Мне можно лгать (гет)

Гарри сидел в бывшей столовой, которую после переезда штаба превратили в комнату оперативных совещаний. От прежнего назначения остался длинный дубовый стол; теперь его поверхность занимали карты, пачки донесений и чашки, которые никто не считал нужным возвращать на кухню. Он просматривал сводку и поднял голову, когда Гермиона вошла. Взгляд задержался на её лице.

После возвращения из плена Гермиона привыкла, что люди сперва оценивают её состояние и лишь потом начинают разговор. Смотрели, не дрожат ли руки, нормально ли она дышит, не бледнее ли она обычного. За последние пять дней эти проверки стали откровеннее: после смерти Драко окружающие, похоже, вообще перестали верить её словам о том, что с ней всё в порядке.

— Ты хорошо выглядишь. Лучше, чем в последние дни, — сказал Гарри, откладывая сводку, а потом нахмурился. — Это прозвучало ужасно, да?

— Немного. — Гермиона села напротив. На этот раз замечание не раздражало. — Но спасибо.

— Спала?

— Восемь часов подряд. Проснулась сама и даже не сразу поверила часам. Впервые за последние дни я не просыпалась посреди ночи и не лежала до утра, — ответила Гермиона. — Так что да, сегодня мне действительно лучше.

Гарри кивнул, но больше ничего не спросил. Раньше Гермиона едва ли заметила бы возникшую между ними паузу. За годы войны случались ссоры, секреты, решения, которые один принимал вопреки другому, но всё это не лишало их способности сидеть за одним столом и не следить за каждым словом. После возвращения изменилось именно это. Гермиона замечала вопросы, которых ей не задали, и ловила себя на том, что заранее решает, что сказать, а что оставить при себе. С Гарри ей не хотелось быть осторожной. Перестать всё равно не получалось.

Гарри первым избавил их от молчания.

— Если тебя утешит, я спал часа четыре. В пять утра Джинни разбудила меня, потому что я во сне стащил с неё всё одеяло.

Гермиона улыбнулась, но развивать тему домашних привычек Поттеров не стала. Она пришла сюда за другим.

— Мне нужна твоя помощь, Гарри.

— Мне уже начинать нервничать?

— Нужно, чтобы ты поговорил с Кингсли насчёт палочки. Хейл уже дала заключение, что я не представляю угрозы ни себе, ни окружающим. Держать меня разоружённой после этого нет оснований.

Гарри опустил взгляд на лежавшую перед ним сводку, хотя читать её уже не собирался.

— Ты же знаешь, что такие решения принимаю не я.

— Знаю. Но Кингсли тебя слушает. Если ты скажешь, что не считаешь необходимым дальше держать мою палочку под замком, твоё мнение учтут.

Гарри прикрыл глаза и качнул головой.

— То есть ты хочешь, чтобы я за тебя поручился.

— Я хочу, чтобы ты сказал ему то, что действительно думаешь. Если ты считаешь, что после вчерашнего мне нельзя доверять палочку, так и скажи.

— Это нечестный приём, — произнёс Гарри уже без прежней шутливости.

— Почему?

— Потому что ты прекрасно знаешь, что я не считаю тебя опасной. И так же прекрасно знаешь, что между «опасна» и «вчера разнесла кабинет психолога двумя боевыми заклинаниями» есть вполне разумное «давай хотя бы немного подождём».

— Я никого не пыталась ранить.

— Знаю, — перебил Гарри прежде, чем она успела развить аргумент. — Я говорил с Хейл. Она тоже это знает. Но если я пойду к Кингсли, вопрос будет не в том, почему тебя не надо запирать под круглосуточное наблюдение. С этим, к счастью, никто не спорит. Мне придётся объяснить, почему я считаю, что вчерашнее не повторится.

— Сегодня я пришла к тебе, — сказала Гермиона. — Я не пыталась забрать палочку сама, не пошла ругаться с Кингсли и не стала искать способ обойти его решение. Я пришла к человеку, которому доверяю, и прошу помочь решить этот вопрос через Кингсли, а не за его спиной.

Аргумент едва ли заслуживал награды за благоразумие. Взрослого человека не полагалось хвалить за то, что он не попытался выкрасть свою палочку спустя сутки после того, как её у него забрали. Но Гарри знал Гермиону достаточно хорошо, чтобы оценить и это.

Он провёл ладонью по подбородку, обдумывая услышанное.

— Хорошо. Допустим, я поговорю с Кингсли. Что ты собираешься делать, когда палочку вернут?

Вот этого вопроса Гермиона и ждала. Она мысленно разобрала разговор по знакомым правилам: какой ответ закроет тему, какое слово потянет за собой следующее уточнение, где правда может закончиться раньше, чем закончится её план. С Гарри пользоваться этим навыком было неприятнее всего.

— Вернусь к работе, — ответила она. — К архивам, «Кассандре», сводкам. Ко всему, чем занималась до этого. На выезд я не прошусь и распоряжения Кингсли нарушать не собираюсь. Мне нужна моя палочка и возможность нормально работать, а не просить сопровождения всякий раз, когда требуется открыть защищённый материал.

Лицо Гарри стало спокойнее. Работа со сводками, видимо, казалась ему самым безобидным из её возможных планов.

— Хорошо. Я поговорю с Кингсли, — сказал он. — Не обещаю, что палочку вернут сегодня, но скажу, что дальше держать её у дежурных не вижу смысла.

Гермиона улыбнулась и накрыла ладонью его руку. Сказать «спасибо» было легко; объяснить, за что именно, оказалось бы труднее. За доверие. За готовность снова встать на её сторону перед Кингсли. За то, что Гарри всё ещё позволял ей самой решать, где заканчивается необходимая помощь и начинается контроль.

— Спасибо. Правда.

Гарри перевернул ладонь и сжал её пальцы.

— Сначала дождись, чем закончится разговор с Кингсли. У него есть особый взгляд, после которого я начинаю вспоминать решения, о которых уже лет десять предпочитаю не вспоминать.

— Тогда постарайся не начинать с первого курса.

— Именно. К ужину хотелось бы освободиться.

Гермиона рассмеялась и убрала руку. Ненадолго всё стало знакомым: Гарри напротив, идиотская шутка, пачки пергамента между ними. Так они разговаривали раньше — если не считать второго вопроса, о котором Гермиона помнила с самого начала.

— Яксли так и не нашли? — спросила она, возвращая внимание к разложенным на столе картам.

— Пока нет. Я не участвую в поисках напрямую, поэтому половины деталей не знаю. Но в этот раз у разведки хотя бы есть с чем работать, а не очередной пьяница из «Кабаньей головы», который клянётся, что видел Яксли возле собственного мусорного бака.

— Уже прогресс.

— Огромный. — Гарри усмехнулся. — Есть человек, который контактировал с его группой недавно. И ещё одна зацепка, подробности которой Кингсли пока придерживает при себе. И человека, и зацепку решили проверить всерьёз.

Гермиона провела пальцем по краю лежавшей перед ней карты.

— Значит, думаете, он всё ещё в Британии?

— Думаем. Но я бы пока не радовался. Ты же знаешь, как это бывает: решим, что наконец кого-то прижали, а через день он уже машет нам рукой с другого конца страны. В Яксли я поверю, когда увижу его под охраной.

