Перед Маской / Before the Mask (джен)

— Я буду… надеяться и на вашу дружбу, мастер Верминаард, — вежливо произнёс Аглака, поглядывая на другого мальчика с осторожным любопытством. Он переминался с ноги на ногу, ожидая учтивого ответа, того самого соламнийского приветствия, которое по традиции следовало за предложением службы и добрых намерений.

Верминаард ничего не сказал.

Его юное лицо оставалось непроницаемым — как твёрдый горный камень, скрытый туманом и далью. Несмотря на подталкивания и уговоры Роберта, он отказывался говорить с гостем. Он хранил молчание, даже когда отряд Даэгрефна возвращался по высокой извилистой дороге на восток от перевала Джелек — туда, где их ждал замок Нидус.

По пути Аглака рассуждал про себя. В семье Даэгрефна всё устроено не так, как у него дома. Здесь нет Меры, мало церемоний. Возможно, это то, о чём говорил его отец: гарнизон Нидуса наполовину варварский, немногим лучше неракского. А может, Верминаард скорбит по брату. Это Аглака мог понять. Он и сам хотел бы снова оказаться дома, с друзьями и собаками, хотел бы, чтобы на него не свалился этот новый, грозный долг.

А ещё было видение, посетившее Аглаку на Мосту Дрид, — бледный мускулистый юноша… и опускающаяся булава.

«Так и будет, если ты не возьмёшь дело в свои руки, Аглака Драконоборец», — нашептывал Голос, низкий и соблазнительный, не мужской и не женский.

Он приходил, как всегда, — с мутными обещаниями и зловещими угрозами. И, как всегда, Аглака не слушал его призывов.

Но он размышлял об этом до самого позднего часа, после долгого ужина, который стал его неловким приветствием Востоку, Халкистовым горам и новой семье.

Даэгрефн, по своему обыкновению, сел первым. Не обращая внимания на стоящих гостей — небольшую группу из родных, слуг и придворных, — рыцарь тяжело опустился в огромное дубовое кресло во главе стола. Его отвлекало мерцание огня в очаге, шорох голубей в затянутых паутиной стропилах зала.

Зал и правда был обветшалым — пыльным, неубранным, будто стремился к разрушению. У лорда Нидуса была лишь небольшой штат прислуги, а сам он больше заботился о своих соколах и вине, чем о содержании дома и земель.

Вино, налитое управляющим в гранёный хрустальный кубок, было выдержано уже дюжину лет. Сам кубок — последний из десяти, свадебный подарок Даэгрефну от лорда Гунтара Ут Вистана; остальные девять разбились от небрежения за двенадцать лет, прошедших со смерти жены Даэгрефна. Последний из набора. И когда рыцарь поднял его, и свет заиграл на гранях, пронизывая янтарное вино, Даэгрефн вспомнил ночь, случившуюся более дюжины лет назад, — ночь огней, вина и сотни отражающих граней…

Всё с самого начала шло как-то не так. В предгорьях пахло метелью, холод отпугивал всех, кроме самых стойких путников. Жена Лаки, находившаяся на более позднем сроке, чем жена Даэгрефна, сидела в своих покоях под присмотром повитух и лекарей: долгожданный день приближался. Даэгрефн был рад этому затянувшемуся визиту, тёплому гостевому залу Лаки, встрече со старым другом после семи месяцев разлуки и тому радостному предвкушению, с которым оба рыцаря ждали рождения детей — особенно первенца Лаки.

За ужином, когда вино лилось рекой, а беседа текла свободно, Даэгрефн почти забыл о плохой погоде, ветре и странной суете среди замковой прислуги.

Четырёхлетний Абелаард развалился на коленях у того, кого называл «дядей Лакой». Жена Даэгрефна, как обычно, держалась сдержанно и тихо в обществе общительных соламнийцев; она носила его второго ребёнка — того, кого он собирался воспитать для жреческого служения Паладайну. После нескольких кубков слова полились непринуждённо: Лака рассуждал о том, что в некоторых семьях цвет волос и глаз «даёт сбой», и, несмотря на тёмную внешность Даэгрефна и чёрные, как ночь, глаза его жены, ребёнок, которого она носит, может быть «таким же светлым, как… охотник таной… как высший эльф…»

— Таким же светлым, как сам Лака.

