Эффект Джесси (джен)

— Ладно, — сказал я, отстраняясь и окидывая её критическим взглядом. — Ты грязная. Нужно мыться.

Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей прыгнуть в костёр.

— Что?

— Мыться, — повторил я, поднимаясь с пола. — У тебя зубная паста по всей шерсти. И бог знает что ещё. Ты же валялась на полу, лазила по шкафам, ела руками. Нужно привести тебя в порядок.

— Я сама, — быстро сказала она, пятясь к двери. — Я умею. Я всегда сама.

— Джесси, ты не достанешь до спины. И до головы. И вообще...

— У меня язык, — перебила она с достоинством. — Длинный. Я вылижусь.

Я представил, как она пытается вылизать зубную пасту из шерсти на затылке, и понял, что это будет долго, неэффективно и, скорее всего, закончится новым погромом. К тому же паста была химией, и оставлять её на коже не стоило.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Пойдём в душ. Это быстро. И не больно.

— Вода, — произнесла она с таким отвращением, будто я предложил ей искупаться в кислоте. — Я не хочу.

— А придётся.

Я сделал шаг к ней. Она отступила. Ещё шаг — она развернулась и попыталась прошмыгнуть мимо меня в коридор, но я успел перехватить её за рукав толстовки. Она зашипела, вырываясь, но я держал крепко.

— Джесси, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от предвкушения предстоящей битвы. — Это не обсуждается. Ты грязная. Грязная кошка — это плохо. Ты же помнишь, как мы купали тебя раньше?

— Помню, — буркнула она, сверкая глазами. — Я ненавидела это.

— Ну вот. Сейчас будет то же самое. Только быстрее.

— Отпусти.

— Нет.

Она дёрнулась ещё раз, потом обмякла, признавая поражение. Я медленно, не выпуская её рукава, повёл её в ванную. Она шла неохотно, всем своим видом выражая глубочайшее недовольство. Хвост волочился по полу, уши были прижаты к голове, а из горла доносилось низкое, утробное ворчание.

— Вот, — я усадил её на край ванны и начал стягивать толстовку. — Сначала снимем это. Она тоже грязная.

— Она моя, — возразила Джесси, вцепившись в ткань лапами.

— Я её постираю. И верну.

— Она пахнет тобой. И мной. Это хорошо.

— Она всё ещё будет пахнуть. Просто чище.

Она неохотно позволила снять толстовку. Под ней оказалась её шерсть — местами слипшаяся от пасты, местами взъерошенная. Я открыл кран, настроил тёплую воду и взял душевую лейку.

— Давай, — сказал я, направляя струю на её лапу. — Попробуй. Не горячо?

Она отдёрнула лапу, как от огня, и зашипела.

— Мокро!

— Это вода, Джесси. Просто вода. Мыться — значит мокнуть. Потерпи.

Она затравленно смотрела то на лейку, то на меня. Потом сделала глубокий вдох, закрыла глаза и произнесла:

— Ладно. Но быстро.

Я начал поливать её. Она вздрагивала, прижимала уши, шипела сквозь зубы, но не вырывалась. Шерсть намокла, стала тяжёлой и тёмной. Без пушистого объёма она выглядела меньше, худее, и в ней проступило что-то трогательное, беззащитное. Я выдавил на ладонь шампунь — обычный, человеческий, другого у меня не было — и начал втирать его в её шерсть.

— Что это? — спросила она, принюхиваясь.

— Шампунь. Пахнет, видишь?

— Химией.

— Ну, немного. Зато чисто.

Она фыркнула, но позволила мне мыть её спину, плечи, шею. Я старался быть осторожным, но её шерсть была такой густой, что приходилось прилагать усилия. Пена стекала в ванну, и в какой-то момент Джесси стала похожа на облако — белое, рыжее и очень недовольное.

— Голову, — предупредил я. — Закрой глаза.

— Зачем?

— Чтобы шампунь не попал.

Она послушно зажмурилась, и я вымыл её голову, стараясь не задеть уши. Уши дёргались каждый раз, когда я к ним приближался. Я знал, что кошки ненавидят, когда трогают уши, но там тоже была паста.

— Потерпи, — шептал я. — Ещё чуть-чуть. Уже почти.

— Ты говорил «почти» пять раз, — отозвалась она, не открывая глаз.