— А тот человек? Уже дал что-нибудь полезное?

— Для человека, которому просто интересно, ты расспрашиваешь довольно основательно, — заметил Гарри, и шутки в его голосе уже не было.

— Он руководил моими допросами, Гарри, — напомнила Гермиона. — Если его найдут, я предпочла бы узнать об этом не из вечерней сводки.

Гарри принял объяснение без дальнейших вопросов.

— Ладно. Пока ничего, чем можно воспользоваться. Но Кингсли уверен, что он знает больше, чем говорит, и если они сумеют его расколоть…

В этот момент дверь открылась. Первое, что увидела Гермиона, — белая рубашка.

Окончание фразы Гарри потеряло смысл. За сто восемьдесят три дня памяти хватило одной детали, чтобы вернуть Драко целиком: расстёгнутый ворот, рукава, закатанные до локтей, серебро браслета на правом запястье. Вернулся даже запах мыла — чистый, прохладный, остававшийся на ткани, когда он наклонялся через стол или садился рядом. Где-то совсем близко должна была шелестнуть перевёрнутая страница, а следом прозвучать её фамилия тем тоном, от которого Гермионе всякий раз хотелось спорить ещё до того, как Малфой успевал сказать что-нибудь стоящее.

Мужчина повернулся к Гарри. Волосы у него были тёмными.

Пальцы Гермионы сжали край карты. Она не успела всерьёз принять его за Драко — разум прекрасно знал, где тот находился. Хуже было другое: какая-то часть её всё равно успела обрадоваться.

— Поттер, у тебя сводка по северным портам? — спросил мужчина, подходя к столу. — Мой экземпляр каким-то чудом оказался у Макмиллана, а Макмиллан теперь утверждает, что никогда его не видел.

Подойдя ближе, он наконец заметил Гермиону и остановился.

— Простите. Я, кажется, прервал разговор.

— Нет, мы как раз закончили, — сказал Гарри. — Вы, кажется, ещё не знакомы. Гермиона, это Адам Беннетт. Адам, Гермиона Грейнджер.

— Мы знакомы, — отозвался Беннетт.

Гермиона всмотрелась в его лицо. Тёмные волосы, карие глаза — ничего знакомого.

— Заочно, — пояснил он. — Вы трижды вернули мои сводки из-за отсутствующих ссылок на источники.

Гермиона решила это не комментировать.

— Так что со сводкой? — Беннетт снова повернулся к Гарри.

— А, да. — Он принялся перебирать бумаги. — Если Макмиллан её не уничтожил, она должна быть где-то здесь.

Гермиона снова посмотрела на Беннетта. Вблизи рубашка оказалась тёплого молочного оттенка; рукава были застёгнуты у запястий, на правой руке не было браслета. От человека, которого память успела поставить на его место у двери, не осталось ни одной детали.

Гарри наконец нашёл сводку и раскрыл её перед Беннеттом. Тот склонился над страницей, пробежал глазами первые строки и ткнул пальцем в пометку на полях. Они заговорили о несоответствии в датах, и Гермиона поднялась. Беннетт стал частью этой комнаты — одним из сотрудников разведки, который пришёл за потерянным документом и успел забыть о её присутствии. Так было проще.

— Я пойду, — сказала она Гарри. — Спасибо ещё раз.

Он оторвался от сводки.

— Я найду тебя после разговора с Кингсли.

Гермиона кивнула и вышла, оставив их разбираться с Макмилланом и северными портами.

Гарри сдержал слово. Палочку вернули на следующий вечер. Кингсли оставил в силе запрет на оперативные выезды, временно отстранил Гермиону от прямой работы с действующими источниками и запретил без согласования менять состав или настройки активных кругов «Кассандры». Архивы, старые сегменты и материалы разведки, к которым у неё уже был допуск, оставались открыты. Кроме того, ей назначили ещё одну встречу с Хейл и выдали письменное предупреждение, составленное с особой тщательностью. Перед тем как поставить подпись, Гермиона изучила каждую формулировку. Поводов спорить она не нашла.

Следующая неделя оказалась спокойнее первых дней после смерти Драко. Гермиона работала с утра до вечера, не спорила с ограничениями и приходила к Хейл в назначенное время. В кабинете психолога больше ничего не разбилось. Даже о Драко получалось говорить иначе: его имя перестало каждый раз вставать комом в горле, и Гермиона могла рассказывать о нём, не следя за дыханием. Она не знала, что повлияло сильнее: то, что она увидела Драко в отделе идентификации и больше не могла прятаться от факта его смерти, или то, что у её дней снова появилась конкретная цель. Оставались вопросы, на которые она ещё могла найти ответы.

Из людей, которых Пэнси помнила рядом с Яксли, троих уже успели взять. Два старых убежища оказались пустыми, ещё одно сгорело полгода назад. Человек, которого Гермиона помнила по коридорам своего плена, погиб во время рейда в Уэльсе. В показаниях перебежчиков Яксли появлялся регулярно и всегда в прошедшем времени: был, приказал, уехал, велел передать. Где он находился сейчас, не знал никто.

У Ордена дела шли лучше. Гермиона старалась не расспрашивать Гарри при каждой встрече, однако новости всё равно попадали в обычные разговоры. Во вторник один из задержанных людей Яксли подтвердил имя посредника, которого раньше не удавалось связать с ним напрямую. В четверг разведка проверила адрес, считавшийся ложным, и вернулась оттуда не с пустыми руками. К субботе Кингсли второй день подряд отменял всё, что не относилось к поиску, а Гарри за завтраком обронил, что группа теперь работает не над тем, где искать Яксли, а над тем, как к нему подобраться.

Гермиона никак это не прокомментировала. После слов Гарри стало ясно: продолжать в прежнем темпе нельзя. Если Орден доберётся до Яксли первым, уже не она будет решать, когда и какие вопросы ему задавать.

К вечеру воскресенья Гермиона открыла архив «Кассандры». Погашенные сегменты хранились отдельно от действующих кругов, и она без труда нашла западную связку. После её освобождения канал отключили: участников перевели, старые ключи признали скомпрометированными, сообщения прекратились. Больше двух месяцев западный круг существовал в архивных записях и в тех предметах, которые Пожиратели успели захватить до отключения.

Именно к этому кругу Гермиона открыла имя. Через него Яксли получил доступ к части сообщений Ордена.

Следующая мысль казалась настолько безумной, что Гермиона предпочла бы не рассматривать её всерьёз. И всё же отмахнуться не получалось: чем дольше она прокручивала идею в голове, тем больше доводов находилось в её пользу.

Что, если искать дорогу к Яксли вообще не требовалось? Он уже однажды потратил месяцы, пытаясь добраться до «Кассандры». Возможно, достаточно было напомнить ему, что Гермиона всё ещё располагала тем, чего он хотел.

Гермиона поднялась из-за стола и подошла к запечатанному архивному ящику, в котором хранились предметы погашенных кругов. Для западной связки она когда-то выбрала обычные тёмные пуговицы с четырьмя отверстиями. Она достала одну, потёртую по краям, положила перед собой и провела большим пальцем по гладкому ободку. Больше двух месяцев на поверхности не появлялось ни одного нового знака, но саму магическую привязку при отключении не разрушали. Её можно было восстановить.

