Волкорам (джен)

Оглядываясь назад, Микола позже осознал, что всё покатилось под откос с того самого мига, как в аббатство явился тот заяц.

Весь этот случай оставил всех до единого — и рэдволльцев, и северян — потрясёнными и сбитыми с толку. Заяц, объявивший себя служащим Дозорного Отряда, является в их аббатство и обрушивает на лорда Уртблада самые чудовищные наветы и обвинения — и даже заходит так далеко, что покушается на жизнь этого барсука, утверждая, будто Уртблад — враг всякого живого существа и будто брат его, Уртфист, приказал убить его, если тот когда-нибудь ступит близ своего родового дома, Саламандастрона? Ничто за все прожитые ими вместе сезоны не могло подготовить их к этакому неожиданному повороту.

После этого всё случилось быстро. Созвав той же ночью совет со своими капитанами, барсук объявил, что наутро отбывает в Саламандастрон и берёт с собой бо́льшую часть своих войск. Судя по всему, если этот заезжий заяц и вправду был тем, кем себя называл, то Уртфист и Долгий патруль под его началом издавна питали ненависть к хищникам, а поскольку Уртблад предпочёл не советоваться с ними, прежде чем взять подобных созданий к себе на службу и вовлечь их в свои походы, они стали видеть в нём тирана, одержимого жаждой покорить все земли. А потому Уртблад полагал, что у него нет иного выбора, кроме как отправиться к горе со своим войском и всё уладить… силой, если понадобится, ибо Уртфист, быть может, настолько повредился рассудком от своей ненависти, что с ним уже не столковаться.

Ещё одна неожиданность последовала вскоре после, когда Уртблад объявил, что небольшая часть его войск останется расквартированной в Рэдволле, дабы помочь оберегать его от брата, вздумай Уртфист искать его там. Но самой большой неожиданностью было то, какие именно создания это будут…

— Вся бригада лисов-мечников? — недоверчиво переспросил Микола.

— Таков его приказ, — ответил Толар. — Махус, я, ты, все до единого из нас. Лорд Уртблад, похоже, полагает, что мы лучше прочих сумеем выстоять против Дозорного Отряда, если тем удастся прорваться в ворота.

— Но мы же самые искусные мечники лорда Уртблада! Уж наверняка он желал бы взять с собой в этакий важнейший поход именно нас, из всех своих войск?

Толар пожал плечами.

— Кто может сказать, что творится в голове у этого барсука? Должно быть, у него есть свои причины хотеть видеть нас здесь, а не подле себя. При его-то пророческом зрении — тут любой лишь гадать может. Может статься, он провидел в ближайшем будущем какое-то решающее событие, что требует нашего присутствия здесь, в Рэдволле.

Микола вздохнул.

— Порой мне хочется, чтобы лорд Уртблад просто прямо сказал нам, какие грядущие события он провидел, чтобы мы могли как следует к ним приготовиться, а не брести вслепую в надежде, что всё обретёт смысл уже задним числом.

— Ты же знаешь, это так не работает; он объяснял это достаточно раз. Как он зачастую лишь чует общие очертания вещей, не ведая точных подробностей. Порой мне сдаётся, что это скорее похоже на то, будто он чует вероятности и возможности, а не достоверности, где малые перемены могли бы целиком изменить исход дела. Так или иначе, не нам о подобных материях гадать. Наше дело — исполнять его приказы, и коли он говорит, что нам оставаться в Рэдволле, то так мы и поступим.

И они были не единственными войсками, что оставались позади. Вдобавок к лисам-мечникам Уртблад определил ещё около трёх десятков зверей в помощь охране аббатства. Что удивило и рэдволльцев, и северян, так это выбор солдат, что оставались: неравная смесь крыс и ласок с несколькими землеройками для ровного счёта. Обитатели аббатства выказали явное беспокойство по поводу того, что для постоя в их доме отобрали по преимуществу хищников (да и землеройки не всегда были самыми покладистыми из лесных жителей), но Уртблад настаивал, что выбирал своих бойцов для этой задачи с величайшим тщанием.

Один выбор в особенности потряс лиса, да и немало прочих заодно. Волкорам оказался среди тех бойцов, что были отобраны из взвода Чермака для службы при аббатстве, и теперь крысу предстояло остаться в Рэдволле на неопределённый срок — быть может, даже до осени, если именно столько времени потребуется, чтобы уладить дело с Уртфистом.

Отчего именно Волкорам, из всех пятисот восьмидесяти двух зверей, служивших в этом отряде, оказался среди избранных для этого назначения, Микола и вообразить не мог. Сколь бы лис ни гордился крысом за то искреннее усердие, что тот вложил в собственное исправление, Микола всё же не был уверен, что доверился бы Волкораму держаться вовсе вдали от неприятностей, если тому придётся оставаться среди мирных лесных жителей на неопределённо долгий срок. А без лорда Уртблада, что лично надзирал бы за дисциплиной, не соблазнит ли это его скатиться к старым повадкам?

Но он понимал и то, что открыто выказывать подобное недоверие к Волкораму после всех его стараний было бы в высшей степени несправедливо. В последнее время дела шли лучше, чем Микола мог вообще припомнить, и не было никакой причины начинать теперь в этом сомневаться. Лиам тоже оставался, и уж вдвоём-то они, надо надеяться, сумеют удержать Волкорама в узде, хотя тот, похоже, и сам неплохо справлялся.

И вот в тот день после полудня бойцы, избранные остаться в Рэдволле, чтобы оберегать его от всяких гоняющихся за местью барсуков и их войска ненавидящих хищников зайцев, собрались снаружи, дабы проститься с товарищами, уходящими к древней горе лордов-барсуков, где им, надо надеяться, удастся предотвратить бедствие для всех земель. Единственная шероховатость во всём происходившем случилась, когда Уртблад обнаружил одного из мышей-послушников, спрятавшегося среди бригады капитана Абеллона; юнец из аббатства так увлёкся мыслью стать воином, что переоделся солдатом, лишь бы уйти в поход вместе с ними. Его быстро выдернули из войсковой колонны и отослали обратно, под неодобрительный приём аббатисы и матушки-барсучихи. После этого юный мыш стоял на стене и смотрел, как примерно пятьсот тридцать созданий поднимают очередной столб пыли, исчезая по южной тропе.

Хотя он никогда не высказал бы этого перед начальством и едва осмеливался признаться в этом самому себе, Микола и вправду испытывал некоторое виноватое облегчение оттого, что ему дозволено побыть в аббатстве ещё какое-то время. За минувшие дни он изрядно полюбил здешнюю снедь, мягкую траву и утоптанные дорожки и ту тёплую атмосферу, что пронизывала этот мирный приют. Возможность провести здесь больше времени и вправду его радовала, а к тому же им, может статься, даже позволят спать под крышей. Его чувство чести и долга смутно укоряло его за эти себялюбивые соображения, ведь он знал, что его повелитель-барсук, возможно, выступает на войну, и его собственное надлежащее место — подле Уртблада в любой битве. С другой стороны, как у послушного солдата, его место было там, где велит быть лорд-барсук, а сейчас ему было велено оставаться ровно там, где он есть. Покуда и если Уртфист не объявится у ворот Рэдволла, их величайшей заботой может оказаться разве что потеря бойцовской хватки от этой изнеженной, лёгкой жизни, — но ведь на то и существуют учения, не так ли?