Даэгрефн рассмеялся и указал на тёмные волосы и карие глаза Абелаарда:

— Полагаю, это и есть тот самый «сбой», — пошутил он, и Абелаард поднял на него любопытный взгляд — его лицо было точным отражением отцовского.

Но Лака не оставлял тему, всё говорил о блондинах, светлых глазах, о «сбоях» и «ошибках», пока вино и ход мыслей не привели Даэгрефна к единственному выводу, который уже не могли скрыть лукавые, дразнящие слова.

— Что ты хочешь сказать, Лака? — спросил он наконец, тихо, прекрасно понимая, что рыцарь не даст ему прямого ответа.

— Да так, разговоры о поколениях, — пробормотал Лака, и его бледный взгляд, и кривая улыбка скользнули к перепуганной жене Даэгрефна.

Даэгрефн вскочил, опрокинув стул и бокал. Золотое вино щедро разлилось по столу, попало на женщину и на Лаку; слуга бросился за водой и тряпками. Лака тоже поднялся, медленнее, вытянув руки, с выражением недоумения на лице.

— Что вы такое надумали из-за… моих пустых слов, лорд Даэгрефн? — спросил Лака, но Даэгрефн не слушал ни оправданий, ни доводов, снова и снова задавая один и тот же вопрос, пока не выхватил меч.

— Что ты хочешь сказать, Лака?!

Тогда в зал ворвались приближённые Лаки — их, без сомнения, позвал убегавший слуга. Целый поток непреклонных соламнийских рыцарей встал между друзьями, стоявшими как враги. Даэгрефн беспомощно взмахнул мечом над плечистым воином в полных доспехах, а толпа телохранителей всё дальше оттесняла его от человека, который его предал, — от того, кто намекнул… нет, кто теперь, когда Даэгрефн заново всё обдумывал, прямо похвастался своим поступком.

Тогда Даэгрефн посмотрел на жену. Её голова была склонена, а мертвенная бледность лица сказала ему всё: то, что Лака признал, провозгласил перед всеми присутствующими — включая маленького Абелаарда, — было правдой.

Снег слепил глаза, вспоминал Даэгрефн. Стражники у ворот цитадели Лаки умоляли его остаться, принять свет и кров. Но он не желал принимать утешение от бывшего друга. Ведь измена семимесячной давности, должно быть, случилась в Нидусе, под самой крышей его гостеприимного дома. Под его защитой. Возможно, в его собственных покоях. Теперь он вспомнил, как однажды утром Лака отказался от охоты, сказав, что должен заняться своими молитвами.

Вот именно.

В исступлении праведного гнева он увёл свою семью из замка Лаки. Это стало расплатой за его неоправданно большое доверие к друзьям, за излишнюю веру в Клятву.

Даэгрефн презирал тот пятидневный путь, которым они шли ранее, в обход Халкистов. Вместо него он выбрал короткий маршрут — даже в ясную погоду это был тяжёлый подъём прямо через горы. Но теперь тропу скрывал снег, а его собственную ярость и вовсе ничего не могло унять. Постепенно шаги жены становились всё медленнее, она спотыкалась. Абелаард, которому было всего четыре года и который всё ещё верил в уловки и ложь матери, останавливался, чтобы помочь ей. И все трое брели по каменистой дороге к Нидусу, навстречу новой метели.

Он хотел довести их до дома в ту самую последнюю ночь. Возможно, женщина упала бы в горах — даже на виду у стен замка, — но она и так была обречена. Обречена ещё семь месяцев назад, когда её кровь вспыхнула лихорадочным порывом. Если бы не пришла друидесса, вскоре их осталось бы только двое — Абелаард и он сам, — и не осталось бы никакого напоминания о том предательстве.

Никакого, кроме этого гранёного стекла, которое он вертел в руке.

Даэгрефн тряхнул головой, сделал ещё глоток вина и снова провалился в воспоминания.