Пока это никому не угрожало. Через западную связку больше не шли действующие сообщения, прежних участников давно перевели в другие круги. Если захваченные предметы уничтожили, её слова не увидит никто. Если у Яксли сохранился хотя бы один, сообщение появится и на нём.

Гермиона восстановила старую привязку, включила оповещение о входящем ответе и коснулась тёмного ободка палочкой.

«Похоже, ваше гостеприимство всё-таки может окупиться ещё раз».

Она перечитала сообщение. В нём не было ни её имени, ни «Кассандры», ничего, что помогло бы постороннему понять смысл. Яксли должен был узнать собственные слова. Если пуговица оказалась в чужих руках, фраза останется странной насмешкой без адресата.

Гермиона отправила сообщение.

Первые пять минут она держала пуговицу в ладони. Потом проверила ободок, хотя прекрасно знала: оповещение не даст пропустить ответ. Ещё через пять минут оставила её на столе и взяла отчёт. Прочитала страницу, перевернула и обнаружила, что не помнит, о чём была предыдущая. Рука сама потянулась обратно к столу. Через четверть часа ожидание начало действовать ей на нервы.

Захваченные пуговицы могли давно затеряться среди ненужных вещей в брошенном убежище. Или остаться у человека, который понятия не имел, что делать с внезапно ожившей связью. Гермиона обдумала эти возможности заранее. Пустой ободок заставлял возвращаться к ним снова.

Наконец она оставила пуговицу на столе и поднялась. Если Яксли собирался отвечать, пристальный взгляд не заставит его сделать это быстрее. Гермиона переоделась, легла и оставила свет включённым. В последние дни сон впервые начал возвращаться без зелий и долгих часов в темноте; жертвовать им ради Яксли она не собиралась.

Засыпала она всё равно медленно. Мысль возвращалась к столу, но постепенно начала путаться со сном. Поэтому тихий щелчок сперва тоже показался его частью.

Гермиона открыла глаза. Спросонья она не поняла, что её разбудило, но память о сообщении вернулась мгновенно, прогнав остатки сна. Она села и посмотрела на стол. По тёмному ободку уже проступали новые буквы. Гермиона сбросила одеяло, подошла ближе и взяла пуговицу в руку.

«Излагайте».

Гермиона замерла, глядя на единственное слово. Ответ Яксли оказался короче всего, что она успела придумать заранее, и заготовленные фразы вдруг потеряли смысл. Она мысленно перебрала их заново. В одних приходилось объяснять собственные мотивы, в других — рассчитывать, что Яксли поверит объяснению. Обе стратегии были одинаково бесполезны. С ним стоило говорить на единственном языке, который не предполагал доверия: назвать цену и потребовать своё.

Она коснулась пуговицы палочкой.

«Мне нужны сведения о человеке, которого вы когда-то посадили напротив меня. У меня есть возможность предложить за них нечто более полезное, чем благодарность».

По ободку долго не проступало ни одной буквы.

«Вы уже однажды переоценили ценность своего предложения».

Гермиона стиснула зубы.

«И всё же вы ответили».

Теперь пауза оказалась короче.

«Что вы предлагаете?»

«Один действующий круг».

Буквы сменились без задержки.

«С чего мне вам верить?»

До сих пор разговор не стоил ей ничего. Но для встречи требовалось доказательство, которое Яксли сможет проверить сам.

«Я открою круг до нашей встречи».

На этот раз Яксли ответил быстрее.

«Круг выбираю я».

Два месяца назад Яксли не смог бы поставить такое условие. Тогда Пожиратели искали единый вход в «Кассандру», уверенные, что настоящее имя откроет им всю сеть. Западная связка избавила их от этого заблуждения. Имя, которое дала Гермиона, позволяло читать сообщения только одного круга. Основную сеть она сохранила, но её устройство перестало быть тайной: независимые связки, каждая со своим доступом.

Сейчас Яксли, зная устройство сети, требовал выбрать один из кругов сам.

Гермиона боялась именно этого. Действующего круга, который можно было бы отдать без последствий, не было, но собственный выбор хотя бы оставлял ей возможность заранее оценить ущерб. Она могла знать, чьи сообщения окажутся у Пожирателей, сколько людей попадёт под угрозу и какую часть сети придётся погасить после. Яксли требовал, чтобы эту границу определял он.

«Выбирайте».

Ответ долго ждать не пришлось.

«Медицинский».

Гермиона перечитала слово. К такому выбору она не готовилась. Пока ждала ответа, успела перебрать наиболее очевидные варианты и почти убедила себя, что Яксли потребует разведывательный круг. Это было бы логично: возможность узнать, какие имена уже известны Ордену, какие операции раскрыты и за какими людьми ведётся наблюдение, стоила гораздо больше случайного доступа к чужим ранениям и запасам зелий. Она допускала боевой, эвакуационный, даже один из кругов внутренней координации и заранее пыталась представить, какой ущерб сможет ограничить в каждом случае.

Медицинский в эту логику не вписывался. Через него не передавали планы атак или имена разведчиков. Там сообщали, куда доставили раненых, кому требовались кровь и зелья, какие госпитали перегружены и по каким безопасным маршрутам перевозят тех, кто уже не способен добраться самостоятельно. Сведения были полезными, но в распоряжении Яксли наверняка нашлись бы круги ценнее.

Значит, выбирал он не только из военных соображений.

Гермиона нашла единственное обоснование для выбора медицинского круга. Он хотел проверить: согласится ли она добровольно открыть ему доступ к людям, которые в случае нападения даже не смогут защитить себя. Он хотел знать, насколько сильно ей нужны ответы.

Отказаться ещё было можно. Наверное, этого от неё и ждали бы все, кто знал Гермиону Грейнджер достаточно хорошо. Ещё несколько дней назад она и сама не сомневалась бы в ответе. Теперь сомнений не было по другой причине.

«До нашей встречи вы только наблюдаете. Не вмешиваетесь в передачу сообщений, не используете полученные сведения и ничего не предпринимаете против участников. После разговора круг останется открыт. Что вы сделаете с ним дальше, меня не касается».

Это было последнее, что Гермиона ещё могла выторговать.

«Согласен».

На этом торг закончился. Гермиона сообщила, через какой предмет восстановит медицинскую связку и во сколько откроет доступ; Яксли в ответ назвал время встречи и точку, куда ей предстояло аппарировать.

К назначенному часу медицинский круг должен был открыться, и вот здесь возникала проблема: собственного доступа к нему у Гермионы больше не было. Зато она знала, где его можно получить.

Нужен был один из сводных галлеонов командования. Когда-то Гермиона сама создавала эту часть «Кассандры» и предусмотрела способы вмешаться в работу отдельных кругов: восстановить связь, изменить привязку или заменить утраченный предмет. Ей и в голову не приходило, что однажды эти возможности понадобятся, чтобы обойти ограничения, установленные ею самой.

Позже она будет вспоминать эту ночь как череду решений, после каждого из которых следующее давалось почему-то легче. Сначала она согласилась отдать Яксли медицинский круг. Потом признала, что ради этого придётся воспользоваться доверием одного из самых близких ей людей. А вскоре уже перебирала в голове способы сделать всё так, чтобы к утру никто ничего не заметил. Именно тогда Гермиона впервые всерьёз испугалась не того, что собиралась совершить, а себя самой.