К тому же пожить какое-то время среди столь терпимых, сострадательных созданий, как рэдволльцы, может пойти Волкораму на пользу. В последнее время он сделал большие шаги в преодолении худшей стороны своей натуры, и возможность своими глазами увидеть выгоды жизни общительного, открытого и дружелюбного зверя могла бы ещё сильнее побудить его переменить свои повадки.

* * *

Было почти полудня на следующий день после отбытия Уртблада, и Волкорам брёл вдоль восточных лужаек. Он только что пробудился после первой своей ночи в рэдволльской постели, отстояв ночную стражу на стене, — и обитатели аббатства и вправду сумели сыскать в своих спальнях место для солдат лорда-барсука. Упругие, но податливые тюфяки и свежие, чистые простыни оказались ровно такими удобными, как ему и сулили, хотя, в отличие от Миколы, он и мысли не тратил на то, не разнежатся ли они с товарищами, если пробудут тут подольше. Впрочем, где-то на задворках сознания он знал, что заново приноровиться к своей скатке ему будет непросто, когда они снова выйдут в дорогу.

Но всякие подобные отдалённые тревоги о будущем меркли перед тем разраставшимся довольством, какое он ощущал в этом окружении, и перед сознанием того, что впереди его ждёт ещё немало этой сладкой жизни в аббатстве. Стоило потерпеть хлопоты нового привыкания к суровостям военной жизни, коли он мог насладиться долгим пребыванием в аббатстве; на службе у лорда Уртблада такие возможности выпадали редко, и лучше было пользоваться ими, покуда можешь.

Уютный сон в постели, да и вся рэдволльская атмосфера в целом, способствовали тому, что Волкорам одним из первых раз в жизни чувствовал себя по-настоящему счастливым и довольным. Помимо того, что он наслаждался всеми до единого благами аббатства, у него была ещё и дружеская поддержка Миколы и Лиама, и ему удалось улучшить своё положение — и благодаря их беседам и одобрению, и благодаря собственным стараниям. Ему хотелось, чтобы они им гордились, и теперь он и вправду чувствовал, что этого добился. Он ощущал надежду, больше всего прочего, — надежду, что всё может перемениться. Отправляясь в путь к Рэдволлу, он чуял, что это может стать началом чего-то нового и значимого; так оно и вышло, и до сих пор все эти перемены были исключительно к лучшему.

Единственной червоточиной в его счастье было то, что с самого пробуждения, стоило ему пройти по коридорам самого аббатства или прогуляться по двору, собратья-солдаты бросали на него ухмыляющиеся взгляды, хихикали над ним и вообще обходились с ним с ещё большим презрением, чем обычно. Отчего так — Волкорам и понятия не имел; с самого прибытия в Рэдволл он избегал всяких драк и жарких перепалок с кем бы то ни было. Он перебросился парой-другой грубых слов из-за каких-то мелких недружелюбных подколок, но тем дело и ограничилось. Быть может, неразумно было ожидать, что все с ним помирятся после сезонов вражды, но он не мог взять в толк, отчего они принялись вести себя этак именно теперь.

Впрочем, ответ он вот-вот получит…

— Здорово, Волча!

Волкорам остановился и, глянув вбок, увидел Кадогана, капрала из отряда капитана Бремо. Тот небрежно привалился к стене спального крыла в обществе двух своих собратьев-землероек. Теперь, завладев вниманием крыса, он сверкнул улыбкой, которую случайный наблюдатель мог бы принять за доброжелательную, но которая, как Волкорам слишком хорошо знал, была его способом выражать презрение и превосходство к тем, кто был ему не по нраву.

— Наслаждаешься этим славным рэдволльским утречком? — спросил землеройка, и двое его товарищей носили точно такие же с виду приветливые выражения.

— Э-э… ага, — отозвался Волкорам, ни на миг не веря, что Кадогана хоть на йоту занимает его благополучие.

— Ага, небось славно тебе: угощаешься всей этой доброй снедью да питьём, тёплая солнечная погодка, расхаживаешь себе, будто хозяин тут…

Волкорам, разумеется, распознал язвительный тон землеройки. Далеко не в первый раз Кадоган донимал крыса скрытыми оскорблениями и притворным дружелюбием… да и много чем ещё. Вот уже несколько сезонов Кадоган был для него бельмом на глазу. Примкнув к войску Уртблада примерно тогда же, когда и Волкорам, землеройка быстро зарекомендовал себя тем самым исправным, законопослушным зверем-солдатом, какого желает большинство командиров. Он никогда не выказывал открытого неуважения к начальству, пренебрегал приказами лишь тогда, когда был уверен, что это сойдёт ему с лап, умел собирать вокруг себя друзей и ввязывался в драки только с непопулярными созданиями, на которых наверняка свалят вину за любую свару.

А Волкорам, будучи крайне нелюбим и командирами, и солдатами, числился среди излюбленных мишеней Кадогана. Скверно было уже и тогда, когда землеройка с самого начала наседал на своих жертв с неприкрытой враждебностью, но когда Кадоган изображал радушие, это был верный знак, что у него припрятано в рукаве что-то по-настоящему гадкое.

— Чего тебе надо, Кад? — огрызнулся крыс, не сумев скрыть враждебности в голосе.

— Эй, я просто пытаюсь по-дружески побеседовать! — Кадоган принял оскорблённый вид, а двое его спутников изобразили точно такое же притворное негодование. — Что, зверю уж и этого нельзя?

— Ну… пожалуй… — отозвался Волкорам, зная, что «дружеская» беседа сейчас, верно, последнее, что у землеройки на уме.

Непринуждённая улыбка вернулась на место.

— Да, чудесное местечко, а? Жаль, что стольким из наших товарищей не довелось им насладиться. Взять хоть Кефрина, к примеру…

Уши Волкорама насторожились. Так вот с какой стороны заходит его недруг? Волкорам больше даже не пытался убрать враждебность из голоса.

— А тебе-то какое дело до кого из нас, крыс, землеройка?

— О, есть крысы, а есть крысы, — глумливо протянул Кадоган. — Я лишь к тому, что, по-моему, довольно печально: такой славный малый лежит себе погребённым в холодной, тёмной земле, с выколотым глазом и разодранной глоткой, покуда ты — трус, что бросил его после того, как он пытался спасти тебя от ворон, — разгуливаешь себе, наслаждаясь этаким дивным рэдволльским деньком…

Эти слова и вправду жгли, ибо за минувшие дни, в минуты, когда он больше вглядывался в себя, Волкорам всё же ощутил свою законную долю вины за Кефрина. Но он не собирался доставлять Кадогану удовольствие это увидеть.

— Да тебе всегда было плевать на Кефрина! Ты его даже не знал! Ты просто пользуешься его смертью как поводом ко мне цепляться!

— Я бы сказал, что всякий зверь вправе к тебе цепляться после того, что ты сделал, да и за то, как ты вёл себя с самого своего прихода в это войско. От тебя ничего, кроме бед: держишь по утрам всё войско в задержке своей ленью, сеешь раздор да насилие в рядах своей мерзостью, злобен и груб со всяким добрым зверем, что нам встречается…

Волкорам знал, что ему следует просто уйти, прежде чем его обидчик разъярит его ещё больше, и что это место — самое последнее, где стоило бы затевать подобный спор. Но он попросту не мог оставить без ответа то, что говорил Кадоган.

