Отрава (гет)

Из не слишком приятного разговора с Ровеной Снейп вынес сразу две важных вещи. Первое и самое главное: в Восточном крыле и правда что-то пряталось — то, что они с Лонгботтомом так и не нашли, и это что-то хранилось в таком месте, что очутиться там можно было только как в Запретном лесу — совершенно сознательно нарушив все существующие правила. Второе, что показалось ему очевидным: даже став портретом, Ровена сумела сохранить и ясность ума, и способность вести беседы, и холодную остроту характера, что явно отличало её от всех остальных, и Северус всё это время был самодовольным дураком, считая себя настолько уникальным, что даже не потрудился поискать помощи у одного из основателей Хогвартса — и не просто основателя, а главного архитектора замка.

Однако, осознав и приняв собственную оплошность, он так и не смог придумать, куда ему двигаться дальше. Сама Ровена понятия не имела или не желала говорить о том, что именно скрывается в тайниках Восточного крыла и как это там оказалось, а новой возможности попасть в Восточное крыло у Северуса больше не было, и даже Лонгботтом теперь не мог ему с этим помочь. В конце концов Северус вполне разумно решил, что если он не может отыскать неприятности в Восточном крыле, то рано или поздно эти неприятности отыщут его сами. А значит, просто нужно немного подождать. К тому же новые невероятные события, столь неожиданно произошедшие с картинами, надолго выбили из него охоту заниматься поисками ответов на загадки Восточного крыла.

После того, как экспериментальное зелье Гринграсс использовали для лечения картин, на них неожиданно стали расти кристаллы. Новость мгновенно разнеслась по школе, и ученики, побросав все дела, кинулись смотреть на необычное явление. Разноразмерные и ядовито-зелёные, с острыми гранями, они, точно грибы после дождя, вырастали на рамах портретов там, где всего несколько дней назад чернела порча, и казались просто невероятно завораживающе красивыми.

Очаровывающими.

Притягательными.

Желанными.

Северус и сам бы не смог сказать откуда в нем взялись эти эпитеты.

Дети тянулись к ним, словно к ярким новогодним игрушкам, но поначалу боялись их трогать, пока, как водится, не появился один смельчак.

— Чтоб мне провалиться на месте! — сказал он с чувством, оторвав один из кристаллов от рамы портрета, прямо во время завтрака в Большом зале. Кристалл рассыпался у него в руке, а смельчак мгновенно провалился сквозь пол и оказался в женской спальне Пуффендуя двумя этажами ниже. Так дети неожиданно узнали, что необычные кристаллы на портретах исполняют желания. И началось настоящее светопреставление.

Теперь кристаллы пытались раздобыть все. Очередь из студентов, желающих варить зелье для лечения портретов, выстроилась к Дафне едва ли не от гриффиндорской гостиной. Кристаллы срывали с портретов, как только их зелёные головки появлялись на деревянных рамах, не давая им даже толком подрасти. Их соскабливали ножами и выгрызали при помощи магии, и от такого усердия краска на рамах потрескалась и облезла. Все старые шутилки и вредилки были разом забыты. Факультеты разделили Хогвартс на зоны влияния, и в коридорах появились посменные дежурные, защищающие свои факультетские угодья. Домашнюю работу больше никто не делал — ведь теперь достаточно было просто пожелать.

— Надо это как-то остановить! — озабоченно сказала МакГонагалл, когда охота за кристаллами превратилась в столь повальное увлечение.

— Я проверил кристаллы, — спокойно заверил директора Флитвик. — Они совершенно безопасны. Кристаллы и правда исполняют желания, но очень простенькие. Магия в них слаба, и на многое её не хватает, а поскольку дети не позволяют кристаллам вырасти, то годятся они лишь на обычные шалости. Вот взгляните, — Флитвик оторвал один из кристаллов, проклюнувшихся на портрете Доброго доктора, и, сжав его в маленьком кулачке, громко произнёс: — Я хочу разбогатеть! — из кулака его мгновенно посыпалась мелкая стеклянная пыль, а затем оттуда же выпал кнат и покатился по полу. — Как видите, владельцем огромного состояния эта магия меня не сделала. К тому же самим портретам кристаллы никак не угрожают, напротив, с ними они поправляются значительно быстрей. Завтра Рождество, пусть дети порадуются, а после праздников я придумаю, как убрать этот странный эффект.