Справедливости ради, Гермиона никогда не была особенно добродетельной. Ещё в школе она прекрасно умела нарушать правила, если считала их глупыми, и не отличалась щепетильностью в выборе методов, когда была уверена в собственной правоте. Рита Скитер могла бы многое рассказать об этой стороне её характера. Мариэтта Эджкомб — ещё больше. Но прежние проступки теперь казались подростковой шалостью: тогда Гермиона хотя бы не сомневалась, на чьей стороне находится и ради чего переступает очередную черту. Сейчас причина была до неприятного личной. Впервые за долгое время она нарушала собственные правила не ради Ордена, не ради чужого спасения и даже не ради собственной жизни.

Подходящий момент подвернулся той же ночью: у сводного галлеона дежурил Гарри. Под утро он ненадолго вышел, оставив Гермиону одну. Она смотрела на монету на столе и не торопилась к ней прикасаться. Просить разрешения не имело смысла: она знала Гарри слишком хорошо, чтобы сомневаться в ответе. Пожалуй, поэтому воспользоваться его доступом тайком было хуже, чем просто украсть галлеон. Кражу хотя бы можно было назвать кражей. Здесь всё выглядело куда приличнее: монета останется на месте, Гарри ничего не потеряет и, если Гермиона всё сделает правильно, даже не узнает, что его доверием распорядились без него.

Но отвращения к собственному поступку оказалось мало, чтобы заставить её отказаться от задуманного. Она всё-таки взяла галлеон, воспользовалась тем, что когда-то сама заложила в «Кассандру», и вернула его на место до возвращения Гарри. Когда он вошёл, на столе ничего не изменилось. Изменилась только Гермиона: теперь она знала имя медицинского круга.

Гарри ещё вытирал волосы полотенцем, когда заметил, что она не собирается уходить.

— Что?

Всё в нём было до обидного привычным. Мокрые волосы торчали во все стороны, стёкла очков запотели, а одна дужка снова держалась на честном слове. Гермиона поморщилась, подошла ближе и привычным движением коснулась оправы палочкой.

— Репаро.

С первого курса в этом смысле мало что изменилось: Гарри по-прежнему умудрялся ломать очки, а Гермиона только и успевала, что их чинить. Он снял их, проверил дужку и посмотрел на неё уже внимательнее. Она не знала, увидит ли его таким завтра. Яксли мог её убить. Но даже если она вернётся, Гарри вполне может смотреть на неё иначе. За эту ночь Гермиона успела сделать для этого достаточно.

— Ты знаешь, что я тебя люблю? — спросила она.

Гарри перестал разглядывать починенную дужку.

— Так. Где тело?

— Нет никакого тела. Это Хейл, — соврала Гермиона. Ложь пришлось обосновывать уже после того, как она прозвучала, но с этим за последний год Гермиона научилась справляться отлично. — Она считает, что я слишком многое оставляю в категории «это и так понятно». Чувства, просьбы, вещи, которые мне не нравится произносить вслух, потому что после этого они почему-то начинают казаться важнее. Мы обсуждали, что я слишком привыкла оставлять главное недосказанным.

Гарри выслушал её с подозрительно серьёзным лицом.

— Понятно.

— И всё?

— Просто пытаюсь привыкнуть к мысли, что без назначения Хейл я бы этого не услышал. — Он надел очки и поправил их на переносице. — Если она научит тебя говорить людям приятные вещи до того, как ты доведёшь их до нервного тика, я готов признать пользу терапии.

— Очень смешно.

— Мне — да. Полагаю, я сегодня тренировочный образец?

— С тобой мне проще начать, — сказала Гермиона, и в этой части придуманного объяснения она хотя бы не лгала. — С Роном этот номер так легко не пройдёт. Ему тоже надо сказать. Я в последнее время была с ним не особенно…

— Человечна?

Гермиона подняла голову.

— Вежлива.

Гарри хмыкнул.

— Тогда начни с извинений. Рон переживёт, если признание в любви получит вторым пунктом.

Гермиона улыбнулась. Наверное, улыбка получилась вымученной, но Гарри, к счастью, этого не заметил.

— И я тебя люблю, — сказал он. — А теперь больше никогда так не начинай разговор в четыре утра. Я уже успел трижды тебя похоронить.

Гарри не знал, насколько удачно подобрал слово. Смерть была одним из вариантов. Наверное, именно здесь человеку с более здоровым отношением к неизвестности полагалось бы остановиться и признать, что некоторые вопросы лучше оставить без ответа.

С детства Гермиона относилась к неизвестности как к задаче, которую обязана решить. В школе она первой поднимала руку, не успокаивалась, пока не сходилось решение, и могла вернуться к уже прочитанной книге ради одной строки, смысл которой ускользнул. С возрастом изменились сами задачи. За ошибку теперь можно было расплачиваться не баллами, а чужой безопасностью, доверием близких и собственной жизнью.

Последние месяцы жизни Драко были худшей из таких задач. Она уже знала слишком много, чтобы по-прежнему верить в прежнюю картину, и слишком мало, чтобы понять, что происходило на самом деле. А где-то впереди находился человек, который знал недостающую часть, и сколько бы причин остановиться Гермиона ни находила, к нему она всё равно собиралась пойти.

К назначенному часу медицинский круг уже был открыт. Гермиона проверила связь в последний раз, убрала пуговицу во внутренний карман мантии и аппарировала по координатам, которые прислал Яксли.

Её ждали двое. Ни одного лица Гермиона не узнала, и это почему-то успокоило больше, чем встреча со старыми знакомыми. Один провёл палочкой вдоль её мантии, проверяя на следящие чары и спрятанные артефакты, второй молча наблюдал. На кобуре у её бедра проверяющее заклинание задержалось, но палочку забирать никто не стал.

— Доставать без необходимости не советую, — сказал мужчина.

— Тогда будем надеяться, что необходимости не возникнет, — ответила Гермиона и поправила мантию, закрывая кобуру.

После этого её повели внутрь. Поначалу коридоры ни о чём ей не говорили: каменные стены, одинаковые двери, тусклый свет, защитные чары, от которых неприятно покалывало кожу. Потом под ногами появилась знакомая неровность пола. Ещё дальше коридор повернул налево, и Гермиона обнаружила, что уже знает, что увидит за поворотом.

Она замедлила шаг.

Этот коридор она видела всего один раз — в день освобождения. Тогда ей было не до стен и расстояния между факелами: она шла вперёд, стараясь не оборачиваться и не думать о том, что остаётся за спиной. И всё же какие-то детали память сохранила сама. Теперь они возникали одна за другой, и с каждой становилось труднее притворяться, что дорога ведёт куда-то ещё.

Она прекрасно понимала расчёт Яксли. Само возвращение в знакомые стены сделает за него половину работы. Желудок стянуло, пальцы похолодели, дыхание стало поверхностным, а стук собственных шагов по камню вдруг начал мешать думать — Гермиона слышала каждый из них.

За следующим поворотом появилась дверь, и тут ошибиться было уже невозможно.