Верминаард вечно крутился под ногами, держался где-то на краю зрения — и само его присутствие было насмешливым напоминанием о той далёкой весне, о жестоких откровениях той далёкой зимней ночи. Лишь ради Абелаарда он вообще терпел этого бастарда. Ради Абелаарда и из-за какого-то странного подспудного толчка на самой границе разума — причины, которую он не мог облечь в слова. Но он знал: причинить ребёнку вред или бросить его — значит навлечь на себя страшные последствия.

Да, Верминаард был для Даэгрефна настоящей занозой, мучением и насмешкой. И гебо‑науд казался справедливым избавлением после двенадцати лет рядом с этим мальчиком. С неракцами, хозяйничающими в горах и вынуждающими его заключить союз со старым врагом, Даэгрефн видел обряд так, как ему хотелось видеть. «Сын на сына» означало, что он может отдать Верминаарда соламнийцам в обмен на Аглаку, скрепить союз, избавиться от Верминаарда и отправить мальчика туда, где ему место, — одним простым жестом. И Абелаард в конце концов понял бы.

Но шанс на это ушёл: гебо‑науд свершился, и его единственный сын стал частью обмена. Гнев Даэгрефна не утих. Он думал о своём сыне, об Абелаарде, который теперь стоял лагерем где‑то в западных далях, и грохнул кулаком по столу. Посуда и хрусталь вздрогнули; гранёный бокал, пробудивший воспоминания, опасно закачался на краю. Роберт, оторвавшись от своей порции оленины ровно настолько, чтобы это заметить, успел подхватить хрупкий предмет, прежде чем тот упал, и почти благоговейно поставил его рядом с раскрытой ладонью господина.

— Друидесса, — рассеянно пробормотал Даэгрефн, не отрывая взгляда от пламени. — Что она сказала? Что?

Роберт побледнел, удерживая кубок. Он тоже помнил ту друидессу: когда лорд Нидуса вернулся с Абелаардом и младенцем, он сам послал Роберта в горы.

Роберт не смог сделать то, о чём просил Даэгрефн. Он нашёл друидессу — она сидела среди вечнозелёных деревьев и стряхивала снег с ветвей. Её зелёная мантия и рыжие волосы сияли на фоне безликой белизны сугробов. Она была прекрасна — словно огонёк тепла в холодных сумерках.

Он выскользнул из‑за скалы, убирая оружие, ещё до того, как отвернулся. Но она видела его, знала, что он там всё это время. Позвала его обратно, и они коротко поговорили, а между словами повисали насторожённые паузы. Сердце у него тогда растаяло.

Впервые в жизни Роберт ослушался своего господина. И хотя друидесса пообещала хранить молчание и заверила, что никто из людей Даэгрефна больше её не увидит, он всякий раз тревожился при упоминании друидов в зале — или когда снег густо ложился на можжевельник и синюю этерну.

Широко раскрыв глаза и тяжело вжавшись в спинку стула, Аглака смотрел, как бледный сенешаль спасает бокал. Этот обеденный зал был словно челюсти Хиддукеля: каждый человек за столом был обречён и проклят, пойман в ловушку собственных страхов и мрачных мыслей. Никто, казалось, не заметил вспышки гнева Даэгрефна, и все склонялись к свечам, к хлебу, сыру и старой оленине так рьяно, будто в замке больше нечего было есть.

Отец советовал ему быть храбрым, уверял, что война с Неракой продлится всего несколько месяцев. Но ему было всего двенадцать, и обещанное время в Нидусе простиралось перед ним, как вечная пустыня.

Что с ним здесь станет?

Он прошептал молитву Паладайну над своей нетронутой едой. Детские слова почти не слышались сквозь стук приборов и воркование голубей под кровлей.

Церестес не слышал, как мальчик молится, но от этих слов у него резко обожгло пальцы, и нож дрогнул в его длинной бледной руке.

Сложно будет с Аглакой — с его соламнийской выучкой и его мечтаниями о Паладайне, Хуме и Кири‑Джолите.

С другим всё иначе. Верминаард вырос в этих глубоких горах, без матери и почти без наставников; его отец отошёл от Ордена и больше не верил ни в Клятву, ни в Меру, ни даже в самих богов.

И всё же простой путь не всегда предпочтительнее. Этому его научила Леди. Лучше подождать, понаблюдать и выждать своё время. «Несчастный» случай со Сператусом и прибытие Аглаки дали Церестесу столько времени, сколько ему нужно.

