The Blinding Lights (гет)

Будильник зазвонил в пять утра — дребезжащий, надсадный механический звон, который в чужом, пустом доме показался выстрелом. Нормальный человек в моем положении остался бы под одеялом еще хотя бы на час, но такой роскоши у меня не было: мой старый "Плимут" остался ночевать на гравийной площадке участка.

Накануне вечером, когда мы с Хоскинсом вернулись из колледжа, где проводили опрос, я попыталась завести "Плимут", рассчитывая поехать на просмотр жилья на своей машине. Но старый седан решил иначе. После тяжелой утренней дороги из Нью-Йорка в Катскилл генератор явно не успел нормально зарядить батарею, а от сырости и спешки я слишком резко качнула педаль газа — карбюратор плюнул лишнего, наглухо залив холодные свечи бензином. Стартер пару раз надсадно провернул коленвал и замолк, отозвавшись сухим треском втягивающего реле.

Возиться впотьмах с ключами, лезть под капот выкручивать мокрые свечи и зачищать клеммы на глазах у ждущего Ковальски не было ни сил, ни времени. В багажник риелтора мы тогда перебросили только самое необходимое из моих вещей, а второй чемодан, сменная форма и машина остались ночевать за глухим забором дежурной части.

От моего нового жилья до участка было примерно шесть миль; поэтому ещё накануне вечером, пока мы разгружали багажник "Импалы", я спросила Ковальски, как местные без колес добираются в поселок ни свет ни заря. Ковальски понимающе кивнул: "В шесть двадцать на развилке у старой лесопилки притормозите утренний транзитный автобус из Пайн-Буш. Помашете рукой — Нед, водитель, подберет. Он как раз везет смену на лесопилку и рабочих к утреннему поезду, подбросит прямо к почте у участка."

В пять сорок я уже заперла тяжелую деревянную дверь дома. На улице стоял собачий холод: горный воздух вымерз, пропитался острой хвоей и речной сыростью. Излучина реки внизу тонула в густом белом киселе тумана, который глушил любые звуки, кроме тяжелого рокота воды о камни. Полмили по разбитой грунтовке до асфальтового большака вышибли остатки сна лучше тройной порции кофе.

Те, кто представляет себе США по глянцевым открыткам из кинотеатров, понятия не имеют, как живет горная провинция. Здесь никто не нежился в постелях. В шесть утра на дороге уже урчали тяжелые дизели, дымили трубы лесопилки, а люди в засаленных брезентовых куртках шли зарабатывать свои тяжелые доллары задолго до первых лучей солнца.

Желто-серый старый автобус с облупившейся надписью на борту вынырнул из тумана ровно в шесть двадцать две, тяжело грохоча рессорами на выбоинах. Я подняла руку. Пневматические тормоза взвизгнули, гармошка дверей со скрипом разошлась. Внутри пахло дешевым табаком, опилками, соляркой и остывшим чаем из металлических термосов. Нед — пожилой мужчина с обветренным лицом окинул взглядом мою кожаную куртку и приколотый к поясу служебный жетон, молча кивнул: своих и полицию на этой линии возили без лишних разговоров.

Без двадцати семь автобус высадил меня на перекрестке и поехал дальше, растворившись в белесой мути. До участка оставалось пройти пару сотен ярдов по пустынной Мейн-стрит. Городок только начинал просыпаться: в витрине скобяной лавки тускло тлела дежурная лампа, из пекарни тянуло сырым углем и пресным тестом, а деревянные тротуары поседели от ночного инея и предательски скользили под каблуками. Над крышами низко висели тяжелые свинцовые тучи, цепляясь брюхом за макушки мокрых елей. Ветер с перевала дул прямо в лицо — колючий, пахнущий первым снегом и стылой водой. Я глубже втянула голову в воротник куртки, ускоряя шаг.

​

"Плимут" сиротливо ожидал меня под одиноким фонарем у забора дежурной части. Расчет оказался верным: за ночь излишки топлива в цилиндрах испарились, отдохнувший аккумулятор собрал остаток заряда, и стоило мне повернуть ключ без подгазовки — мотор нехотя, но подхватил с первого же оборота. Я заглушила двигатель, с облегчением выдохнув — до вечера простоит без фокусов, — перегрузила из салона свои рабочие блокноты и толкнула тяжелую дверь дежурки.

Внутри стоял привычный утренний морок: скрип половиц, шуршание ленты в телетайпе, запах застарелого табака и горелого кофе из автомата, который Мардж, казалось, варила сразу на неделю вперёд. За стойкой уже сидел Гарриган — с помятым лицом человека, которому до чертиков обрыдла эта смена, но который ни за что на свете не упустит случая почесать язык.

