Дьяк Тёмного приказа (джен)

Страшно смотреть за обмороченным человеком, чьей волей завладела нечисть.

Ходит, улыбается, разговаривает, здоровается… Прямо хочется сказать: «как живой». А внутри — гарь да пепел от выжженной души да нечеловечески злая волшба.

На чём таких поймать можно — они не видят странностей в своём поведении. Вот и Ваня наш…

Когда громыхнуло майской грозой при синем — ни облачка — утреннем небе, когда затряслась земля, когда в ужасе — кто громче?! — заорали бояре и дворня, когда завыли собаки, словно по покойнику, царевич наш только мечтательно улыбнулся. Мол, не пугайтесь, братишки, это моя лягушонка в коробчонке едет.

Когда же у царского крыльца остановилась запряжённая четвёриком карета — вся в резьбе, золоте и искрах драгоценных самоцветов, — и из неё неторопливо выплыла Василиса, то ли Премудрая, то ли Прекрасная, тут и царь-батюшка расцвёл, и братья-царевичи поклонились гостье едва не в пояс. Про остальных можно и не говорить.

Так и пошла она, плавно покачивая бёдрами, в главную залу, где уже ждали накрытые столы. А мне до волдырей жёг кожу на груди служебный амулет от морока и сглаза, трижды омытый соком полыни и заговорённый на четырёх ветрах.

Пир был на весь мир. Так бы я хотел сказать.

Но с самого начала всё пошло наперекосяк.

Музыканты играли — каждый на свой лад. Слуги таскали подносы, спотыкались, рассыпали снедь по полу и разливали вино по коврам. А гости… гости жрали. Как не в себя, как в последний раз, помогая себе руками, запихивая еду в распахнутые рты — и тут же извергая уже переваренное.

Берендей Тимофеевич с сыновьями сидели во главе стола и благостно улыбались.

Василиса же развлекалась.

То превращала вино в воду, разливая по горнице целые озёра, и на этой воде качались цветки чёрного лотоса, пропитывая воздух сладким дурманом.

То собирала из обглоданных костей птичьи скелеты — и они взмывали в воздух, на ходу обрастая плотью, подмигивали гостям алыми угольками глаз и вновь садились на блюда, рассыпаясь грудами костей.

Я перевёл взгляд на Ивана. Тот сидел с прямой спиной, и на лице у него было странное выражение — будто пытался вспомнить что-то, или видел не то, или просто не верил своим глазам. А за его плечами тянулась к потолку тонкая струйка дыма: истаивала воткнутая в воротник кафтана булавка с чёрной головкой — последняя защита от ментальной атаки.

Бросив последний взгляд на развернувшийся бардак, я выскочил из светлицы.

На царской конюшне истребовал — бегом, бегом! — самого резвого жеребца, вскочил в седло и ожёг круп животного плетью.

С места — в карьер. Распугивая собак и кур, едва не стоптав зазевавшуюся стражу у ворот, пригнувшись к гриве, я скакал к Иванову терему.

Должен быть выход. Не может его не быть. Самое чёрное колдовство можно остановить, если знать, как.

А я — знаю.

Нас хорошо учили. И потому, влетев в горницу, я сразу увидел её под двойным Слепым Мороком (обычный человек не разглядел бы ничего, только чисто вымытый пол): лягушачья кожа, зелёной мошной лежащая в начерченном чёрным мелом обережном круге.

Голыми руками такие вещи трогать нельзя категорически. Но на то нам и дают тяжёлый нож с булатным клинком, покрытым серебром.

Поддев на остриё влажную ещё шкурку, я, осторожно ступая, чтобы не обронить ношу, двинулся в обратный путь.

В конце концов, я — молодец и заслуживаю увидеть финал представления.

В царском тереме шли танцы.

Василиса стояла посреди залы и ритмично двигалась под музыку: поводила плечами, встряхивала головой, притоптывала пяткой. А все гости — включая царское семейство в полном составе — невидяще уставясь перед собой, с некоторым запозданием повторяли её движения.

Остановившись в дверях, у факела, торчащего из кованого держака в виде звериной лапы, я ухмыльнулся, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Музыка стихла мгновенно.

Василиса недоумённо посмотрела на меня. Мгновением позже с тем же недоумением уставились на меня все присутствующие.

— Ну что, зелёная, допрыгалась?

Я не смог удержаться от злорадства, поднося зелёную шкурку к пламени. Огонь сейчас мне первый помощник. Он очистит всё.

Лягушачья кожа вспыхнула малиновым пламенем.

— Не смей! — закричала Василиса.

А за ней грянул стройный хор гостей:

— Не смей!!!

Раздался громкий хлопок, и на месте, где стояла колдунья, вдруг очутилась чёрная утка. Хлопая крыльями, она взлетела к потолку, выбила слюдяное окошко и вылетела из терема.

И тут словно всех отпустило.

Кто-то сел с размаху прямо на пол, кто-то свалился без чувств. Большинство с изумлением смотрели на разбросанную по полу еду и заблёванные столы.

Только Иван с криком «Любимая!!!» рванул из терема на выход.

Берендей Тимофеевич тяжко посмотрел вслед младшенькому и изрёк:

— Пусть проветрится.

А затем икнул.