— Ага, а ты-то достаточно умён, чтоб злобствовать лишь на тех «хищников» из мирных, что тебе попадутся. Вроде той ласки, что ты шантажом заставил провести…

— Да у тебя в жилах ни капли достойной, доброзверской крови! — перебил его землеройка, чтобы заглушить упоминание о собственном проступке; Волкорам внутренне усмехнулся, что сумел ткнуть Кадогана в его собственное больное место. — Ты позор всему, за что стоит это войско, и ты не годен служить бок о бок с нами, да и с любой другой компанией порядочных созданий, коли уж на то пошло. Не пойму, отчего лорд Уртблад просто не перерезал тебе глотку вместе с остальной твоей разбойничьей шайкой. Ты того и заслуживал.

При иных обстоятельствах Волкорама сильно подмывало бы придушить всякого, кто его этак подначивает, но сейчас ему было легко устоять перед порывами к насилию. Дело было не только в сознании того, в какую беду он влипнет, если затеет здесь драку; дело было скорее в самой безмятежности аббатства, в том же самом душевном покое и умиротворении, что он ощущал всё утро. Здесь попросту не было смысла клевать на такую приманку. Более того, он по-прежнему был твёрд в намерении следовать совету Миколы и Лиама — сдерживать свой норов и не позволять другим зверям задевать себя за живое. И теперь, вглядываясь в лицо Кадогана, Волкорам различал слабые следы насмешливой ухмылки под личиной притворного осуждения. Он осознал, что в обвинениях землеройки нет никакого подлинного нравственного суда; они лишь затем, чтобы его раззадорить и свести на нет весь сдвиг, какого он добился за минувшую неделю. И Волкорам не собирался этого допускать.

— Я знаю, чего ты добиваешься, — прорычал он с недоброй, понимающей ухмылкой, — разозлить меня так, чтоб я полез с тобой в драку, за которую мне и влетит. Ну так вот, я на это не куплюсь, так что проваливай, вредная ты мелкая козявка!

Несколько ударов сердца Кадоган и его спутники просто таращились на Волкорама, поражённые провалом своих издевательских стараний. Затем по лицу землеройки расползлась холодная, злобная улыбка, и прежнее притворное осуждение исчезло, когда он взялся за иную уловку, чтобы пронять крыса.

— А-а… завёл ты в последнее время свои задушевные беседы с Лиамом да с этим хромым лисом, а? Прямо-таки повезло тебе, что они рядом, нянчатся с тобой да сидят при тебе, как при дитяти, всякий раз, как ты влипнешь. Уж будь уверен, не было б тебя тут, наслаждающегося гостеприимством Рэдволла, если б не они.

— Ага. Потому как они настоящие друзья — а тебе про такое ничего не ведомо. — Волкорам глубоко вдохнул и повернулся, чтобы уйти, отказываясь дать своей внутренней ярости взять над собой верх.

Кадоган, однако, вовсе не закончил.

— Хотя, сдаётся мне, это чудесно — иметь такого друга-лиса, — расхвастался он перед товарищами достаточно громко, чтобы крыс услышал. — Зверя, которому можно довериться, излить душу, зверя, с которым не прочь по-настоящему уютно устроиться под елью в грозовую ночь! — Последнюю часть он едва ли не прокричал, отчего некоторые звери в пределах слышимости обратили к нему любопытные взгляды.

Это остановило Волкорама как вкопанного, и кровь в жилах у него вдруг сделалась холодной, как река Мшистая в глухую зимнюю ночь. Неужто Кадоган мог знать?..

Он резко обернулся, впившись в землеройку потрясённым, ледяным взглядом.

— Что ты сказал?..

Злорадная ухмылка озарила всё лицо Кадогана — выражение зверя, который только что выложил козырную карту в поединке с ненавистным противником.

— Ах да, забыл упомянуть. В первую ночь той жуткой бури, сквозь которую нас гнали наши бесстрашные предводители, я видел, как Микола уводил тебя, и рассудил, что негоже оставлять вас двоих без присмотра. Так что я выскользнул следом за вами и схоронился чуть поодаль от той ели. Не всякое словечко сумел уловить, что с дождём-то да громом, но ушки у меня, землеройские, изрядно острые, знаешь ли.

— Ты… Ты… — только и сумел выдавить Волкорам, охваченный гневом и страхом.

— А то, что я сумел разобрать, было весьма занимательно. Ты стонешь, как эти злые, гадкие солдаты тебя обидели, — и всего-то за то, что ты бросил Кефрина помирать; твой дружок-лис упрашивает тебя заглянуть глубоко-глубоко в себя, чтоб отыскать истинную доброту в своём сердечке; а ты рыдаешь, какой ты бедный, непонятый зверь и как жесток к тебе мир. Право слово, захватывающие вещи.

— Ах, но лучшее-то было под конец… Вот уж было поистине трогательно видеть, до чего крепка связь между вами двоими, раз ты позволил ему этак себя за мужское достоинство обхаживать. Не думал, что вы настолько близки, но, видать, любовь может расцвести в самых нежданных местах. Поистине чудесное переживание — наблюдать этакий прекрасный, задушевный миг меж двумя взрослыми самцами…

Когда спутники Кадогана разразились хохотом, Волкораму стоило всех сил не выхватить меч и не снести землеройке голову на месте. Ощетинившись от ярости, он протопал к своему мучителю и прорычал:

— Если ты хоть когда-нибудь посмеешь сказать об этом кому-нибудь, ты мелкая мр…

— Боюсь, для этого малость поздновато, Волча, — оборвал его Кадоган с непоколебимой злобной ухмылкой. — Или ты не приметил, что другие солдаты нынче поутру ведут себя рядом с тобой малость… чудно?

В этот миг что-то внутри Волкорама умерло. Несколько ударов сердца он мог лишь дрожать в потрясении и ужасе, покуда до него доходил смысл слов Кадогана, оглушённый осознанием того, что то неловкое и постыдное прикосновение, о котором Микола поклялся, что оно останется только между ними двоими, теперь известно всем и каждому.

И всё потому, что этот мерзкий мелкий смутьян не поленился подглядеть за Волкорамом, а потом выждал, покуда Уртблад и большинство прочих командиров уйдут, чтобы раскрыть эту тайну всем до единого в отряде. И всё ради того, чтобы причинить Волкораму как можно больше боли — и как раз тогда, когда дела стали налаживаться.

Его потрясение обратилось в раскалённую добела ненависть. Кадоган, похоже, даже малость испугался, когда глаза крыса заволокло красной пеленой ярости, а лапа поползла к мечу на боку. Волкорам прошипел:

— Я тебя сейчас…

Лапа землеройки метнулась к его собственному короткому мечу, и его спутники тоже схватились за свои клинки.

— Ничего ты не сделаешь! — сплюнул Кадоган. — Нас втрое больше, и мы все недурные мечники. И, коли ты забыл, мы теперь в Рэдволле. Если Махус поймает тебя хоть за тем, что ты кому тут шерстинку на макушке взъерошил, он с тебя шкуру живьём спустит. Так что, может, уберёшь лапу со своей рыбной тыкалки, приятель?

Величайшим усилием воли Волкорам разжал хватку на мече, отчего землеройки тоже ослабили свои настороженные пальцы на рукоятях.