МакГонагалл неохотно кивнула, по-прежнему не отрывая задумчивого взгляда от портрета Доброго доктора, старательно затачивающего свой тесак.

— Желания… — негромко сказал стоявший на соседнем портрете Снейп, ощущая, как на него волной накатывают дурные предчувствия. — Что-то это мне напоминает. Ваш портрет, Минерва, он ведь больше не в Хогвартсе?

— Нет, — немного помедлив, ответила МакГонагалл. — Его давно увезли.

Снейп повернул голову и увидел в конце коридора Дафну Гринграсс. Она смотрела на ещё один выздоравливающий портрет, и на её аристократически бледном лице застыло выражение плохо сдерживаемого триумфа.

* * *

На следующий день наступало Рождество. Настроение у всех в школе было приподнятое, а шутки — неожиданно добрыми. В Большом зале, как обычно, нарядили ёлку, и маленькие кристаллы, ещё поутру собранные на портретах, весь день наколдовывали детям такие же маленькие подарки. Эльфы постарались на славу, и столы теперь просто ломились от праздничных угощений.

В обед Северус сходил навестить Ктулху, и хотя тот до конца так и не поправился, в далеке от замка ему явно стало значительно лучше. Он так обрадовался приходу Северуса, что ещё долго махал ему всеми шестнадцатью щупальцами, словно щенок-переросток хвостом.

А вечером Снейп неожиданно загрустил. Отвсюду звучал смех, лилась музыка, преподаватели и ученики танцевали в Большом зале, и даже Минерва, в кои-то веки сбросив с плеч груз ежедневных забот, лихо вытанцовывала с Флитвиком фокстрот. Северус и раньше не особо любил этот праздник, а теперь ему и вовсе не было на нём места. Он не мог провести этот вечер с другими преподавателями, до конца не ощущая себя полноценным человеком, но и с портретами его почти ничего не связывало. И тогда он неожиданно вспомнил о Снежной королеве — наверняка, как и он, одинокой этой ночью.

Он был почти уверен, что она не будет ему рада, но попытаться всё-таки стоило.

Ровена оказалась именно там, где Северус и ожидал её найти — она сидела в кабинете Флитвика, на своём обычном портрете, и смотрела на звёздное небо за окном. Что-то изменилось на её картине: в памяти Снейпа всплыла маленькая гостиная, выполненная в сине-бронзовых тонах, и массивный стул с вырезанным на спинке орлом. Но сейчас ничего этого не было. Размеры полотна, казалось, расширились, на полу появился пушистый ковёр, вместо стула в растворяющейся в полумраке комнате стояло два кресла, в камине уютно горел огонь, а на стенах плясали тени.

Снейп никогда не слышал, чтобы портреты могли менять обстановку на своих картинах, и сам он, несмотря на всю свою необычность, подобным талантом не обладал. А вот основательницу Хогвартса, замок, судя по всему, по-прежнему слушался.

— Вы пришли меня навестить? — спросила Ровена с лёгкой иронией в голосе, не оборачиваясь.

— Я пришёл поздравить вас с Рождеством, — сказал Снейп, неожиданно почувствовав себя ужасно глупо.

Сейчас в ней совершенно ничего не напоминало ту Снежную королеву, за которой он бежал сломя голову через весь замок. Платье было совсем простое, коричнево-бежевое, волосы собранные в неплотный пучок слегка растрепались, и несколько чёрных локонов невесомо касались ее щеки. Карие глаза — мягкие и очень грустные — блестели в свете дрожащего пламени, и Северусу на мгновение даже почудилось, что она только что плакала. На шее её, длинной и тонкой, билась маленькая жилка, и всё это — и слегка приоткрытые губы, и чуть подрагивающие ресницы, и едва заметная улыбка, блуждавшая на её устах, — было настолько живым, настолько ярким и чувственным, что невозможно было отвести глаз.