Серый металл, потёртость возле замка, царапина у нижней петли. За этой дверью помещались четыре шага в длину, три с половиной в ширину, прикрученный к полу стол, два стула и год её жизни. Сто восемьдесят три дня из этого года туда ещё входил Драко Малфой.

Гермионе захотелось развернуться. Не придумать иной способ получить ответы, не потребовать другую комнату и не объяснить Яксли, что его дешёвая попытка запугать её провалилась. Просто уйти. Вернуться к Гарри, забрать всё сказанное этой ночью обратно, погасить медицинский круг и признать, что существуют вопросы, ответы на которые она всё-таки не готова покупать любой ценой.

Гермиона постояла у двери, отгоняя желание развернуться, глубоко вдохнула и переступила порог.

Комната не изменилась. Возможно, перекрасили одну стену или заменили койку, но память Гермионы не интересовали такие мелочи. Она мгновенно восстановила прежнюю геометрию: где проходила полоска света, где стояла стопка книг, на каком краю столешницы Драко обычно оставлял чашку. Сам стол остался тем же. Гермиона узнала длинную выбоину возле дальнего угла и тонкую царапину, которую когда-то часами рассматривала, когда не хотела поднимать глаза на сидящего напротив человека.

Сейчас напротив сидел Яксли.

Он сидел вполоборота, закинув ногу на ногу, и лениво покачивал носком ботинка. Когда Гермиона вошла, Яксли даже не поднялся. Остановку у порога он заметил. И, судя по улыбке, едва тронувшей его губы, получил именно ту реакцию, на которую рассчитывал.

Больше Гермиона его радовать не собиралась. Она подошла к столу и села напротив.

— С возвращением в родные стены, мисс Грейнджер.

— Я ожидала от вас чего-нибудь изобретательнее. — Гермиона провела пальцами по краю столешницы и выдержала его взгляд. — Привести меня обратно в бывшую камеру, чтобы проверить, задрожат ли руки? Дешёвый спектакль.

Его взгляд снова ушёл ей за плечо; он кивнул. После этого дверь закрылась с тяжёлым лязгом. Гермиона ещё успела услышать движение снаружи, прежде чем ключ дважды повернулся в замке.

Яксли подождал, пока стихнет эхо.

— Правда?

По телу прошла короткая дрожь. Гермиона знала, что дверь закроется, но на мгновение перестала верить, что её откроют снова. Она не обернулась. Вместо этого пальцы сами нашли рукоять палочки у бедра и крепко сомкнулись вокруг неё. Знакомое дерево под ладонью успокаивало.

Хейл однажды сказала, что в такие моменты бесполезно убеждать тело, будто оно ошибается. Лучше напомнить ему, где оно находится сейчас. Гермиона повторила про себя очевидные факты: руки свободны, палочка при ней, сюда она пришла сама. За дверью стоят люди Яксли, но на этот раз ей не нужно ждать, когда кто-нибудь решит, можно ли ей защищаться.

Дыхание постепенно выровнялось. Паника никуда не исчезла, зато отступила ровно настолько, чтобы Гермиона смогла разжать пальцы на палочке и снова посмотреть на Яксли.

— В прошлый раз вам, надо признать, повезло, — сказал Яксли. — Драко Малфой оказался удивительно разговорчивым допросчиком. Книги, чай, долгие беседы… Боюсь, сегодня условия будут заметно скромнее.

Имя Яксли произнёс намеренно. Гермиона это поняла по тому, как внимательно он следил за её лицом. Видимо, рассчитывал, что именно это довершит то, чего не смогли коридор, знакомая дверь и щёлкнувший за спиной замок. Но имя Драко подействовало совсем иначе. Страх никуда не делся, а занял положенное ему место где-то на периферии. Драко был не частью этой комнаты, которой можно было её пугать; он был причиной, по которой Гермиона сюда вернулась. Яксли хотел превратить Драко в ещё одно оружие этой комнаты. Вместо этого напомнил Гермионе, зачем она сюда пришла.

— Если вы рассчитывали, что одна дверь заставит меня забыть, зачем я сюда пришла, вам стоило потратить на подготовку больше времени.

— Напротив. — Яксли слегка улыбнулся. — Я рассчитывал именно на то, что вы вспомните.

— Тогда перейдём к тому, ради чего я здесь. — Гермиона положила руки на стол. — Полагаю, правила вам объяснять не придётся. Пять вопросов. На каждый вы отвечаете. Один раз можете солгать. За вторую ложь браслет накажет. После пятого ответа обязательство заканчивается.

Яксли рассмеялся. Негромко, но на этот раз искренне.

— Вы добровольно вернулись в собственную камеру, мисс Грейнджер, чтобы предложить мне игру Драко Малфоя? — Он покачал головой. — Должен признать, я недооценивал ваше чувство юмора.

— Я вернулась за ответами. И после знакомства с вами предпочитаю, чтобы у них была хоть какая-нибудь гарантия.

Яксли перестал смеяться.

— Гарантия, несомненно, полезная вещь, мисс Грейнджер. Для вас. А что получаю я? Медицинский круг уже открыт. Более того, вы сами пообещали оставить его мне после нашей встречи. Я могу сейчас подняться, пожелать вам доброй ночи и уйти отсюда ровно с тем же, с чем ушёл бы после пяти ваших вопросов.

Возразить было нечего. Гермиона сама написала эти условия и теперь особенно ясно понимала, почему Яксли согласился на них без торга. Он ничего не отдавал взамен.

— Вы забываете одну деталь. Круг открыт потому, что я позволила ему открыться, — сказала она. — Я ничего не говорила о том, что произойдёт, если встреча закончится иначе, чем мы договорились. Неужели вы всерьёз решили, что я добровольно аппарирую к вам, войду в эту комнату и не оставлю себе ни одного способа испортить вам вечер?

На самом деле никакой страховки не было. Яксли смотрел на неё уже без улыбки. Гермиона выдержала его взгляд и заставила себя ничего не добавлять. Блеф больше всего хотелось подкрепить подробностями: объяснить несуществующее заклинание, намекнуть на оставленный где-то механизм, придумать условие, при котором круг погаснет сам. Но каждая лишняя деталь давала Яксли возможность задать следующий вопрос. Поэтому Гермиона молчала и старалась выглядеть невозмутимо.

— Предусмотрительно, — произнёс Яксли наконец. — И очень в вашем духе.

Гермиона пожала плечами.

— Я предпочитаю возвращаться с переговоров живой.

— Ордену с вами повезло, — заметил Яксли после короткой паузы. — Умны, расчётливы, умеете переступать через неприятные решения, когда результат того стоит. Признаться, я всегда считал ваш Орден излишне сентиментальным. Вы приятно портите впечатление. Жаль только, что выбрали не ту сторону.

Гермиона почувствовала, как внутри всё неприятно подобралось. Оскорбление было бы принять проще, чем похвалу: Яксли хвалил именно то, чего она сама за эту ночь успела в себе испугаться. Ей почти по-детски захотелось тут же возразить, сказать, что он ошибается, что между ними нет ничего общего. Но поспешное возмущение лишь подтвердило бы, что он попал в цель.