Он откинулся на стуле, смакуя золотистое вино. Наклонив бокал, он посмотрел сквозь хрусталь на мальчика Верминаарда, который смотрел на него в ответ; черты его лица расплывались в дрожащем свете свечей и искажениях стекла.

А Верминаард, как всегда, когда в крепость приходил кто‑то новый, оценивал собравшихся, следил за замысловатым танцем взглядов и жестов в надежде, что что‑нибудь откроется, что какая‑нибудь тайна проступит в боковом взгляде, в едва заметном наклоне руки.

Эту осторожность он усвоил давно. В замке Даэгрефна буйные, почти взрывные перепады настроения рыцаря были непредсказуемы, как погода в горах. Разъярённого Даэгрефна следовало обходить стороной — а лучше вовсе избегать, если удавалось. В залах были ниши, куда Верминаард мог отступить от мрачных шествий в доспехах, с факелами и тяжёлыми взглядами; можно было укрыться и в покоях Роберта — среди аккуратно расставленных боевых трофеев старого сенешаля, где пахло промасленной кожей и фруктовым вином. Но главным образом мальчик научился доверять чутью: порой в мгновение перед тем, как голос поднимется или рука обрушится, в лице отца проступало что‑то неуловимое — а потом исчезало. Именно это чутьё спасало его от яростных побоев и наказаний Даэгрефна.

Верминаард чувствовал, как надвигается вспышка гнева — точно также, как ощущается напряжение в горах перед лавиной: звук у границы леса становится неслышным, и его ощущаешь уже не ушами, а где‑то на самой кромке костей. Когда Даэгрефн ударил по столу, Верминаард был уже собран, пристально следил за остальными, оценивал новую расстановку сил.

Больше всех выделялся этот мальчик, соламниец. Хоть рыцарская выучка и прятала страх, страх всё равно был. Светлые глаза чуть расширились; в воздухе отчётливо проступил лёгкий солоноватый запах — запах испуга.

Да, Аглака боялся. И Верминаард отметил это: в замке, где главной силой была неопределённость, страх был самой ходовой монетой.

Верминаард очень осторожно покосился на отца, потом снова на Аглаку. По едва заметному подъёму плеча новенького он понял, что тот до сих пор не разжал правый кулак.

Ужин оборвался внезапно: Даэгрефн поднялся из‑за стола и, сжимая в израненной в боях руке пустой бокал, прошёл к очагу. Он тяжело опустился в низкое кресло с прямой спинкой из красного дерева. Собаки попятились прочь, а голуби на стропилах притихли.

Это был условный знак для Роберта: пора вставать и вести Аглаку наверх, в его новые покои. Сердце Верминаарда словно взмывало вместе с ними, пока старик вёл благородного заложника к спальне: выбранная лестница вела только к одному комплексу комнат — высоко в западной башне замка.

К комнате Верминаарда. Если отец решил поселить Аглаку в покоях Верминаарда, то комнаты Абелаарда, теперь пустующие, по праву должны достаться самому Верминаарду.

«Комната твоя!» — нашептывал Голос, выводя мрачную мелодию в миноре, возникая из ниоткуда, будто говорил сам стол. — «Теперь твоя по праву, как старшего. Разве я не говорил тебе? Спроси его, спроси…»

Верминаард понимал, что это маленькая победа. Он и сам не понимал, почему так ликует, отчего глаза щиплет от слёз, а рука дрожит при одной мысли об этом.

Он поискал взглядом мага, но Церестеса в зале уже не было — он исчез внезапно, будто бесшумно растаял в невидимом портале. В обеденном зале остались только Верминаард и его отец.

Даэгрефн смотрел в затухающий огонь.

На миг Верминаард замешкался, неуверенно вцепившись в спинку стула, прежде чем встать. Медленно, скорее чтобы потянуть время, чем ради порядка, он поправил тарелку и приборы, потом задул бледную свечу, оплывавшую рядом с его кубком. Первый шаг к отцу дался так, будто он пробирался по пояс в снегу, второй пошёл легче, и вскоре он почти неожиданно для себя оказался у очага.

