда он ещё издалека услышал шаги надзирателя, то нашёл в себе силы вытереть слёзы, хотя глаза его оставались красны. Он на миг закрыл глаза и глубоким вздохом подавил в себе плач. Не для того, чтобы не показать слабости, но с тем, чтобы сохранить достоинство и не мешать ни себе, ни тюремщику — ведь он знал, зачем тот явился сюда и куда поведёт его.

В это время надзиратель уже отпер решётку и вошёл.

Альберт несколько резко поднялся с места, отчего у него на мгновение закружилась голова. Он вновь на миг закрыл глаза и отошёл от стены только тогда, когда мир перед его взором перестал вращаться. Но лицо его всё ещё оставалось бледным.

— Надо же, какая честь — сам граф Рудольштадт соизволил соблюсти неписаные правила тюремной субординации! Что ж, похвально, похвально... Я думаю, теперь ты в полной мере осознал, что сидеть здесь — это тебе не якшаться с цыганами, бродягами и прочей швалью — к коим, кстати, и принадлежит эта твоя бывшая певичка — так что с ней ты продолжил... Кстати, а не поведаешь ли ты мне — что вы там продолжили?.. — не успели ли ещё заделать себе маленького иисусика, а?.. А то ведь большой-то уже есть, и он передо мной...

— Обо мне вы можете говорить всё, что угодно. И все ваши слова говорят только о вас. Но, невзирая на это — я не позволю вам так говорить о моей... о Консуэло! — голос Альберта, прозвучал глухо, но с металлической яростью и решительностью, и ближе к окончанию его краткой, но горящей гневом речи звучал всё громче. Глаза его сузились, превратившись в два блестящих лезвия, ноздри начали раздуваться, а бледно-розовые губы сжались в одну тонкую нить. Он смотрел прямо в глаза тюремщика — словно желал просверлить их насквозь.

— Ах, у тебя голос прорезался! А я уж думал — ты онемел, что Господь окончательно отнял у тебя разум... Ну, что ж, слава богам!.. Ну, а я всё-таки не премину продолжить — потому как уж очень вопиюща вся эта история... Так вот. Эта... с позволения сказать... особа... мало того, что, неизвестно, какими путями она пробила себе дорогу в высший свет, так потом так бездарно покинула его. И, спрашивается — зачем тогда были нужны все эти старания?.. Ах, да — я совершенно забыл — ведь ты же ещё периодически сходил с ума в этом своём подземелье, а она тебя оттуда вытащила, и потом вы вместе овали карнавальную свадьбу в подземелье. Ей-богу — лучше бы ты сгнил там заживо... А в поступках этой... даже не знаю, как назвать — у меня нет достоверных сведений о том, была ли она проституткой — есть лишь слухи — так что не буду голословным...

При Альберт был готов наброситься на работника тюрьмы. Он уже замахнул руку на надзирателя.

— Не смейте! Слышите?!

— Эй-эй, потише, потише, полегче!, — тюремщик так, словно был готов к этому выпаду, ловко и с недюжинной силой перехватил его руку, — Ты знаешь, что за это бывает? Похоже, что нет. Мы сделаем твои пытки ещё изощрённее, и это будет справедливым наказанием за попытку нападения на представителя органов власти. Так-то, — надзиратель заковал запястья Альберта в наручники. — Пойдём, — он подтолкнул Альберта к выходу, — А теперь — позволь мне высказать всё, что я думаю о твоей благоверной, — работник тюрьмы запер решётку, одной рукой крепко, причиняя боль, держа руку нашего героя, а другой с металлическим звоном поворачивая ключ в замке. — Ведь во всей её действиях нет совершенно никакой логики. Начиная с того, как она связалась с таким помешанным как ты, продолжая глупостью, с которой она отказалась от всех благ, что раскинули перед ней выступления в императорских и частных театрах и заканчивая тем, что стала такой же как ты, загубив собственную жизнь. Да-да, ты не ослышался. Ты думаешь, что она выживет здесь? О, нет, как бы не так!.. Слишком тщедушная для наших суровых условий. Увы... Она не протянет здесь и полугода — но вот только ты вряд ли узнаешь об этом, хотя и проживёшь, я думаю, чуть подольше... Но в общем-то — ты, ведь, в сущности, правильно злишься — потому что я прав — как ни крути.

Альберт терпеливо ждал, когда надзиратель насладится своими же собственными речами. Но скоро его мысли перенеслись туда, где его уже могла ждать Консуэло.

«Как ты сейчас, родная моя?.. Как же я хочу это знать... Как ты чувствуешь себя?.. Болит ли у тебя что-то? Кружится ли голова?.. Быть может, ты уже на грани обморока?..»

Он знал, что до пыточной комнаты оставалось несколько шагов. Но для него они были подобны вечности.