— Глядите-ка, городская птица уже на жердочке, — буркнул он в пространство, даже не поднимая глаз от газетного кроссворда. — И как спалось в глуши, Флэнаган? Волки под окнами серенады не пели?

— Не громче, чем ты храпел на дежурстве восемь лет назад, Гарриган, — на ходу бросила я, даже не притормаживая у барьера. — Продолжай заполнять клетки, у тебя это получается лучше, чем закрывать дела.

Где-то в глубине коридора кто-то тихо хмыкнул. Хоскинс уже ждал меня у входа в криминалистический кабинет. Форменная рубашка сидела на нем безупречно, тёмно-русые волосы аккуратно зачесаны назад, а в руках он держал синюю служебную папку. В нем не было и следа утренней вялости: он стоял прямо, собранно, словно отдежурил уже добрую половину дня.

— Детектив, — коротко кивнул он, пропуская меня вперед. — Билл закончил с гипсом. Слепки просохли, пакет с зонтом он поднял из сейфа пятнадцать минут назад.

Лаборатория в полуподвале участка больше напоминала пыльную каморку часовщика или старого переплетчика: стойкий едкий запах кислого фиксажа, деревянный верстак под мощной шарнирной лампой и бесконечные ряды стеклянных банок с реактивами на грубых полках.

Билл — сутулый эксперт лет пятидесяти в засаленном клеенчатом фартуке — стоял над столом с беличьей кистью в руке. Зонт, найденный нами вчера в багажнике на Route 42, был бережно закреплен на деревянных подставках через мягкую фланель, чтобы тиски не повредили гладкий пластик рукоятки.

​Ещё вчера, при осмотре на обочине меня зацепил цвет зонта — неестественно яркий, почти ядовито-салатовый, цвета молодой весенней травы. В промозглом осеннем воздухе Кэтскиллс, среди серого тумана, потемневших елей и раскисшей от первых заморозков грязи, он выглядел абсолютно чужим. Слишком живой, слишком вызывающий для здешнего сумрака. От этого контраста мысль о том, что его хозяйка пропала в этой глухой темноте, отзывалась внутри особенно острой, неправильной тревогой.

— Ну что там, Билл? — спросила я, подходя ближе и опираясь ладонью на край стола.

Криминалист посмотрел на меня с той спокойной, чуть усталой приязнью, с какой смотрел и восемь лет назад. Из всех людей в этом участке Билл оказался одним из немногих, кто никогда не зубоскалил по поводу моего возраста или пола. Он помнил меня ещё девчонкой, дневавшей и ночевавшей над отчётами, и поэтому сейчас обращался просто по имени — без казённого чинопочитания, но с тем негласным уважением старшего коллеги, которое не купишь выслугой лет.

Он медленно сдвинул толстые роговые очки на лоб, вытер руки вафельным полотенцем и указал кончиком пинцета на широкий гипсовый брусок, лежавший на вчерашнем номере местной газеты:

— Протектор сложный, Алекс. Широкая беговая дорожка, две глубокие центральные продольные канавки с массивными грунтозацепами в плечевой зоне. Это точно не легковушка и не семейный универсал. Слишком большой вес, след глубоко ушел в сырую глину на обочине. Либо тяжелый утилитарный пикап, либо фургон — что-то из серии "Форд Эконолайн" или "Шевроле Ван" начала семидесятых. Причем машина, судя по осадке, шла либо груженой под завязку, либо у нее сзади стояли усиленные рессоры.

Никто из моих коллег, конечно, сейчас не помнил тех отчетов из соседних округов, которые я выбивала со скандалами. Для Билла это была обычная техническая рутина — резина, на которой по здешним перевалам лесорубы возят бревна, а фермеры таскают корма. Я не стала делиться мыслями. Только молча вытянула из кармана узкий черный блокнот, на первой странице которого уже стояла дата вчерашнего выезда, и твердой рукой зарисовала геометрию протектора. Внизу добавила короткую пометку, понятную мне одной: "Тяжелый фургон. Две центральные борозды. Сверить со старым глухарем в округе Салливан." Я не собиралась выдавать желаемое за действительное, но интуиция — та самая, над которой так любил глумиться Гарриган, — глухо стучала в висках: мы на верном пути.

— А что по отпечаткам на ручке? — спросил Хоскинс, шагнув ближе. Он внимательно смотрел на верстак, не упуская ни одного движения старого техника.

— Вот тут интереснее, — Билл придвинул к себе деревянную планшетку с закрепленными на ней полосками прозрачной пленки на белом картоне. — На куполе и вокруг металлических спиц — мешанина из мелких, узких смазанных пятен. Типичные следы женских пальцев: открывала, закрывала, поправляла ткань. Скорее всего, принадлежат пропавшей девушке. А вот здесь…

Эксперт поднес к лампе круглую лупу:

— У самого основания рукоятки и прямо на круглой кнопке механического выброса — отличный, четкий отпечаток подушечки большого пальца. Линии широкие, рельеф плотный. Мужская рука, крупная. Тот, кто нажимал на кнопку, держал зонт уверенно.