— Это был просто лекарский осмотр, из-за моих ноющих мышц, — сказал он, и голос его был лишён всякой силы. — Ничего в этом не было любовного…

— Это ты так говоришь, — глумливо бросил Кадоган.

— Это правда! — выкрикнул Волкорам.

— Может, и правда, а может, и нет. Только вот удачи тебе теперь кого-нибудь тут в этом убедить!

— Как… как ты мог?.. — прорычал Волкорам сквозь стиснутые так сильно зубы, что они грозили раскрошиться.

Гадкая улыбка вернулась на лицо Кадогана.

— Это не больше того, чего ты заслуживаешь, крыса. Расхаживаешь тут, притворяясь, будто можешь перемениться, будто советы твоего дружка-лиса вырастят из тебя настоящего доброго зверя. Да мы все знаем, что это чушь. Ты никого не обманешь. Ты гнил до самой сердцевины, Волкорам, и ничто этого никогда не переменит. Всё, что сделали твои дружки, — это выхлопотали тебе ещё несколько сезонов жизни, каких у тебя иначе не было бы. И поверь мне, эти сезоны скоро кончатся…

Волкорам, ввергнутый этим поворотом событий в состояние полнейшего отчаянного смятения, не находил слов, чтобы ответить на тираду землеройки. Почуяв беспомощность крыса, Кадоган повернул нож глубже.

— Открой глаза, Волча. Микола и Лиам помогают никчёмному сброду в этом войске лишь потому, что это делает их популярными. Они собирают вокруг себя всякое отребье, свой собственный маленький кружок, которым можно помыкать, упиваясь той властью, что он им даёт. Да и то, что этакая мразь, как ты, ведёт себя более-менее сносно, хорошо смотрится в их послужном списке. Но не обольщайся: в тот самый миг, как они поймут, что хлопот от тебя больше, чем проку, они бросят тебя на растерзание твоим товарищам… и на нежную милость Махуса и его лисов.

Волкорам дрожал, и слова землеройки оставили его парализованным в водовороте мучений, гнева, отчаяния и стыда. Видя, что ему удалось сломить крыса, Кадоган просто наклонился ближе и прорычал:

— А теперь сделай нам всем одолжение, а? Развернись, накрой хвостом свои причиндалы и убери свою мерзкую рожу с наших глаз!

Обыкновенно Волкорам был непреклонен в том, чтобы не плакать, какую бы боль или унижение он ни терпел. Он не стал бы опускаться до столь немужского уровня, чтобы проливать слёзы — хоть от страха, хоть от горя, хоть от стыда. Но так захлестнули его все эти чувства, да и множество куда более тёмных вдобавок, что это оказалось ему не под силу. Ощутив, как в глазах вскипает влага, крыс повернулся и пошёл прочь, моля, чтобы землеройки этого не заметили.

К несчастью, один из собратьев Кадогана повернулся к своему капралу и сказал достаточно громко, чтобы Волкорам услышал:

— Эй, Кад, ты видал? По-моему, этот мелкий педрила сейчас разревётся!

Кадоган кивнул, и на его чертах красовалась, казалось, вечная насмешливая ухмылка.

— Сдаётся, ты прав, Дверн. Ну, он завсегда может пойти выплакаться Миколе. Уверен, этот лис более чем охотно его… утешит.

Землеройки снова расхохотались, покуда Волкорам брёл через лужайки, порой минуя кого-нибудь из собратьев-солдат, что тоже не мог удержаться от ухмылки или смешка при виде него, ведь им было ведомо всё, что Микола с ним сделал под той елью в бурю той ночью, — или же им казалось, что ведомо. Он и не пытался сохранить хоть какое-то достоинство, ибо его у него не осталось. Он просто шёл дальше, желая оказаться подальше от всех, кто был рядом, свесив голову, волоча по земле хвост, стиснув зубы, и слёзы текли у него по щекам, а ему хотелось лишь одного: чтобы можно было идти и идти до края света и броситься с обрыва.

* * *

— Ты обещал, что никто никогда не узнает!

— Мне жаль, Волкорам, правда жаль, но как кто-либо мог знать, что этот мелкий ублюдок подкрадётся к нам и станет этак подслушивать? Для меня это оскорбление ничуть не меньшее, чем для тебя!

Микола и Волкорам стояли на южном валу, глядя на луг, где войско Уртблада стояло лагерем во время их пребывания в Рэдволле. Крыс разыскал своего заступника вскоре после стычки с Кадоганом, перехватив его на настенной дорожке аббатства. Теперь Микола пытался успокоить своего подопечного, который, казалось, был на грани истерического срыва.

— Ты… ты мог бы получше следить за тем, что вокруг… ты мог бы выйти и убедиться, что никого там нет… ты мог бы говорить потише… ты мог бы… ты мог бы… — сбивчиво выпаливал крыс, и всё тело его дрожало от негодования, шерсть на щеках была ещё влажной, а глаза покраснели и от слёз, и от ярости.

— Волкорам, будь благоразумен! — взмолился лис. — Мне нужно было отдать тебе всё своё внимание — и чтобы врачевать твои раны, и чтобы дать тебе увидеть ошибочность твоих поступков. Не было никаких оснований подозревать, что кто-то ещё отважится выйти в этакий ливень лишь затем, чтобы за нами шпионить.

— Но ведь отважился же, разве нет? — выкрикнул Волкорам.

— Говори потише! — прошептал Микола, когда компания его собратьев-лисов дальше по стене бросила в их сторону любопытные взгляды на вспышку крыса. — Ты себя позоришь!

— Себя позорю? — Крыс невесело усмехнулся. — Я уж давно за той чертой, где стоит об этом тревожиться, коли ты не заметил. Теперь я посмешище для всего этого войска целиком! Я потерял всякий шанс когда-нибудь заслужить от кого бы то ни было хоть крупицу уважения!

— Это… это вовсе не обязательно так скверно, Волкорам. Я и вправду думаю, что ты преувеличиваешь. Через несколько дней, я уверен, вся эта история уляжется, и все о ней забудут.

— Ты и вправду в это веришь, хоть на миг? Да они будут травить меня этим до самого смертного дня!

Лис вынужден был признать, что Волкорам, вероятно, прав. Всякий раз, как крыс оказывался впутан в постыдное положение, вроде того случая с осой, многочисленные враги Волкорама помнили об этом и пользовались этим, чтобы глумиться над ним при любой возможности. А этот новый злобный слух был куда постыднее всего, с чем ему доводилось сталкиваться прежде.

Хотя лекарям было делом довольно обыденным пользовать увечья или недуги, весьма неловкие для их подопечных, об этом не принято было говорить открыто. Если войска прознали об осмотре, что он учинил Волкораму, — а их воображению была дана полная воля измышлять всяческие толкования, — у них будет вдоволь пищи, чтобы превратить жизнь крыса в сущий ад.

То, что это случилось как раз тогда, когда всё шло так ладно, как раз тогда, когда ему удалось заставить Волкорама по-настоящему постараться исправиться, злило Миколу сверх всякой меры и заставляло ненавидеть Кадогана за то, что землеройка сделал. Но сейчас главное было попытаться спасти положение, чтобы вся работа и все сдвиги минувшей недели не пропали впустую.