— Вру. Но это из любви.

Она замерла. Потом медленно открыла один глаз и посмотрела на меня.

— Из любви? — переспросила она.

Я замешкался, не зная, что ответить. Я сказал это машинально, не задумываясь. Но, кажется, она восприняла это иначе.

— Ну, — я откашлялся. — Ты же моя кошка. Я о тебе забочусь.

— Я твоя, — повторила она с какой-то странной интонацией, будто пробуя слова на вкус. — Хорошо.

Я поспешил смыть шампунь, чтобы избежать продолжения разговора. Вода стекала с неё ручьями, унося пену и грязь. Когда всё было закончено, я выключил воду и потянулся за полотенцем. Оно было одно — большое, махровое, старое, но чистое.

— Вот, — я накинул его ей на плечи. — Вытирайся.

Она посмотрела на полотенце с подозрением, потом на меня.

— Помоги.

Я вздохнул и начал вытирать её. Шерсть липла к телу, полотенце быстро намокло. Джесси стояла смирно, позволяя мне растирать её, и только хвост нервно подрагивал, разбрызгивая капли по стенам.

— Ты теперь пахнешь по-другому, — заметила она.

— Чем?

— Не знаю. Шампунем. И мной.

— Это нормально.

— Мне не нравится.

— Привыкнешь.

Когда я закончил, она выглядела как мокрый, взъерошенный воробей. Шерсть торчала во все стороны, а с кончика хвоста капало на пол. Я не смог сдержать улыбку.

— Что? — настороженно спросила она.

— Ничего. Ты просто... забавная.

— Я не забавная, — оскорбилась она. — Я мокрая и холодная.

— Сейчас высохнешь. Пойдём, я дам тебе сухую одежду.

Я повёл её в спальню и снова открыл шкаф. На этот раз выбор пал на старую фланелевую рубашку — мягкую, тёплую, с длинными рукавами. Я помог ей надеть её, застегнул несколько пуговиц, хотя она ворчала, что пуговицы мешают.

— Так теплее, — пояснил я. — И она тоже моя.

— Это хорошо, — буркнула она, зарываясь носом в воротник.

Потом она забралась на кровать, свернулась клубком прямо на моём одеяле и закрыла глаза. Через минуту раздалось тихое, ровное мурлыканье. Она уснула.

Я стоял в дверях и смотрел на неё. На мокрые разводы на подушке, на капли воды на полу, на её мирное лицо. И думал о том, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько... нужным.

Остаток вечера я провёл, пытаясь навести порядок. Собрал осколки кружки, вытер ванную, закинул толстовку в стирку. Джесси спала, не просыпаясь, и только уши её иногда дёргались, словно она прислушивалась к моим шагам.

Когда я закончил, сел на кухне с чашкой чая и посмотрел в окно. За стеклом темнело. Город зажигал огни, где-то внизу шумели машины, лаяла собака, смеялись люди. Обычный вечер. Обычная жизнь. Только у меня в спальне спало существо, которое не должно было существовать.

Я допил чай и пошёл в спальню. Джесси всё ещё лежала на кровати, но теперь раскинулась, заняв почти всю поверхность. Я осторожно присел на край, стараясь не потревожить её.

— Джесси, — тихо позвал я.

Она приоткрыла один глаз.

— М?

— Ты заняла всю кровать.

— Это наша кровать, — пробормотала она, не двигаясь.

— Наша?

— Ты же сам говорил: «наша квартира», «наш диван», «наша жизнь». Теперь наша кровать.

Я не нашёлся, что возразить. Она была права. Я действительно так говорил — когда разговаривал с ней, как с человеком, не ожидая, что однажды она сможет ответить.

— Ладно, — сдался я. — Подвинься.

Она неохотно сдвинулась, освобождая мне узкую полоску у края. Я лёг, уставившись в потолок. Она тут же придвинулась ближе, прижавшись спиной к моему боку. От неё пахло шампунем, сырой шерстью и чем-то ещё — тем самым запахом, который я знал годами, но теперь он стал гуще, плотнее, ближе.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время я не стал думать о работе, о завтрашнем дне, о том, что будет дальше. Я просто лежал, слушал её дыхание и чувствовал, как мир медленно сужается до размеров этой комнаты. До нас двоих.

И это было... Хорошо.