— Отец? — спросил он, и медленно, с давней обидой, тёмные глаза Даэгрефна поднялись от огня, чтобы уставиться куда‑то мимо лица Верминаарда. Затем, не сводя неподвижного взгляда, рыцарь швырнул сверкающий гранёный кубок в угасающее пламя.

Стропила вздрогнули от хлопанья крыльев и испуганных криков птиц. Верминаард поморщился: осколки стекла вонзились в его леггинсы, распоров ткань и впившись в лодыжки. Он дёрнулся от боли и страха; кровь проступила сквозь изодранную ткань на голенях.

— Что? — произнёс Даэгрефн с тихой угрозой, и казалось, что сам огонь перед ними судорожно вздохнул, опал и потускнел, пока комната не сжалась до дрожащего круга света. Впервые за многие часы Даэгрефн заговорил со своим вторым сыном.

— К-комната, сэр, — начал Верминаард и, смущённый собственным заиканием, замолчал.

— «Комната»? — голос Даэгрефна звучал ровно и холодно.

Верминаард попятился к каминной полке, пытаясь собраться. Лодыжки жгло и кололо. Его бросило в липкий, головокружительный пот, и голос подвёл его дважды, прежде чем он смог выдавить слова.

— Комната Абелаарда, сэр. Я… я думаю, раз Аглака…

Даэгрефн в кресле словно стал ещё выше; тусклый свет очага увеличивал его, отбрасывая гигантскую тень на дальнюю стену.

— Я знаю, чего ты добиваешься, — сказал рыцарь. — И ты будешь спать и жить там, где жил всегда. Абелаард ушёл, и его покои будут ждать его возвращения.

Верминаард поднимался по лестнице, перескакивая через две ступеньки; лодыжки кровоточили и распухали, и каждый шаг был жгучим упрёком его самонадеянности. За спиной Голос тихо и вкрадчиво поддевал его, звуча из жуткой темноты внизу лестничного пролёта:

«Так здесь и будет в этой яростной стране, где пикирует хищник и крадётся пантера… Чего ты ждал от него, кроме этого бессильного траура? Учись у меня… учись у пантеры и хищника…»

Он остановился на площадке, мысли кружились вихрем. В нём поднялась огромная злость, и он принялся яростно, методично бить кулаком по каменной стене. Рука горела от ударов, и он едва сдерживал внезапный прилив слёз. Он думал о Даэгрефне, о холодных тёмных глазах и разбитом кубке.

Так нельзя. Нельзя так думать о своём отце.

Почти шатаясь от собственной, вырванной с корнем злости, Верминаард одолел последние ступени, проклиная камни, темноту и звёзды в окнах верхнего яруса. Он добрался до площадки и открыл дверь в свои покои.

Аглака сидел на верхней койке, выглядывая в окно. На миг мысли Верминаарда стали жестокими, и голос его фантазий слился с голосом, звучавшим на лестнице…

Если с Аглакой что‑то случится, у отца не останется выбора — он должен будет следовать правилам гебо‑науд. Значит, что бы ни произошло с этим мальчиком… то же самое произойдёт и с Абелаардом…

И тогда Даэгрефн будет скорбеть.

Верминаард опомнился, напуганный размахом и силой собственных помыслов. Он злобно уставился на Аглаку, а тот смотрел на него с любопытством и не без участия.

— Не думай, что мои вещи теперь тоже твои, — прорычал Верминаард, выпрямляясь во весь рост и стараясь загородить собой дверной проём. — Ты здесь чужой. Тебя никто не хотел видеть; ты здесь из‑за сделки, и только поэтому. Мой брат ушёл.

Он сделал длинный шаг к Аглаке; тот бросил взгляд в окно, а потом спокойно и прямо посмотрел на своего нового противника.

— Если ты запомнишь хоть что‑то, соламниец, — продолжил Верминаард, встав посреди комнаты и вцепившись в спинку единственного стула, будто Аглака собирался отнять и его, — запомни вот что: ты здесь заложник в моём присутствии. Ты не мой гость.