— Волкорам, я понимаю, что это, должно быть, очень тяжело для тебя. Но ты должен постараться это пережить, как бы трудно ни было. Если ты позволишь Кадогану и его приспешникам себя пронять, ты лишь закопаешь себя в ещё худшие страдания, и всё, чего мы достигли за эти дни, пойдёт прахом…

— Да какая теперь, во Вратах Ада, разница, исправлюсь я или нет? Что бы я ни делал, после нынешнего дня меня никогда не примут и не станут уважать ни в этом паршивом войске, ни где ещё. Да куда мне вообще влезть в страдания глубже этих?

— О, поверь мне, можешь! — отозвался лис. — Если ты затеешь из-за этого хоть какую-то смуту, Махус наложит на тебя такое наказание, с полного дозволения лорда Уртблада, рядом с которым насмешки твоих собратьев-солдат покажутся приятностью! Уж мне ли не знать: я сам это видывал.

— «Махус», «Махус»… — сплюнул крыс. — Вечно про Махуса, а? Этот ублюдок вечно дышит мне в затылок, винит меня во всём, тщится сделать мою жизнь невыносимой. Отчего ты никогда не можешь ему воспротивиться?

Микола уже изрядно раздражался неуступчивостью подчинённого, пусть он и понимал муки крыса.

— Волкорам, я заступался за тебя перед ним несчётное число раз! И зачастую рискуя собственным положением и репутацией в его глазах. Уж это-то ты к нынешнему дню знать должен. Но я не могу пойти против его прямого приказа, и если ты выкинешь что-нибудь безрассудное на глазах у этих обитателей аббатства, на которых мы пытаемся произвести впечатление, я буду бессилен помешать ему прибегнуть к его излюбленным способам обхождения с тобой.

— Так вот как, значит? Мне остаётся лишь скалиться да терпеть, делая вид, будто всё в порядке, покуда мои приятели расхаживают и хихикают надо мной, — и всё потому, что этот метёлкохвостый задира не даст мне свести счёты с этой землеройской пакостью по-своему? Терпеть оскорбления да насмешки лишь потому, что кучка глупых, затворившихся мышей может оскорбиться при виде честной потасовки?

Микола уже по-настоящему злился.

— Если бы ты мог на мгновение остановиться и подумать о ком-нибудь, кроме себя, — эти «глупые мыши» впустили нас в свою общину, невзирая на свои опасения на наш счёт, предложили нам свою еду, свои постели и своё гостеприимство. Самое малое, что мы можем сделать, — это уважать их правила и не вести себя как варвары посреди их дома. А твои нелады с Кадоганом не имеют к ним ровным счётом никакого отношения. Если ты решишь взять дело в собственные лапы и устроить здесь свару, мне придётся согласиться с Махусом, что ты заслуживаешь наказания.

Волкорам впился в спутника взглядом, и вид у него был как у зверя, которого предали. Он готов был отстаивать своё, даже если ради этого придётся отринуть всякий здравый смысл.

— Так ты теперь на его стороне? А я-то думал, ты стараешься мне помочь, а ты просто перед ним выслуживаешься, тревожась, как бы мы не испортили отношения с этим треклятым аббатством!

— Успокойся, чурбан ты этакий, — ответил лис, силясь сохранить самообладание. — Ты знаешь, что это неправда. Я сам взял на себя труд попытаться тебе помочь, вопреки скептицизму моих начальников. Мог бы ты хотя бы выказать некоторую признательность за те риски, на какие я шёл ради тебя. Раз уж ты на моей ответственности, я влипну в такую же беду, как и ты, если ты выкинешь какую-нибудь глупость. Хотя бы ради меня — постарайся вести себя пристойно!

Но стычка с землеройкой настолько затуманила разум Волкорама досадой и яростью, что ему хотелось лишь одного: наброситься на всякого рядом, кто с ним не согласен. И потому Микола остался стоять один перед бурей крысиного гнева.

А в воспалённом мозгу Волкорама теперь всплыло то самое обвинение, что Кадоган бросил в адрес Миколы и Лиама.

— А-а, вот в чём всё дело, да? Вот отчего ты такой славный да дружелюбный с нами, отверженными, — чтоб самому хорошо выглядеть! Ты можешь пользоваться мной, чтоб показать, до чего успешно ты делаешь меня порядочным, и тем выслужиться перед Уртбладом и Махусом. Делаешь себя популярным да влиятельным, чтоб этакие, как я, на тебя молились да за тобой шли. Тебе ведь плевать на меня, верно?

Микола стоял безмолвно, оглушённый беспочвенным и вздорным обвинением крыса… и тем, что у того вообще хватило наглости его высказать.

— Ага, вот как работают такие, как ты! — продолжал крыс свою тираду. — Родился калекой, с этой своей хромой ногой, никому не мил, и рвёшься наверх любым путём, каким сможешь. Собираешь вокруг себя зверей таких же никчёмных, как ты сам, чтоб чувствовать над ними превосходство, помыкать ими, купаться в их восхищении да благодарности. Вот отчего ты так ко мне липнешь: потому как больше никто не стерпел бы быть рядом с тобой!

Волкорам, быть может, продолжил бы, но осёкся, осознав, что клинок Миколы лежит у него на ключице, а острое лезвие — на волосок от его шеи. Лис выхватил меч и навёл его на цель с такой плавной быстротой, что Волкорам поначалу не понял, что происходит.

Микола смотрел на Волкорама с внешним хладнокровием, но в глубине его глаз тлело нечто опасное.

— Я не так уж хром или никчёмен, чтоб не владеть своим клинком не хуже любого лиса в моей бригаде!

И вот его меч снова был в ножнах на боку — так же быстро, как и появился; всё это случилось столь стремительно, что Волкорам остался гадать, было ли вообще против него обнажено какое-либо оружие. Ни один рэдволлец не видел обнажённого меча, да и собратья-лисы Миколы, пожалуй, пропустили бы это, если бы уже не смотрели в эту сторону.

— Ты неблагодарный жалкий гадёныш… — прорычал он Волкораму. — Да ты хоть представляешь, сколько я для тебя сделал? Я надрывался с самого дня нашего знакомства, оберегая тебя от беды, убеждая Чермака и Махуса позволить мне с тобой поговорить, а не дать тебе схлопотать вполне заслуженную порку, защищая тебя, наставляя тебя, утешая тебя, оставаясь с тобой сквозь всякую свару и смуту, что ты чинишь в войске, стоя подле тебя и никогда не махнув на тебя рукой, всякий раз как ты возвращался к своему обычному, безответственному, себялюбивому, злобному нутру! Ты думаешь, это приносит мне уважение собратьев-командиров? Всё это лишь заставило их считать меня мягкотелым. А среди рядовых? Меня ценили бы больше, посвящай я своё время и силы благовоспитанным воинам, а не смутьянам вроде тебя. А что до равенства… позволь-ка тебе кое-что сказать: если бы я хотел общества равного себе, ты был бы последним созданием на свете, к кому я бы обратился!

Поначалу Волкорам просто стоял, выглядя потрясённым и испуганным оттого, что друг обращается к нему с такой неприкрытой враждебностью. На какой-то миг стыд кольнул его совесть за то, что он наговорил про своего наставника этакой мерзости. Но эта вспышка прозрения быстро угасла, и лицо его снова сделалось ожесточённым. Будто он потерял всякую надежду хоть что-то спасти и вместо этого вознамерился из чистой злобы всё дотла разрушить. В конце концов, раз уж Микола посмел обнажить меч против Волкорама, то спасать было уже особо и нечего, разве нет?