— Можем прогнать по картотеке? — я взглянула на Билла с затаенной надеждой, хотя заранее знала ответ.

Билл развел руками и тихо, с извиняющейся усмешкой покачал головой:

— Чем прогнать, Алекс? У нас тут не штаб-квартира ФБР в Вашингтоне. Никаких электронных картотек в округе отродясь не бывало. Все отпечатки судимых за последние десять лет лежат в пыльных ящиках в архиве — три тысячи картонных формуляров, рассортированных вручную по системе Эдварда Генри. Чтобы сличить один след без подозреваемого, мне нужно сидеть с увеличительным стеклом три недели без перерыва на обед.Привезите мне человека — я сниму у него отпечатки на краску и за десять минут скажу, он это или нет. А пока это просто красивая картинка в отчете.

— Пленки с места когда будут готовы? — уточнил Рэй.

— Через полчаса сниму с сушилки и напечатаю контрольные контакты.

— Хорошо, — я натянула тонкие резиновые перчатки, взяла пинцет и осторожно подцепила край картонной бирки, висевшей на тонком витом шнурке у самого основания спиц. — Давайте вернемся к тому, что можно пощупать прямо сейчас.

Ярлык был новенький, плотный, из лощеного импортного картона, на котором не успела осесть даже придорожная пыль. На лицевой стороне красовался тисненый золотой вензель: крупный торговый центр "Хадсон Вэлли Молл" на окраине Кингстона — в пятидесяти милях к северо-востоку от нашего захолустья, за рекой.

Я перевернула бирку пинцетом. На тыльной стороне фиолетовыми чернилами стоял четкий магазинный штемпель отдела галантереи: инвентарный артикул, цена — приличные для простого зонта двадцать четыре доллара — и дата пробития чека.

Понедельник. Четыре часа дня. Ровно за сутки до того, как брошенную машину Карен нашли на обочине с ключами в замке зажигания.

— В понедельник в шестнадцать ноль-ноль у Карен Миллер шла лекция по экономической статистике в Гленвуде, — ровным, механическим голосом произнес Хоскинс, даже не заглядывая в свои записи. Он держал всё в памяти. — Профессор Вэнс вчера лично расписался в протоколе: Карен сидела прямо перед его кафедрой и сдавала промежуточный тест до пяти вечера. До Кингстона по старой сорок четвертой трассе даже в сухую погоду ехать не меньше полутора часов в один конец.

Я медленно опустила пинцет.

— Она не могла быть в магазине, — подытожила я. — Ей незачем было срываться за сорок миль за зонтом, если она экономила каждый цент на бензине.

— Вывод один: зонт ей привезли, — подхватил мысль Рэй. В его глазах мелькнул тот самый холодный азарт следователя, который невозможно сымитировать. — Человек купил его в понедельник днем в Кингстоне, вечером или во вторник утром встретился с ней и оставил зонт в ее машине.

— Или положил сам, когда пересаживал ее в свой фургон на Route 42, — добавила я. — Билл, упакуй бирку отдельно. Зонт и карточку с мужским пальцем — в сейф вещдоков под твою личную роспись. Хоскинс — за мной к Бёрку. Нам нужен путевой лист за пределы юрисдикции.

Шериф Бёрк встретил нас стоя у распахнутого окна своего кабинета. Он курил дешевую сигарету без фильтра, выпуская дым в сырой туман. Выслушав мой короткий, пятиминутный доклад о бирке, времени лекций и следах протектора, старик даже не стал спорить.

Он молча открыл средний ящик стола, достал зеленую форму командировочного предписания, размашисто черканул свою подпись синей ручкой и припечатал ее круглой печатью управления:

— Сутки вам на Кингстон, Флэнаган. Опросите администратора, поднимите кассовые книги за понедельник. Может, продавщица запомнила, кто брал дорогую женскую модель в разгар рабочего дня. И держите связь через диспетчера штата каждые четыре часа. Не хватало мне еще двух пропавших детективов.

— Поняла, шериф, — я забрала бланк со стола.

Мы вышли на крыльцо. Туман над поселком слегка приподнялся, обнажив темные, мокрые хребты Кэтскиллс. Воздух пах сырой корой, гарью и бензином. "Плимут" молча стоял у забора, ещё не успев до конца остыть. Я уже полезла в карман за ключами от машины, прикидывая в голове маршрут по карте, когда Хоскинс негромко кашлянул сбоку:

— Детектив Флэнаган.

Я повернулась к нему, нахмурившись:

— Что еще, Хоскинс?