— Он ведь накричал на тебя, да? — тихо, не без теплоты спросил Аглака. — Я имею в виду, Даэгрефн…

— Это не твоё дело, соламниец, — неуступчиво ответил Верминаард; его взгляд метался, пальцы нервно барабанили по спинке стула. — Я сказал, ты здесь заложник…

— Я знаю, — сказал Аглака. — Я здесь чужой. Ты уже сказал. Я не смогу занять место Абелаарда, Верминаард. Но я могу быть твоим другом.

Верминаард отступил к двери и закрыл её. Что‑то в нём угасло от этой неожиданной доброты мальчика. Рука ныла, он неуверенно повернулся к койке и к мальчику, который сидел наверху и смотрел на него с живым любопытством.

— Тогда… ты не будешь брать и трогать ничего моего?

— Не буду, Верминаард.

— Поклянись, — настоял Верминаард, протягивая руку и вглядываясь в глаза Аглаки.

Аглака ответил и пожатием, и взглядом.

— Клянусь. Мы связаны, Верминаард. Гебо‑науд связывает нас так же крепко, как связывает наших отцов. И, думаю, нас связывает нечто большее. Я это знаю, и ты тоже.

Верминаард отвернулся, смущённый и раздражённый. Он вспомнил юношу из видения — тот жест, беззвучное заклинание, ощущение, как из него уходит сила…

Он снова в ужасе посмотрел на Аглаку.

«Это ты!» — подумал он.

Но вместо видений и обманчивой магии мальчик протянул ему кинжал, рукоятью вперёд. Верминаард взял украшенную самоцветами рукоять и осмотрел клинок.

— Он твой, — объявил Аглака. — В знак моего доверия.

— Он… он чудесный! — воскликнул Верминаард. Глаза его сузились. — А чего ты хочешь взамен?

— Ничего, — заявил Аглака. — Он твой.

Верминаард радостно заметался по комнате, размахивая кинжалом, словно мечом, и делая выпады в сторону воображаемых врагов.

— Это не просто кинжал, Верминаард! — возразил соламнийский мальчик. — Это нож рунного мастера. Его дал мне отец. Маг сказал, что он защитит владельца от всякого зла.

Верминаард сделал выпад в сторону очага, рассекая клинком стылый воздух. Он не слушал.

— Понимаю, это не копьё Хумы, — возразил Аглака. — Это маленькая вещь, и магия в нём тоже невелика. Но это не игрушка. Это… это…

— Хороший нож, — сказал Верминаард. Он осторожно покосился на Аглаку. — Спасибо, — выпалил он внезапно.

Аглака улыбнулся.

— А теперь подойди и посмотри в окно. Если чуть наклониться и смотреть как можно дальше на запад… как называется тот перевал?

— Эйра Гох. На древнем языке это значит «красный снег».

— Правда? — Аглака снова протянул руку. — Ну, если смотреть на устье того перевала, можно увидеть костры лагеря моего отца. Давай я помогу тебе забраться на верхнюю койку.

Верминаард насторожённо смотрел на другого мальчика. Он не помнил, чтобы кто‑нибудь, кроме Абелаарда, хоть раз тянулся к нему. Но, несмотря на сильные сомнения, он принял протянутую руку. На миг, прежде чем взобраться на койку — рискуя упасть и потерять достоинство из‑за сомнительных намерений этого заложника, — он проверил силу мальчика: потянул Аглаку к краю кровати.

Аглака стиснул зубы и напрягся, сумев удержаться, только когда опасно повис над более крупным мальчишкой, а тот толкнул его обратно на кровать.

«Хорошо, — подумал Верминаард. — Я сильнее».

Затем, глубоко вздохнув, он взобрался на верхнюю койку — с помощью своего нового товарища. Вместе они смотрели в окно, в сплошную темноту, и видели далёкий отблеск факельного света. Больше говорил Верминаард: он объяснял Аглаке, какие ориентиры можно разглядеть с высот замка Нидус.

В пятидесяти футах внизу, по другую сторону замкового двора, в тени восточных укреплений, тёмный маг Церестес прильнул к древней стене и приложил ухо к камню. И там слова мальчиков — невинные слова, которые, как они думали, никто не слышит и не замечает, — проникали сквозь раствор, сквозь камень и, ведомые коварной магией, попадали в тёмные лабиринты сознания Церестеса.