— Ну, коли моё общество тебе так противно, — пробормотал он, — я тебя больше мучить не стану. Ступай себе к этим славным, исправным солдатам и заслужи их уважение да преданность заместо моего!

Дрожа от смеси негодования и взвинченности и бранясь под нос, крыс развернулся и ринулся вниз по настенной лестнице, оставив обоих в смятении гнева и печали; каждый знал, что последствия их нынешней вражды не сулят ничего доброго.

Один из других лисов, что видел их ссору, наконец подступил ближе.

— Какие-то нелады? — спросил он.

Какое-то время лицо Миколы перебирало разные чувства — от ярости к раздражению и к печали, — прежде чем остановиться на смирившейся горечи.

— Просто Волкорам остаётся Волкорамом.

— Это может быть скверно. Здесь, в Рэдволле, в особенности.

— Да, — согласился Микола, кивнув. — Да, может…

* * *

Летний день выдался ясным и светлым, но куда бы Волкорам ни шёл, над ним словно нависали грозовые тучи, столь же тёмные и зловещие, как те, что пронеслись над Страной Цветущих Мхов во время их изнурительного марша к Рэдволлу.

Расставшись с Миколой на южной стене (неужто этот лис-мечник и вправду обнажил против него клинок?), Волкорам брёл через западные лужайки, всё ещё дрожа после той стычки. Меньше всего ему сейчас нужно было снова столкнуться с Кадоганом, и он истово надеялся этой землеройки избежать. В нынешнем расположении духа он, скорее всего, убил бы Кадогана на месте, невзирая на любые последствия. И эти последствия — а именно те наказания, что наложил бы на него Махус, — были теперь единственным, что удерживало Волкорама от подобных поступков; всякое желание заставить Миколу или Лиама им гордиться исчезло без следа. Более того, теперь он, пожалуй, был даже склоннее выкинуть какую-нибудь глупость просто назло лису.

В последние дни, когда всё, казалось, шло так ладно, Волкорам начал было принимать, что другие создания не всегда виноваты в его злоключениях, что ему следует брать на себя ответственность за свои ошибки и стремиться их исправить. Но теперь, когда он ступал по лужайкам аббатства тяжёлыми, ожесточёнными шагами, это прозрение стёрлось из его разума. Сейчас виноваты были все, кроме него самого.

Отыскивая самое уединённое место, какое только мог найти на северных лужайках, он набрёл на четверых собратьев-крыс, что только что спустились с дозорной службы на бойницах и отдыхали в тени дерева близ огородов, примерно на полпути между стеной и главным зданием аббатства. Один из них, по имени Спиг, поманил его к себе, и хотя Волкорам был сейчас не в самом общительном расположении духа, компания показалась достаточно радушной, чтобы он сумел их вытерпеть. Эта часть двора аббатства была малолюдной, ведь рэдволльцы предпочитали для досуга более солнечные восточные и южные лужайки; единственной здешней обитательницей, кого Волкорам мог разглядеть, была ежиха, что деловито закрывала длинным шестом ставни и створки окон аббатства. Рассудив, что окрестность достаточно уединённа для его целей, он подошёл и уселся среди товарищей на мягкую траву.

— Эй, приятель, жаль было услыхать, что случилось, — сказал Спиг, и в голосе его звучало искреннее участие.

— Да уж, прямо-таки непристойно со стороны Кадогана, — согласился товарищ Спига, Горсул.

Хотя это сочувственное товарищество было отрадной переменой после презрительных насмешек, с какими Волкорам сталкивался весь день, крыс не мог не метнуть на собратьев гневный взгляд.

— Ну, я что-то не видал, чтоб кто из вас утруждался проучить эту землеройку, когда он принялся разносить весть по округе!

Горсул оскорбился тем, что их попытки поддержать встретили этаким кислым и обвиняющим ответом.

— Эй, полегче там, Волча! А что нам было делать? Ты ж знаешь, мы не можем расхаживать и раздавать тумаки собратьям-солдатам, как бы они того ни заслуживали. Командиры с нас за это шкуру спустят.

— Ага, вот только никто что-то не спускал шкуру с тех громил, что избили меня чуть не до смерти после битвы с воронами, — проворчал Волкорам.

Собратья-крысы выглядели изрядно смущёнными оборотом, какой принял разговор; они стремились лишь ободрить огорчённого товарища, но Волкорам, похоже, вознамерился разносить свою маету даже на тех, кто пытался его утешить. Не задумавшись, какие старые раны это может разбередить, Спиг попробовал заступиться за командиров за их бездействие в том случае, о котором помянул Волкорам.

— Ну, тут ведь вся эта история с Кефрином замешана…

— Тьфу ты! — выкрикнул Волкорам, отчего ежиха коротко глянула в их сторону, прежде чем вернуться к своим оконным делам. — Ты опять за своё? Я ж вам уже говорил, я не в ответе за смерть этого дурня!

— Эй, поосторожней там, — возразил Горсул. — Кефрин был мне другом, так что не смей звать его дурнем, особливо после того, как он спас твой хвост от тех птиц…

— Никого он не спасал! Я и сам бы справился с Гиршей и с той вороной. Просто Кефрин сунулся в переделку, что была ему не по зубам.

Товарищеское настроение прежней четвёрки быстро скисло, и четверо северных крыс начали жалеть, что вообще позвали Волкорама к себе. Положения не поправило и то, что Харп поддался искушению отпустить в адрес Волкорама ещё одну колкость.

— Слушай… а той ночью в бурю… у вас с Миколой и вправду что-то было, или…?

Волкорам едва не выхватил при этих словах клинок, но в последний миг сдержался. Он был близок к тому, чтобы взорваться от ярости, но всё же сохранял довольно присутствия духа, чтобы понимать, до чего скверная это была бы затея.

— Слушай, ты просто… заткнись, ладно? Можете болтать о чём хотите, только больше никогда не поминайте ни про это, ни про Кефрина, ни про Кадогана. Я больше этого не вынесу, а то выкину то, о чём я пожалею!

Настроение среди собравшихся крыс было напряжённым. Норов Волкорама держался на волоске, и малейший пустяк мог в любой миг столкнуть его за черту.

И потому это был ровно самый неподходящий миг для того, чтобы юный ежонок Дорж беспечно покатился в их сторону...

* * *

— Изгнан? — глухо повторил Микола.

— Только на ночь, — уточнил Махус. — И я бы сказал, что это весьма лёгкое наказание, если учесть, что он натворил. Честно говоря, я считаю, что его вовсе не следовало бы пускать обратно в это аббатство до конца нашего постоя, но выглядело бы странно, если бы нам пришлось всё время держать одного из наших солдат за стенами. Не говоря уж о том, что здесь за ним легче будет присматривать.

Микола совещался со своим капитаном перед главным входом в здание аббатства. Дело было как раз перед ужином, и Миколу вызвали вниз с его одинокого дозора на восточной и южной стенах, где его смятенные чувства после стычки с Волкорамом то и дело отвлекали его от дозорных обязанностей. Теперь он стоял на ступенях, что вели в Пиршественный зал, вместе с леди из племени Гоо и ещё одним лисом по имени Андрус, только что узнав о безобразии, что учинил Волкорам, пригрозив ежонку расправой и едва не причинив её Балле, ключнице аббатства, когда та попыталась вмешаться. Лишь своевременное вмешательство Махуса не дало положению обостриться ещё сильнее, и теперь грызуну предстояло провести ночь за стенами аббатства без оружия в наказание.

