Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Гермиона Грейнджер.

Прошло несколько дней после разговора с Драко Малфоем, и Хогвартс медленно, почти незаметно переставал быть чужим.

Я уже знала, какая ступень возле кабинета Чар слегка проседает под левой ногой, в каком коридоре по утрам пахнет свежим хлебом, хотя кухни, по уверениям старшекурсников, находятся совсем в другой части замка, и какие портреты лучше обходить молча. Старик в зелёном камзоле у западной лестницы неизменно пытался втянуть проходящих учеников в спор о налогах семнадцатого века. Дама с тремя мопсами возле библиотеки, напротив, исправно желала мне доброго утра и однажды даже велела одному из своих нарисованных псов перестать на меня рычать.

Сам замок тоже постепенно приобретал привычки. Ночью он скрипел, постанывал трубами и иногда с совершенно непонятной целью переставлял двери. Утром пах камнем, кашей и мокрой шерстью сотен ученических мантий.

Мне всё ещё приходилось напоминать себе, что я здесь не дома.

Но делать это приходилось уже именно напоминанием.

В тот день сразу после завтрака первый курс Когтеврана отправился в подземелья на первое сдвоенное Зельеварение.

— Там правда человеческие мозги в банках? — спросила Мораг Макдугал, пока мы спускались по каменной лестнице.

— Мэнди сказала, что видела глаз, — сообщила Лиза Тёрпин.

— Один? — уточнила Мораг.

— В банке, — подтвердила Лиза.

— Я спрашиваю: только один глаз? — переспросила Мораг.

Лиза задумалась.

— Не знаю. Я убежала, — призналась она.

Падма шла рядом со мной, прижимая к груди учебник.

— Парвати говорит, Снейп ужасный, — сказала она.

— У твоей сестры уже было Зельеварение? — спросила я.

— Нет. Ей сказали близнецы Уизли, — ответила Падма.

— Тогда я бы пока не считала источник надёжным, — заметила я.

Падма хмыкнула.

По мере спуска становилось холоднее. Воздух густел запахами сырости, старого камня и сушёных трав, а разговоры сами собой становились тише. Последний пролёт мы прошли уже почти молча.

Кабинет Снейпа встретил нас полумраком и длинными рядами стеклянных банок. В одной действительно плавал глаз.

Мораг тихо сказала:

— Лиза.

— Что?

— Ненавижу тебя.

Я едва успела спрятать улыбку.

Профессор вошёл в класс подобно огромной летучей мыши, с громким щелчком захлопнул за собой дверь, от которого несколько первокурсников испуганно вздрогнули. На имени «Гермиона Грейнджер» во время переклички Снейп сделал долгую паузу. Его тёмные, непроницаемые глаза впились в моё лицо с такой силой, словно он пытался содрать кожу легилименцией, но наткнулся на окклюментный щит. Зельевар нахмурился, и в его ауре я тут же нашла то, что искала: его Тёмная Метка на левой руке фонила холодным мутным пятном и отчётливым запахом ржавчины. Люциус Малфой явно успел предупредить друга о «странной американской наследнице», и Снейп прямо сейчас мучительно пытался разгадать, кто же сидит перед ним на первой парте.

Закончив перекличку, профессор резко развернулся и взмахнул волшебной палочкой в сторону огромной грифельной доски. Я даже подалась вперёд, выхватывая взглядом механику его магии: он не просто чертил буквы, он бесконтактно структурировал частицы мела прямо в воздухе, заставляя их ровными рядами вжиматься в чёрный камень. Никакого трения, никакой траты сырой энергии — чистое, ленивое управление векторами силы на расстоянии. Это заклинание надписи заставило мой разум замереть от острого профессионального интереса. В нашей вселенной для такой магии потребовалась бы сложнейшая манипуляция силой Лабиринта, а этот желчный зельевар швырялся подобными формулами мимоходом, даже не глядя на результат.

На соседней парте Мораг переписывала рецепт.

Я изучала заклинание, которым Снейп писал рецепт.

Приоритеты у меня были безнадёжны.

— Если мисс Грейнджер закончила исследование доски, — негромко произнёс Снейп, — возможно, она удостоит вниманием находящийся перед ней котёл.

Несколько человек засмеялись.

Я опустила глаза.

— Да, профессор.

Падма рядом старательно не смотрела на меня.

Я уже знала, что после урока она обязательно припомнит мне это.

Снейп тем временем перечислил ингредиенты и с таким выражением лица сообщил, что сегодня мы приготовим средство от фурункулов, будто лично считал фурункулы интеллектуально более достойными собеседниками.

Работать велели индивидуально.

Я разложила ингредиенты.