— Что ж. В вашу игру я сыграю. — Он провёл большим пальцем по костяшкам другой руки и добавил уже совсем буднично: — Но за каждый вопрос я хочу один действующий круг.

Гермиона не сразу поняла, что услышала правильно.

— Пять кругов?

— Пять вопросов, мисс Грейнджер, — спокойно поправил Яксли. — Мне кажется, арифметика вполне справедливая.

После всего, что случилось в этой комнате, сама смена ролей казалась Гермионе подобием справедливости: теперь вопросы задавала она, а отвечать должен был Яксли. Отсюда, наверное, и взялась уверенность, что хотя бы правила останутся за ней. Яксли не стал оспаривать ни одно. Только назначил за неё цену, после которой сама победа переставала казаться победой.

Гермиона понимала, что бесплатно ответы не получит. Ещё один круг казался неизбежной платой; при особенно неудачном торге она допускала и второй. Но пять означали уже не отдельную утечку, последствия которой можно попытаться ограничить. Яксли предлагал ей разбирать «Кассандру» собственными руками за каждый вопрос о Драко.

Ей почему-то вспомнился Тинворт. Драко, поднявший щит перед Пэнси, и люди, оставшиеся с другой стороны. Пэнси тогда сказала, что, если кто-то становился его человеком, Драко умел перестать считать остальных. Гермионе эта способность казалась одной из самых страшных вещей, которые она о нём узнала.

Теперь от неё требовалось почти то же самое: решить, сколько чужих жизней она готова перестать считать ради ответов о человеке, которого уже потеряла.

Он заметил её молчание. Разумеется, заметил.

— Я переоценил вашу решимость. — Разочарования в его голосе не было; напротив, Яксли явно заинтересовало, что граница всё-таки нашлась. — Впрочем, вы правы в одном. По вашим правилам я гарантирую только четыре правдивых ответа. Брать отдельную плату за ложь было бы невежливо.

— Четыре круга, — сказала Гермиона.

Яксли приподнял брови.

— Вот так просто?

— Нет. Медицинский уже ваш. Остальные три выбираю я.

Несколько мгновений он молча её разглядывал, а затем усмехнулся.

— Всё больше понимаю, чем вы так очаровали Драко Малфоя.

Гермиона пропустила имя мимо ушей. Сейчас важнее было не дать Яксли времени придумать новое условие.

— Есть ещё одна проблема. Остальных трёх имён у меня нет. Сегодня утром у меня не было и медицинского. Если хотите получить остальные круги, до моего возвращения этот никто не трогает. Вы можете читать сообщения, но не использовать их. Никаких нападений, задержаний и визитов по адресам. Если Орден поймёт, что связка раскрыта, мне закроют доступ прежде, чем я успею добраться до чего-нибудь ещё.

— То есть вы предлагаете мне отдать вам ответы сейчас, после чего спокойно отпустить домой в надежде, что совесть за ночь не проснётся?

— Я предлагаю вам потерпеть ради четырёх кругов вместо одного.

— Нет, мисс Грейнджер. Вы предлагаете мне довериться вам. А наши отношения, как мне кажется, уже давно миновали стадию, на которой подобное возможно.

— Тогда вам придётся рискнуть.

— Нет. Рисковать сегодня будете вы.

Гермиона уже знала, что ей не понравится продолжение.

— Что вы предлагаете?

— Непреложный обет.

На этот раз молчание принадлежало ей.

— Медицинский круг засчитываем первым. Остальные три выбираете вы, — продолжил Яксли. — Сегодня я отвечаю на ваши пять вопросов. До полуночи послезавтра медицинский круг остаётся только под наблюдением: никаких нападений, задержаний и использования полученных через него сведений. А вы до того же срока добываете имена трёх действующих кругов по своему выбору и передаёте их мне.

До этой минуты у Гермионы ещё оставалось будущее, в котором она могла что-нибудь придумать: затянуть срок, снова вынудить Яксли торговаться, найти другую плату или просто не вернуться. Обет лишал её этой возможности. Двое суток давали время добыть три имени, но не оставляли никакого выхода, если после сегодняшнего разговора Гермиона передумает. Что бы она ни узнала здесь, после выхода из этой комнаты ей предстояло выполнить обещанное. Даже если один из ответов окажется ложью. Даже если правда о Драко будет совсем не той, за которой она сюда пришла.

— Согласна, — сказала Гермиона.

Яксли не стал переспрашивать. Он поднялся, постучал костяшками по двери и вернулся на своё место. Внутрь вошёл один из мужчин, встретивших Гермиону у входа. Палочку тот уже держал в руке, словно подобный исход разговора предусматривался заранее. Впрочем, Гермиона не стала придавать этому лишнего значения: Яксли наверняка подготовился не к одному варианту сегодняшней встречи.

Они остались сидеть друг напротив друга. Яксли протянул через стол правую руку, и Гермиона вложила в неё свою. Мужчина остановился рядом, подняв палочку над их сцепленными пальцами. С этого момента Гермиона слушала каждое слово особенно внимательно. Неточная формулировка теперь означала не лазейку для будущего спора, а обязательство, которое магия поймёт буквально. Она не собиралась соглашаться ни с одной фразой, пока не убедится, что в ней нет ничего сверх уже оговорённого.

Последняя огненная петля сомкнулась поверх остальных и растаяла. Гермиона разжала пальцы и машинально провела большим пальцем по ладони. Кожа выглядела как прежде, хотя торг только что закончился: медицинский круг уже принадлежал Яксли, а ещё три теперь стали её долгом.

Мужчина убрал палочку и вышел, а вернулся уже с небольшим футляром. Внутри лежал серебряный браслет — один, потому что сегодня правила связывали только того, кому предстояло отвечать. Охранник защёлкнул серебряный браслет на запястье Яксли и отошёл к двери. Тот несколько раз повернул кисть, привыкая к непривычной тяжести, после чего положил руку на стол.

— Можете приступать, мисс Грейнджер.

Гермиона готовила эти вопросы не по степени важности. Первый вообще не должен был сообщить ей ничего нового. Его назначение было другим.

Самая очевидная формулировка — «Драко был вашим пленником?» — пришла ей в голову почти сразу — и сразу же была вычеркнута. За сто восемьдесят три дня она уже однажды убедилась, как дорого обходятся слова, в которые каждый собеседник может вложить собственный смысл. Пленник, заключённый, поднадзорный, наказанный Пожиратель — Яксли мог выбрать любое название и справедливо решить, что ответил на вопрос.

— В течение этих ста восьмидесяти трёх дней Драко мог сам решить, что больше не будет приходить ко мне, и после этого уйти отсюда без вашего разрешения или разрешения ваших людей?

Яксли внимательно посмотрел на неё. Лицо осталось спокойным, и Гермиона не смогла определить, что именно его задело.

— Да.

Серебро на его запястье никак себя не выдало. Именно на такой ответ Гермиона и ставила.

Следы на теле Драко, его исчезновение из донесений, отсутствие палочки, двери, которые перед ним неизменно открывал кто-нибудь другой, рассказ Пэнси — каждую из этих деталей отдельно можно было объяснить. Последние недели Гермиона только этим и занималась. Вместе они оставляли Яксли всё меньше пространства для удобной истории о свободном человеке, который добровольно приходил в её камеру, а потом возвращался к собственной жизни.