— Почему вы так смотрите? — спросила Ровена.

— Вы красивы, слишком красивы, — ответил Северус после непродолжительной паузы.

— Это досадное недоразумение, — ответила Ровена, с едва заметным неудовольствием поджав губы, а затем улыбнулась, делая приглашающий жест рукой. — Это всё изыски рисовавшего меня художника. В реальной жизни я никогда не была особенно хороша. Умна — да, и мне всегда казалось, что ум может быть куда притягательнее любой внешности. Но художник решил иначе. Ум передать гораздо сложнее, чем обычную красоту, — добавила она с лёгкой горечью.

Снейп сел в кресло напротив, повинуясь жесту её руки, и тут же ощутил исходящий от камина жар. Магия, да и только!

— Почему вы не с остальными? — спросила Ровена, немного помедлив. — Не чувствуете себя рядом с ними на своём месте? Вы для них чужак?

— Я для них непонятная величина, ни портрет, ни человек, нечто среднее. Гораздо меньшее, чем вы, и гораздо большее, чем сэр Кэдоган.

— И вот вы снова мне польстили, — с улыбкой сказала Ровена, откидываясь на спинку кресла. — Давайте выпьем вина, в конце концов, сегодня же Рождество.

Она взмахнула рукой, и на маленьком столике, разделявшем их кресла, появились бутылка и два бокала.

— Знаете, — сказала она, делая довольно большой глоток, — почему-то портреты остальных основателей почти ничего не сохранили в себе от тех людей, которыми когда-то были. А вот я почти не изменилась, и в результате на долгое время неожиданно осталась совсем одна. Какая горькая ирония судьбы. Возможно, это связано с тем, что именно я построила это место.

— Думаю, именно Хогвартс сохранил вас такой, — согласился Снейп. — Порой ему удаются невероятные вещи.

— Иногда мне становится одиноко и я от этого злюсь. Просто ужасно, отвратительно злюсь и делаюсь невыносимой. Я ненавижу глупость людей и окружающих меня портретов, ненавижу то, какой я стала, свою беспомощность и бессилие. И свою ненужность. Директора больше не приходят ко мне за советом, и я схожу с ума от одиночества и тоски. А потом гнев проходит, и я стыжусь своей нездерженности и малодушия.

— Я тоже часто злюсь, — с едва заметной усмешкой признался Снейп. — Потому что люди и правда часто невыносимы. А я и вовсе самый невыносимый из них. Вообще не представляю, как МакГонагалл со мной уживается, и она тоже никогда не слушает моих советов. Так что хотя бы в этом вы точно не одиноки.

— А знаете, вы и правда больше, чем остальные портреты, — признала Ровена. — Вы некрасивы. И слава богу! По крайней мере, некрасивы в традиционном понимании этого слова, но вы умны и сдержанны, а это гораздо лучше, чем избитая красота. Ведь именно ум — самая привлекательная часть мужчины. И руки, — добавила она едва слышно, — мужские руки это моя слабость.

Она вновь отпила из бокала, и красное вино заблестело на её губах. Они сидели в неверном свете камина и говорили о пустяках. Внизу всё ещё звучала музыка и доносился детский смех, бокалы пустели и снова наполнялись, и время постепенно перевалило далеко за полночь.

— Жаль, что у меня нет для вас подарка, — тихо сказал Ровена, наклоняясь вперед, чтобы поставить свой бокал на стол.

Какое странное чувство, подумал Северус… обволакивающее... Наверное, на него так действовало вино и Рождество. Если бы их сейчас не разделял стол, он бы обязательно ее поцеловал.