Крапива крошилась между пальцами. Змеиные клыки требовалось растолочь до однородного порошка. Рогатые слизни оказались холодными, скользкими и вызывающе неприятными на ощупь. Напротив меня Терри Бут минуту пытался взять одного пальцами, потом сдался и воспользовался щипцами.

Слизень выскользнул.

— Фу!

Падма тихо рассмеялась.

Я тоже потянулась за щипцами.

И вот здесь начались настоящие проблемы.

Мелкая моторика напоминала куклу на верёвочках. Прежние руки подчинялись мне прежде, чем я успевала подумать, а теперь каждый сустав тянулся с опозданием в долю секунды, и от этой медлительности меня едва не тошнило злостью. Под пальцами недовольно шевелился Логрус — он узнал состав и видел, что это зелье является безнадёжно примитивной формулой, слепленной местной магией на ощупь, без единой выверенной связи. Ингредиенты были отвратительного, низкого качества, поскольку никому в школе не пришло бы в голову давать первокурсникам дорогие составляющие. И я невольно попыталась выровнять структуру веществ, сделать их безупречными. Не потому что хотела, а потому что Силы внутри меня физически не умели делать «чуть-чуть». Лабиринт требовал идеального Порядка, а Хаос — абсолютного разрушения.

За эту гордыню мне пришлось заплатить мгновенно. Логрус под рёбрами дёрнулся, и изнутри меня по жилам полоснул такой выжигающий огонь отката, что в глазах на секунду потемнело. Зубы судорожно сжались, а по лбу скатился крупный холодный пот. Жидкость в котле, перенасыщенная энергией Порядка, в ту же секунду пошла тёмными, маслянистыми разводами. Толстое дно котла покрылось сетью тонких змеящихся трещин прямо у меня на глазах, и времени на заклинание починки уже не оставалось. Ослабевшее от отката тело среагировало с опозданием в долю секунды. Успев лишь мысленно выругаться на проклятую человеческую анатомию, я резко отшатнулась назад, и подземелье оглушил хлёсткий, яростный взрыв.

Кабинет мгновенно заволокло густым зелёным дымом. Перепуганные когтевранцы с визгом бросились врассыпную, а я так и осталась сидеть посреди этого хаоса — в промокшей, испачканной мантии, чувствуя, как левую щёку начинает обжигать острая, пульсирующая боль. Из разбитого котла во все стороны текла липкая вонючая жижа. Сквозь рассеивающуюся едкую гарь я неотрывно смотрела прямо на Снейпа, а Снейп смотрел на меня. В его тёмных глазах не было ни капли привычного торжества учителя, поймавшего заучку на ошибке, потому что он видел, что я не напугана. Моё детское лицо сводила бешеная, ледяная злость, направленная на саму себя. Я банально не рассчитала баланс, поскольку местный примитивный рецепт был жёстко рассчитан на дешёвый, дефектный материал. А плата за использование Логруса внутри замка оказалась куда выше, чем я предполагала.

Падма сделала шаг ко мне.

— Сидеть, мисс Патил, — мгновенно произнёс Снейп.

Она остановилась.

Это почему-то подействовало на меня сильнее самого ожога.

Снейп медленно подошёл к моей парте, его чёрная мантия едва заметно скользнула по дымящимся осколкам чугуна на полу. Он долго разглядывал россыпь испорченных ингредиентов, а затем перевёл взгляд на багровеющий ожог на моей щеке.

— Мисс Грейнджер, — его голос прозвучал неестественно тихо, разрезая гробовую тишину замершего класса. — Ваша магия слишком груба для точной, ювелирной работы. Вы пытались налить целый океан в крошечный стакан, совершенно не заботясь о последствиях. Минус пять баллов Когтеврану. И завтра вечером — отработка. Вы прибудете в мой кабинет и будете вручную чистить котлы до зеркального блеска. Без волшебной палочки. Вы получите уведомление о дне вашего наказания.

Я смотрела на него снизу вверх, с трудом сдерживая дрожь в коленях от пережитого ментального удара, но молча, едва заметно кивнула. Этот желчный зельевар был чертовски прав. Пульсирующая боль на левой щеке становилась невыносимой, и Снейп коротким кивком выставил меня из подземелий, приказав немедленно отправляться к школьному колдомедику и вручив небольшой пергамент со схемой, как добраться до Больничного крыла.

До Больничного крыла я добралась со второй попытки.

Одна из лестниц решила, что схема Снейпа не является для неё обязательным документом, и вместо нужного этажа привезла меня к галерее с доспехами. Один рыцарь пожелал мне доброго утра. Второй сообщил, что у меня горит лицо.

Я поблагодарила его за диагностическую помощь.