И если Яксли хотел потратить единственную разрешённую ложь так, чтобы она причинила Гермионе максимальный вред, лучшего варианта было не найти. Одно «да» снова превращало Драко в человека, который мог уйти в любой день.

Гермиона не позволила себя обмануть.

— Второй вопрос. После наших встреч ваши люди запирали Драко в помещении, которое он не мог покинуть самостоятельно?

На этот раз Яксли не улыбнулся. Большой палец задержался на краю браслета, и по тому, как он посмотрел на Гермиону, стало ясно: смысл второго вопроса он понял. Понял и то, что первым ответом ввести её в заблуждение не удалось.

Теперь выбор у него был неприятный. Сказать правду и признать, что Драко не мог покинуть собственную камеру без чужого разрешения, или солгать второй раз. Эта игра полгода продолжалась с ведома Яксли; что именно делает браслет после второй лжи, он наверняка знал.

— Да.

Ответы на два вопроса противоречили друг другу. Один из них был ложью, и Гермиона не сомневалась, какой именно. Если бы от этого вывода зависела её собственная жизнь, она без колебаний поставила бы на то, что Яксли солгал в первый раз.

Перед глазами в ту же минуту возник Драко, уходящий от неё после очередной встречи. Все месяцы она представляла за дверью целый мир, которого была лишена сама: работу, приказы, людей, комнаты, куда он мог войти без разрешения. На самом деле после их книг, чая, споров и поцелуев его уводили в другую запертую камеру.

Их разделяла не дверь между пленом и свободой. По обе её стороны находились две камеры, просто об одной из них Гермиона ничего не знала.

Она не стала задерживаться на этой мысли. Для неё ещё будет время, если она отсюда выйдет.

— Перед отправкой в Монтегю вы пообещали Драко свободу за выполнение задания? — Гермиона задала третий вопрос.

— Да, — сухо ответил Яксли. Он мельком посмотрел на серебро, по-прежнему спокойно лежавшее на запястье, и снова перевёл взгляд на Гермиону. — А вас, оказывается, действительно не проведёшь. Вы хорошо усвоили правила этой игры. Впрочем, у вас было сто восемьдесят три дня практики. Мне достался один вечер.

Гермиона оставила комментарий без ответа. Яксли, видимо, рассчитывал, что упоминание ста восьмидесяти трёх дней заставит её хотя бы на мгновение отвлечься от вопросов и вспомнить всё то, что для него сейчас удобно было называть практикой. Гермиона не собиралась позволять ему распоряжаться этими воспоминаниями ещё и здесь. Следующий вопрос был важнее.

— Когда вы обещали ему свободу за Монтегю, вы действительно собирались выполнить обещание, если он вернётся с задания?

Яксли посмотрел на неё уже без прежнего веселья.

— Нет.

Гермиона готовила себя к этому ответу. И всё же до этой минуты, где-то в глубине души, она оставляла себе надежду, что Монтегю мог быть настоящим шансом. Переживи Драко задание, выполни то, что от него требовали, — дверь действительно могла открыться. Тогда где-то за пределами всего случившегося ещё оставалось то самое «потом», до которого они не добрались.

Теперь не осталось и его.

Яксли не собирался освобождать Драко ни при каком исходе. Даже если бы тот вернулся из Монтегю живым, выполнил приказ без единой ошибки и принёс всё, что от него требовали, обещанная свобода всё равно закончилась бы очередной закрытой дверью. Гермиона столько раз мысленно возвращалась к их последнему дню и мучила себя тем, что они не успели договорить, будто где-то совсем рядом было призрачное будущее, в котором ещё один разговор был возможен.

К пятому вопросу напряжение стало бить по вискам. Гермиона и сама могла бы спросить себя, какая теперь разница, кто именно решил судьбу Драко и почему. Ни один ответ не изменит Монтегю, не отменит выпущенного заклинания и не вернёт человека.

Но разница всё-таки была. После его смерти Гермиона успела возложить вину на всех по очереди: на Орден, на бойца, произнёсшего заклинание, на самого Драко, который зачем-то оказался среди Пожирателей, и на себя — за проклятое имя западного круга. Гермиона больше не хотела жить внутри очередной удобной догадки. Если кто-то сознательно выстроил цепочку, в конце которой Драко должен был погибнуть, она хотела знать это наверняка. Не для него — ему уже ничем нельзя было помочь. Для себя. Чтобы хотя бы собственную ненависть больше не приходилось делить между людьми, которые, возможно, её не заслуживали.

— Последний вопрос. — Гермиона смотрела Яксли прямо в глаза. — Когда вы отправляли Драко в Монтегю, вы специально рассчитали всё так, чтобы во время атаки Ордена он погиб?

Гермиона ждала от Яксли хотя бы короткой паузы, попытки подобрать слова, какого-нибудь движения, которое выдало бы раздражение от того, что она наконец добралась до того, чего не следовало. Но Яксли не замешкался. Лицо его вдруг изменилось, и улыбка стала шире, будто Гермиона не поймала его на правде, а наконец решила задачу, решение которой всё это время лежало перед ней.

— Да, мисс Грейнджер.

Гермиона так и застыла, не отводя от него глаз. Ответ состоял из одного слова, но в голове развернулась цепочка, которую в последние дни она собирала звено за звеном. Заклинание, убившее Драко, выпустил человек Ордена — это до сих пор было неоспоримым фактом. Яксли не стоял рядом с палочкой и не отдавал приказ убить Малфоя в тот момент, когда тот вошёл в западное крыло. Он сделал другое: дал Драко причину отправиться в Монтегю, дал Ордену причину прийти туда и заранее рассчитывал, что эти две дороги пересекутся прежде, чем Драко успеет уйти.

Пальцы сжались на краю стола. Ненависть, которую до сих пор приходилось делить между Орденом, неизвестным бойцом, Драко и ею самой, внезапно обрела человека напротив.

Гермиона рванулась через стол, схватила Яксли за ворот мантии и подтянула к себе. Вторая рука уже держала палочку; кончик упёрся ему под подбородок.

— Вы его убили.

— Нет, — возразил он, ехидно улыбаясь. — Его убил ваш Орден. Вы знаете это не хуже меня. Я ведь не должен лгать.

Гермиона сильнее сжала ткань в кулаке.

— Вы знали, что произойдёт. Вы пообещали ему свободу и отправили туда, где его должны были убить.

— Совершенно верно. — Яксли скосил глаза на палочку у собственного горла, после чего снова посмотрел на неё. — Только прежде чем вы решите восстановить справедливость прямо здесь, советую вспомнить о нашей недавней договорённости.

— Вы думаете, Обет вас защищает?

— Я думаю, что вы не настолько неосторожны, чтобы проверять обратное. Вы поклялись вернуться ко мне с тремя именами. Если сейчас убьёте человека, которому обязались их передать, то собственными руками сделаете выполнение Обета невозможным. — В голосе Яксли снова появилась та неторопливая учтивость, от которой Гермионе хотелось ударить его. — Я понятия не имею, насколько тонко эта магия различает несчастливое стечение обстоятельств и намеренный срыв клятвы. Подозреваю, вы тоже.