На протяжении всего рассказа Махуса взгляды троих созданий, обращённые на Миколу, — особенно взгляд Мины, — таили невысказанные обвинения.

Когда он закончил описывать события минувшего дня, Микола не мог придумать, что сказать. Обеспокоенный его молчанием, Махус поторопил:

— Ну?

— Что «ну»?

— Тебе нечего сказать по этому поводу?

Встретив выжидательные взгляды остальных, Микола решил быть настолько прямым, насколько сможет.

— Есть. Вы считаете, что я отчасти виноват в случившемся, не так ли? Что мои «мягкие» способы поспособствовали поведению Волкорама. Что я не исполнил своего обещания уберечь его от беды и проследить, чтобы он не вышел за рамки на глазах у рэдволльцев. Ровно как вы и говорили, прежде чем мы сюда пришли…

— Не совсем в этих выражениях, — сказал Махус, — но по большей части, верно.

Прежде чем они успели продолжить, к их собранию подбежал Лиам. Услыхав, что случилось с Волкорамом, крыс-сержант пожелал разыскать Махуса и добавить к обсуждению собственный голос.

— Командир, если мне позволено сказать кое-что от себя по этому делу…

Махус метнул на крыса острый взгляд.

— Твоего присутствия не требовалось, сержант. Это частный разговор между нами и Миколой. Тебя он не касается.

Лиам не отступил.

— Командир, я теперь старший по чину крыс в Рэдволле, и Волкорам на моей ответственности не меньше, чем на Миколиной. По-моему, мне надо бы дать сказать своё слово о том, что случилось.

Меченосец, похоже, был не рад тому, что это обсуждение усложняется прибавлением ещё одного голоса, но кивнул Лиаму продолжать.

— Хорошо. Говори.

— Ну, командир, вы ведь слыхали толки о… о том, что Микола сделал с Волкорамом той ночью, неделю назад, под тем деревом в бурю?

— Слышал, — деловито ответил Махус. — Насколько я понимаю, то был обычный лекарский осмотр, не более того. Мы, лисы, обучены подобным приёмам — и это должно быть общеизвестно во всех чинах.

— Ну, что обычно для вас, может быть вовсе не обычно для нас, простых зверей. Насколько я слышал, это землеройка Кадоган подкрался к ним двоим, подслушал, что там происходит, а потом нынче поутру не поленился разнести весть по округе — единственно затем, чтобы опозорить Волкорама. Но он на том не остановился; когда слухи уже разлетелись повсюду, он подступил к Волкораму с этим, и делал всякие намёки на этот счёт...

Слова Лиама оборвались, когда он увидел предостерегающий взгляд Махуса.

— Сержант, если ты хоть заикнёшься о том, что слегка неловкий личный осмотр сколько-нибудь оправдывает поведение Волкорама нынче, мне придётся всерьёз усомниться, достоин ли ты своего чина.

Лиам запнулся, пытаясь объясниться.

— Нет, я… Я не то имел в виду, я просто…

Но Махус уже вновь повернулся к своему коротконогому подчинённому, едва ли не отмахнувшись от крыса, и ждал, не скажет ли Микола чего ещё.

И тот сказал.

— Командир, если мне будет позволено на минуту защитить себя…

Махус кивнул ему продолжать.

— Признаю́, что я и вправду не уследил за тем, чтобы Волкорам не выкинул какой-нибудь глупости во время пребывания в Рэдволле, — и не только так, как вы, быть может, полагаете. Сегодня, ранее, он пришёл ко мне из-за слухов, что пустил Кадоган. Он был в истерике и в отчаянии, ему хотелось кого-нибудь обвинить, и он бросил в мой адрес несколько вопиюще возмутительных наветов. Я на это разозлился и в ответ наговорил несколько недобрых слов, и, должно быть, оставил у него впечатление, что мне больше нет дела ни до него, ни до того, как он себя ведёт. Вполне возможно, что это и поспособствовало тому, что он натворил позже.

Двое других лисов и Мина выглядели так, будто с этой оценкой согласны. Лиам просто беспокойно наблюдал со стороны.

— Но что до того, что мой прежний подход был толчком к нынешним событиям, — продолжал Микола, — что ж, могу ли я быть столь дерзок, чтобы спросить: как бы вы поступили на моём месте?

Остальным, похоже, не пришёлся по нраву вызывающий тон Миколы, но Мина всё же соблаговолила ему ответить, переняв слово у Махуса.

— Мы бы с ним справились, — просто заявила она. — Мы дали бы Чермаку больше воли наказывать его так, как он сочтёт нужным, и мы яснее дали бы понять Волкораму, каких именно взысканий ему ждать, вздумай он выкинуть что-нибудь настолько глупое. И мы не позволили бы ему роскоши этакого тесного товарищества с начальством, что, быть может, и навело его на мысль, будто с него меньше спросится, раз у него есть покровительство кого-то из вышестоящих. — Она неодобрительно кивнула и в сторону Лиама, и в сторону Миколы.

Микола остался непоколебим её словами.

— При всём должном уважении, миледи, вы и вправду думаете, что это хоть сколько-нибудь поправило бы дело? Потому что в случае Волкорама, по-моему, это лишь сильно его ухудшило бы.

— Тогда, быть может, его следовало убрать из этого войска задолго до нынешнего дня!

Микола отказался уступать.

— Подумайте на минуту о том, как Волкорам вёл себя эти последние несколько дней — с самого нашего задушевного разговора под елью в первую ночь бури. Разве он не держался довольно ладно с тех пор, если учесть всё? Когда Волкорам чувствовал себя счастливым, довольным и знал, что кто-то на его стороне, он стремился исправиться — и преуспел в этом лучше, чем я мог надеяться.

— И лишь когда Кадоган не поленился раскрыть личное дело, которое Волкорам, по вполне понятным причинам, желал сохранить в тайне, его решимость дрогнула. Не сделай Кадоган этого, ничего этого, быть может, никогда бы и не случилось.

Собравшиеся какое-то время молчали, обдумывая доводы Миколы. Наконец Махус заговорил.

— Микола, ты, быть может, и прав в том, что твой способ в этом случае сработал хорошо. Он и вправду вёл себя цивилизованно в сравнении с тем, каким был прежде, — и с тем, как он повёл себя нынче днём. Быть может, мы были несправедливы, судя твои приёмы столь сурово, ведь мы, вероятно, и сами не справились бы с этим лучше. У нас уж точно не было возможности посвятить его делу столько времени и сил, сколько посвятил ты. Но это не отменяет того, что нынче он вёл себя как угодно, только не цивилизованно. Он пригрозил одному из малышей Рэдволла и едва не пролил кровь их ключницы. Не окажись я на месте как раз вовремя, кто знает, что бы случилось? По счастью, Балла сумела оставить этот случай позади и не станет давать ему ход, но представляешь ли ты, насколько близок был Волкорам к тому, чтобы окончательно разрушить наши отношения с рэдволльцами? Нам бы ещё повезло, если бы они и дальше дозволили нам оставаться в своих стенах. А что до того, что произошло между ним и Кадоганом, — сколь бы болезненными ни показались Волкораму слова землеройки, это ни в коей мере не оправдывает и не извиняет того, что он сделал. Мы все время от времени получаем оскорбления, и он далеко не первый солдат в этом войске, о ком распускают нелестные слухи, но мы же не угрожаем из-за этого расправой другим зверям, — и уж меньше всего тем, кто пригласил нас в свой дом и не имел к этим внутренним раздорам ровным счётом никакого отношения. Помни: эти неблаговидные слухи касаются и тебя, но я что-то не вижу, чтобы ты рвал и метал, требуя головы Кадогана. А всё потому, что ты понимаешь, что́ в общем счёте войскового духа мелко и пустячно, а Волкорам, очевидно, не понимает. Он совершил ужасную вещь, он несёт за неё полную ответственность и заслуживает за неё наказания.