Он кивнул на служебный "Форд Кустом" с гербом округа на дверях, стоявший на сухом асфальте под навесом:

— Поедем на служебной. Во-первых, там полицейская рация с выходом на частоту полиции штата — за перевалом обычный телефон не найти на протяжении двадцати миль. Во-вторых, давайте я сяду за руль.

Я замерла, смерив стажера оценивающим взглядом. В Нью-Йорке за подобную инициативу новичок мог бы отправиться обратно в архив перебирать карточки. Но Хоскинс держался открыто, прямо, без тени заискивания.

— Ты считаешь, что я плохо вожу по вашим холмам, стажер? — ровным тоном спросила я.

— Я считаю, что старую окружную дорогу через перевал Мохонк размыло позавчерашним ливнем, — так же спокойно парировал он, глядя мне прямо в глаза. — Там три закрытых поворота над обрывом, где полотно съехало в овраг, и дорожники набросали туда крупного гравия. Я здесь вырос, знаю каждую канаву и каждый выступ скалы, где скапливается лед. Вы на ногах с пяти утра, детектив. Если мы улетим в кювет, Карен Миллер это никак не поможет. А Вам нужно просмотреть личные дела ее однокурсников до того, как мы въедем в город.

Я молчала секунд пять. На языке уже вертелась пара ядовитых острот о стажерах, возомнивших себя автогонщиками, но трезвая логика быстро взяла верх: Хоскинс был абсолютно прав. Упрямство ради упрямства в нашем деле могло стоить времени, а иногда и жизней.

​— Ладно, — сухо бросила я, выдергивая связку из замка и убирая ключи глубоко в карман куртки. — Веди, Хоскинс. Но если поймаешь хоть одну выбоину — пойдешь пешком обратно до участка.

— Договорились, — в уголках его губ на мгновение промелькнула сдержанная улыбка, но он тут же взял себя в руки и распахнул передо мной пассажирскую дверь патрульной машины.

В салоне "Форда" пахло жестким дерматином, оружейной смазкой и холодом. Рэй уверенно повернул ключ зажигания, мягко выжал сцепление и плавно вырулил со стоянки, направляя нос автомобиля на выезд из городка.

Машина шла ровно, мощный двигатель V8 глухо урчал под капотом, проглатывая неровности разбитого полотна. Рэй вел удивительно спокойно и собранно — обе руки на руле в правильном положении, внимание сосредоточено на полосе, передачи переключались без малейшего рывка. Он действительно чувствовал этот тяжелый седан кончиками пальцев.

Я открыла бардачок, достала сложенную вчетверо карту дорог округа Ольстер, развернула ее на коленях и поверх положила список знакомых Карен, переписанный вчера из журнала старосты общежития.

Некоторое время мы ехали в абсолютном молчании. За окнами мелькали бесконечные сосновые леса, сырые серые валуны и редкие съезды на заброшенные лесосеки. Туман здесь, на высоте, становился плотнее, оседая на лобовом стекле мелкими каплями, которые монотонно смахивали щетки стеклоочистителей.

— Ты давно за рулем, Хоскинс? — спросила я, не отрываясь от списка имен.

— С четырнадцати лет, — отозвался он, плавно притормаживая перед крутым поворотом над обрывом. — Отец держал мастерскую по ремонту сельхозтехники и грузовиков на развилке у старого карьера. Так что сначала я научился перебирать карбюраторы у тракторов и гонять на отцовском пикапе по грунтовкам, а потом уже всему остальному.

— Понятно, — хмыкнула я. — Значит, ремень генератора вчера был не случайной догадкой.

— Не случайной, детектив. Я по звуку работы мотора могу сказать, какой клапан стучит. В машинах всё честно: если деталь изношена, она ломается, без всяких скрытых мотивов.

— В отличие от людей, хочешь сказать?

Рэй на секунду скосил глаза в мою сторону, и в его взгляде снова промелькнула та взрослая, не по годам глубокая серьезность, которая зацепила меня при первой встрече в дежурке:

— Люди сложнее тракторов, детектив Флэнаган. Они врут даже тогда, когда им самим от этого хуже.

Я посмотрела в боковое окно. Внизу, в ущелье, сквозь клочья тумана пенилась бурная горная река — та самая, что текла мимо моего нового дома.

— В Кингстоне начнем со старшего кассира, — сказала я, возвращая разговор в рабочее русло и доставая карандаш. — Мне плевать, сколько ведомостей придется перерыть вручную. Если этот зонт пробили в понедельник в четыре дня, мы найдем того, кто держал его в руках у кассы.

Хоскинс лишь крепче сжал пальцы на баранке и плавно прибавил газ, уводя патрульный "Форд" на затяжной подъем к перевалу. До города оставалось сорок миль. Сорок миль и тридцать шесть часов до исхода критического срока.