Больничное крыло встретило меня стерильной белизной простыней, высокими готическими сводами и густым, резким запахом лечебных настоек. На дальней койке сидел хаффлпаффец лет четырнадцати с ушами ярко-синего цвета. Увидев меня, он немедленно натянул одеяло до носа.

Мадам Помфри оценила мою щёку, мантию и остатки зелёной жижи в волосах.

— Зельеварение?

— Да.

— Первый курс?

— Да.

Она вздохнула так, словно эти два ответа исчерпывали диагноз и усадила меня на край ближайшей кровати. То, что произошло дальше, заставило меня снова замереть от удивления. Колдомедичка не стала возиться с бинтами или мазями; она просто извлекла палочку и провела ею вдоль моей щеки, шепча тягучее латинское заклинание.

Я физически ощутила, как по обожжённой коже разлилась прохладная волна. Прямо на моих глазах, отражаясь в чистом стекле лекарственного шкафа, обугленный эпидермис начал стремительно регенерировать, стягиваясь к центру и заменяясь новой, гладкой розовой кожей. Магическая медицина этой Тени работала на молекулярном уровне, бесконтактно переписывая структуру повреждённых тканей за считаные секунды и не требуя от пациента взамен никакой платы.

— Вот и всё, мисс Грейнджер, — мадам Помфри спрятала палочку в карман фартука и строго посмотрела на меня через очки. — Обычный термический ожог от избытка силы.

— Ещё раз, — сказала я.

Помфри опустила палочку.

— Что?

— Заклинание. Можно ещё раз?

— Нет, нельзя ещё раз обжечь вам лицо ради образовательных целей.

С дальней кровати донёсся приглушённый смешок.

Я посмотрела туда.

Синие уши мгновенно скрылись под одеялом.

Я не двинулась с места. Идея подчинить себе эту регенеративную силу вспыхнула в моей голове мгновенно. Впереди была война с Призраком Лабиринта, безумными вассалами Риддла и паранойей Дамблдора, а физиология одиннадцатилетней девочки Грейнджер пока оставалась слишком уязвимой для серьёзных проклятий. Мне необходимо было досконально изучить анатомию и биологические лимиты здешних смертных по одной простой причине: в критический момент я должна была уметь самостоятельно вылечить себя от любой, даже самой смертельной травмы.

— Мадам Помфри, — заговорила я своим самым вежливым, ровным тоном. — Я бы хотела просить вас взять меня к себе в ученики. Мои магловские родители тоже целители, они стоматологи, и я с детства мечтала посвятить себя лечению людей. Я готова выполнять любую, самую грязную работу здесь, если вы дозволите мне присутствовать на ваших процедурах.

Колдомедичка удивлённо приподняла брови, а затем её строгое лицо немного смягчилось, хотя в голосе по-прежнему звенел непреклонный устав замка.

— Проситься в ученики на первом курсе? — она едва заметно покачала головой. — Оценить ваше рвение я могу, мисс Грейнджер, но правила Хогвартса едины для всех. Начальное обучение колдомедицине начинается только после третьего курса, тогда вы сдадите базовые экзамены по анатомии и докажете свою ментальную зрелость. Раньше этого срока я просто не имею права пустить вас к лекарственным шкафам.

Она развернулась к своему столу, сделала быструю запись в журнале и добавила через плечо:

— А пока, раз уж у вас такой острый интерес к предмету, отправляйтесь в библиотеку. Возьмите у мадам Пинс базовые книги по анатомии человека и магической биологии. Изучайте латынь, костную структуру и векторы распределения крови. Можете заниматься самостоятельно. Если к четвёртому курсу ваш пыл не угаснет — мы вернёмся к этому разговору. А теперь марш в спальню, вам нужен покой.

Падма ждала меня у входа в Больничное крыло. В руках она держала мою сумку, которую я забыла в подземельях.

— Ты зачем здесь? — спросила я.

— Принесла вещи, — ответила Падма.

— У тебя урок.

— Уже закончился.

Какое-то время она молча шла рядом, а потом спросила:

— Ты специально это сделала?

Сначала я даже оскорбилась.

— Взорвала котёл?

— Да, — кивнула Падма.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему «хорошо»? — не поняла я.

— Потому что иногда я не понимаю, какие странные вещи ты делаешь специально, — объяснила она.

— Снейп снял пять баллов, — напомнила я.

Падма вздохнула.

— Я знаю.

— Ты сердишься? — спросила я.

— Немного.

— Справедливо, — согласилась я.

— Но Мораг сказала, что взрыв был красивый.

— Это несколько улучшает ситуацию, — заметила я.

— Лиза сказала, что котёл долетел до потолка, — добавила Падма.

— Но он не долетел.

— Я знаю. Я там была.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь? — удивилась я.

— Потому что в гостиной он уже пробил потолок.