Он выдержал её взгляд и добавил уже тише:

— А собственной жизнью вы дорожите, мисс Грейнджер. Я знаю это не по слухам. Когда-то вы отдали за неё западный круг. Не думаю, что после таких вложений вы вдруг решите проверить Непреложный обет на себе.

Вот теперь улыбка Яксли стала по-настоящему невыносимой. Самым отвратительным было то, что он снова оказался прав. Гермиона не хотела умирать — ни тогда, в последний день плена, ни сейчас, когда под кончиком её палочки находился человек, смерть которого впервые за последние дни казалась не страшной, а правильной.

— Не принимайте моё желание жить за гарантию вашей безопасности.

— Вы неплохо провели эту партию, мисс Грейнджер. Пожалуй, заслужили ещё одну неприятную правду о Драко Малфое. На этот раз бесплатно. — Яксли чуть удобнее устроился на стуле, насколько позволял зажатый в её кулаке ворот мантии. — Вы ведь до сих пор не знаете, почему Малфой вообще оказался в камере.

Гермиона ничего не сказала.

— Началось с Паркинсон. С Тинворта, если точнее. — Яксли заметил её реакцию и усмехнулся. — Вижу, эту часть истории вы уже знаете. Тогда сэкономим время. Спустя два месяца ваша новая приятельница всё-таки обнаружила в себе совесть и решила, что ещё один похожий приказ выполнять не станет. Не самый удачный момент для нравственного пробуждения, но выбирать время мисс Паркинсон никогда особенно не умела. Вскоре она исчезла.

Гермиона нахмурилась, не понимая, к чему он ведёт.

— Полагаю, Паркинсон уже рассказывала вам, насколько благосклонно в ту ночь с ней обошлись обстоятельства. — Яксли начал загибать пальцы свободной руки. — Охранника сняли с поста. Сменщик задержался. Внешние защитные чары оказались сняты именно тогда, когда ей понадобилось выйти во двор. Исключительное везение.

Он произнёс последние слова так, что Гермионе вдруг стало холодно.

— Но вы ведь не из тех людей, которым нужно объяснять, что три удачных совпадения подряд обычно означают чью-то работу.

Хватка ослабла.

— Драко, — сказала Гермиона.

— Именно.

Она наконец отпустила ворот его мантии. Палочка опустилась, хотя желание применить её никуда не делось.

— Почему вы его не убили?

— Потому что убивать полезных людей из принципа — расточительство. К тому же Малфой всё ещё носил фамилию, вокруг которой пришлось бы объяснять больше, чем мне хотелось. Одно дело — сообщить, что человек погиб на войне. Другое — объяснять своим, почему мы казнили его за то, что он помог сбежать женщине, отказавшейся выполнить приказ. Подобные примеры имеют неприятное свойство становиться заразительными. К тому же довольно скоро ему нашлось применение.

— Я, — сказала Гермиона.

— Вы и «Кассандра», если точнее, — поправил Яксли. — Полгода мы не могли получить от вас нужный ответ, а Малфою отчаянно хотелось выбраться из нижнего блока. Оставалось предложить ему сделку, на которую в итоге, как вы уже знаете, он согласился.

Яксли выдержал небольшую паузу, разглядывая Гермиону.

— А самое занятное произошло за день до вашей последней игры. У Малфоя ещё не было ни имени, ни гарантии, что вы вообще согласитесь его отдать. Зато был последний шанс получить то, ради чего он полгода к вам ходил. И именно тогда он решил изменить условия. Потребовал включить вас в обмен на Долохова и отказался от собственной награды. — В голосе Яксли появилось искреннее недовольство, будто Драко до сих пор раздражал его плохо заключённой сделкой. — Признаться, я был разочарован. Но в этом он всегда оставался сыном своего отца: до последнего был уверен, что ещё торгуется, даже когда отдавать уже почти нечего.

Гермиона сжала палочку.

— Не смейте сравнивать его с Люциусом.

— Почему же? Оба удивительно последовательно уничтожали себя ради семьи. Просто Малфой-младший в какой-то момент решил, что к семье можно причислить и вас. — Яксли чуть наклонил голову. — И если вы ищете человека, который лишил Драко Малфоя свободы, не забывайте, сколько решений он принял сам. Паркинсон выпустил сам. На вашу игру согласился сам. От собственной награды отказался тоже сам.

Хуже всего было то, что в одном Яксли оказался прав. Драко действительно принимал эти решения сам.

Он привык объяснять собственные поступки трусостью, выгодой и желанием спасти свою шкуру. Возможно, когда-то это объяснение было исчерпывающим. Тинворт всё равно останется Тинвортом. Погибшие там не воскреснут оттого, что позже Драко помог Пэнси, а потом отказался от свободы ради Гермионы. Но и эти поступки не становились менее настоящими из-за того, что прежде он совершил нечто чудовищное.

После стольких лет войны едва ли вообще остались люди, о которых можно было сказать только хорошее или только плохое. Никто из них не вышел из неё тем же человеком, которым вошёл. Драко оказался лучше, чем привык о себе думать, но не настолько, чтобы это позволяло забыть всё остальное. И Гермионе придётся судить себя по тем же правилам. «Кассандра», Мартин, Элис и люди, которых она сознательно подвергла опасности, никуда не денутся только потому, что у неё были причины. Но если она отказывалась сводить Драко к Тинворту, то не могла всю оставшуюся жизнь сводить себя к одному решению, принятому в камере.

— Я не спорю, что он выбирал сам, — сказала Гермиона. — И Тинворт я с него не снимаю. Как и всё остальное, что он успел сделать до этой комнаты. Но не называйте это свободой. Вы запирали дверь, забирали палочку, назначали цену выхода, а потом позволяли ему выбирать из тех вариантов, которые сами оставили. Драко отвечал за то, какой из них примет. Вы отвечали за то, почему других у него не было и к чему каждый из них вёл.

— Как великодушно, — произнёс Яксли, вырывая её из мыслей. — Мёртвым вообще многое прощают.

Челюсть Гермионы свело. Большой палец вдавился в древко палочки так сильно, что заболела кисть. Пульс бился в запястье и висках. Обет, имена, последствия путались и расползались. Желание убить его — нет.

— Знаете, — сказала она, и Яксли, кажется, впервые услышал в её голосе что-то, что заставило его внимательнее посмотреть на палочку, — вы убедили меня. Убивать вас действительно слишком рискованно. Но я ничего не обещала насчёт вашей памяти.

Яксли перевёл взгляд на палочку. Улыбка исчезла. Он сглотнул, и короткое движение кадыка оказалось первым за весь вечер, которое ему не удалось скрыть.

— И если вас это успокоит, опыт у меня довольно большой. Стирание памяти — как раз тот раздел магии, который я когда-то освоила особенно хорошо.

В следующий миг раздался взрыв. Металлическая дверь выгнулась внутрь и сорвалась с креплений. Стол перед ней подскочил, стул опрокинулся вместе с Гермионой, и затылок ударился о каменный пол.

Когда она снова увидела комнату, Яксли уже не сидел напротив. Во рту чувствовался металл, перед глазами плавали тёмные пятна. Понемногу они редели, и окружающее снова обретало очертания. Первым Гермиона различила дверной проём. В нём уже стояли люди.