— При всём должном уважении, командир, я могу позволить себе не замечать скабрёзных слухов о себе — благодаря своему положению. У меня есть власть, какой у Волкорама нет. Нижние чины трутся плечом к плечу и в походе, и в бою, и то, что они говорят и думают друг о друге, значит между ними куда больше, чем между ними и нами. Кадоган предал меня, подслушав мой осмотр и разнося эти слухи, — но Волкорама он предал куда сильнее, ведь Волкораму терять неизмеримо больше. Этот землеройка должен за это ответить.

— В твоих словах есть резон. Я переговорю с Кадоганом и позабочусь, чтобы он уяснил: подобного ему впредь делать нельзя. Но бо́льшую, барсучью долю вины за поведение Волкорама я всё же возлагаю на самого Волкорама. Его деяния нынче, какова бы ни была их причина, непростительны, и их не отменить, а потому он должен принять и барсучью долю наказания. Уверен, ты это понимаешь.

Смягчённый нехотя данным согласием начальника призвать Кадогана к ответу за его роль во всём этом, Микола кивнул, приняв, что Махус, вероятно, прав — или хотя бы наполовину прав — и насчёт Волкорама. Даже коротконогий лис понимал, что порой его мягкие приёмы не лучший подход, что если солдат совершил этакую громадную ошибку, то отвечать за неё придётся этому солдату и никому иному. К тому же в нынешнем своём состоянии крыс, скорее всего, и знать не захочет своего заступника.

И, если уж быть с собой до конца честным, Микола и сам не был уверен, что хочет иметь дело с Волкорамом. Он всё ещё злился на крыса за то, что тот наговорил ему наверху, на бойницах, и сама горечь от того, что его подопечный скатился к прежнему злобному нутру, начисто иссушила в лисе волю пытаться прямо сейчас наводить мосты с беспокойным грызуном.

Глядя на своего начальника, Микола спросил обречённым голосом:

— Так что ты намерен теперь делать?

— До конца нашего здесь пребывания, — сказал Махус, — ты оставишь все дела, касающиеся Волкорама, мне. Он больше не на твоей ответственности. Я буду держать его в узде обычной дисциплиной. Он уже поставил под угрозу доверие, что питают к нам наши хозяева; наша главная забота теперь превыше всего — не дать ему сделать этого снова. За ним будут неотступно наблюдать мои лисы-мечники, и тех вольностей, какими он пользовался при тебе, ему не дадут. Ясно ли нам это?

— Совершенно ясно, командир, — пробормотал Микола.

— А после… не знаю, что мы с ним будем делать. Он показал нынче, что скатывается к дурному поведению в тот самый миг, как обстоятельства оборачиваются против него, даже если до того он заметно исправлялся. Я и прежде говорил, что не питаю особых надежд на то, что этот крыс исправится навсегда, и теперь это вдвойне верно. Думаю, лучшее, на что мы можем уповать, — это что он сумеет удержать худшую часть своего озлобления из-за этого случая в узде, когда мы снова выступим в путь, и что он умрёт достаточно геройской смертью на поле боя в недалёком будущем.

Микола изо всех сил постарался скрыть своё возмущение мрачным настроем предводителя меченосцев. Больше всего его тревожило то, что, как бы он ни старался этого не делать, он и сам начинал отчасти разделять этот настрой.

Покачав головой и вздохнув, Махус продолжил:

— Я всё же не понимаю, отчего Уртблад вообще выбрал его остаться в Рэдволле. Он знал о нраве и наклонностях Волкорама, так что почему он счёл доброй мыслью поселить этого крыса среди этих мирных лесных жителей — выше моего разумения…

Мина одарила его невесёлой усмешкой.

— Такие решения принимает лорд Уртблад, капитан, а не вы и не я. Или вы сомневаетесь в его… прозорливости?

Махус кисло на неё посмотрел.

— Не начинай. — Он повернулся обратно к Миколе. — Что до тебя, я не намерен пока выносить никакого взыскания, ибо считаю, что ты довольно убедительно отстоял свою правоту: твои приёмы и вправду держали его в узде достаточно долго. Может, у нас и не вышло бы лучше, а может, и вышло бы; я не Уртблад, так что знать не могу. Пока просто дай мне вести дело по-своему, а там посмотрим, что будет.

— Слушаюсь, — нехотя кивнул коротконогий лис.

— А теперь, — прибавил капитан лисов-мечников, — я полагаю, что провести всего лишь одну ночь снаружи — слишком лёгкая кара за то, что Волкорам натворил. Завтра, когда мы приведём его обратно, во дворе аббатства будут учения, и, по-моему, Волкораму следует отвести в них его собственное место — против нескольких противников… и я ясно дам им понять, что щадить крыса им не придётся.

Лиам, что хранил молчание бо́льшую часть этого обсуждения, не мог не высказать своей тревоги по этому поводу.

— Командир, а это не граничит малость с… издевательством?

Махус помедлил мгновение, будто раздумывая, удостоит ли он вообще вопрос крыса ответом.

— Волкорам будет спать всю ночь, покуда его собратья-крысы стоят на страже на стене, — ответил он наконец. — Я лишь нахожу справедливым и подобающим, чтобы он возместил это, упражняясь с посохом и в рукопашной, покуда его товарищи отдыхают после своей вахты.

Дав понять, что этот случайный совет окончен, капитан лисов-мечников развернулся и поднялся по ступеням в аббатство. Андрус и Мина последовали за ним, оставив крыса и Миколу позади.

Найдя весь этот разговор крайне неприятным, Лиам посмотрел на друга с лицом, полным тревоги.

— Микки, ты уверен, что это и впрямь к лучшему? То есть, обходиться с Волкорамом этак прямо сейчас, после всего, через что он прошёл…

Но Микола отмахнулся от него лапой.

— Лиам, у меня нет сил говорить об этом сейчас. Волкорам заслуживает наказания; в этом Махус прав. И я не знаю, смогу ли я ещё когда-нибудь подступиться к этому крысу — по крайней мере, какое-то время. Прошу, просто… просто дай мне побыть одному…

И с этими словами лис заковылял вверх по ступеням следом за остальными, оставив крыса-сержанта одного перед входом в аббатство Рэдволл. Лиам утратил всякий аппетит и не горел желанием вновь присоединяться к Махусу и его обществу, а потому просто стоял там, размышляя о событиях минувшего дня. И, невзирая на всё, что только что было сказано, — сколь бы он внутренне ни соглашался, что Волкорам совершил тяжкий проступок и должен ответить за свои деяния, — в Лиаме росла неприязнь к Кадогану, ибо он был убеждён: не будь того землеройки, Волкорам сумел бы исправиться…