Школа уже начала производить слухи. Я знала, что это значит: к утру котёл будет летать по коридорам, к обеду — разговаривать, а к вечеру — окажется, что я взорвала весь кабинет зельеварения.

* * *

Вечером, запершись в своей комнате, я уселась за письменный стол и принялась методично выполнять нудное домашнее задание, которое профессор Флитвик выдал нам на Чарах. Крошечный декан требовал до автоматизма развивать гибкость кисти и пальцев для правильного ведения палочки, заставляя нас раз за разом вырисовывать в воздухе одну и ту же сложную геометрическую фигуру. Дети в Хогвартсе свято верили, что они занимаются «волшебством», но я с первого взгляда раскусила эту Систему.

Местная магия работала по принципу объектно-ориентированного программирования. Заклинания в учебниках были просто готовыми, скомпилированными файлами, завязанными на ментальные теги. Обычный маг мог вообще не понимать сути процесса — ему было достаточно произнести голосовую команду и чётко воспроизвести синтаксис жеста, чтобы функция сама развернулась в пространстве. Опытные мастера вроде Снейпа создавали собственные библиотеки и уникальные теги, но база оставалась единой: слово было вызовом функции, руна — её телом, а мимолётный взмах палочки — всего лишь скоростным шорткатом рунического кода.

Разумеется, маг не рисовал в воздухе всю громоздкую структуру руны целиком, это было бы слишком долго и неэффективно в бою. Вместо этого он использовал оптимизированный графический ключ из двух-трёх движений: сначала велась основная линия, задающая общий тип заклинания, затем быстрым контуром очерчивался фокус, и в финале одним резким взмахом, точкой или дугой выставлялся модификатор. Со стороны это выглядело как ленивый единый взмах, но на деле являлось секундным, ювелирным рисунком.

Тот же простой Люмос был чистой классикой такого сжатия — круговое движение спирали света переходило в короткую дугу фокуса и завершалось взмахом кончика палочки.

Я перевела дыхание и снова взмахнула палочкой, заставляя связки правой руки Грейнджер выписывать очередной сложный штрих. Мышцы руки, совершенно не приспособленные к таким нагрузкам, уже через полчаса начали гореть, а к одиннадцати вечера кисть и вовсе стала неметь, и её свело мучительной судорогой. Я сквозь зубы выругалась от боли, упорно пытаясь дожать последнее движение, как вдруг внутри ладони что-то глухо, влажно хрустнуло. Боль мгновенно стихла. Я испуганно замерла и уставилась на свои пальцы.

Прямо под кожей, между второй и третьей фалангой указательного пальца, плоть сама собой перестроилась, и там, где у обычных людей анатомически не могло быть ничего, кроме кости, плавно оформился дополнительный, функциональный сустав. Я осторожно шевельнула рукой — палочка выписала в воздухе дугу, и новое движение вышло невероятно органичным, будто я родилась с этой аномалией. Холодное спокойствие Логруса под рёбрами сыто отозвалось на это изменение.

В венах этой одиннадцатилетней заучки изначально сидели спящие гены Лордов Хаоса и потенциал истинного метаморфа, а Логрус просто послужил катализатором, пробудившим их от векового сна. Теперь моей первоочередной задачей стало вернуть изуродованную кисть в её первоначальный, нормальный вид, и это оказалось чертовски сложным делом. Напрямую активировать Логрус и вытягивать его сырую силу наружу я категорически не хотела, опасаясь привлечь внимание замка, поэтому упрямо пыталась справиться с аномалией простым мысленным усилием, концентрируясь на привычном анатомическом атласе.

Из этого слепого контроля ничего не вышло: кости остались на месте, зато ногти на правой руке вдруг начали стремительно удлиняться, превращаясь в хищные когти. Испугавшись, что к утру я окончательно превращусь в монстра, я судорожно принялась «думать их обратно». Ногти послушно уменьшились, но их кончики остались неестественно острыми, как бритвы. Теперь я вообще перестала понимать механику этого метаморфизма, и в голову вползла хмурая мысль о том, что правую руку завтра весь день придётся тщательно прятать в широком рукаве мантии. Но стоило мне окончательно сдаться и решить, что на сегодня экспериментов хватит и пора наконец ложиться спать, как дополнительный сустав в пальце без всякого напряжения плавно рассосался сам собой, будто его никогда и не было. Физиология девочки просто вернулась в дефолтное состояние покоя, стоило мне убрать ментальное давление.

* * *

Сон пришёл под утро, тяжёлый, липкий, пропитанный чужой безумной яростью и запахом пожара. Мне снилась Беллатриса Лестрейндж. Логрус зачерпнул из ближайшей Тени кусок чужой живой сути и вложил его прямо в мой спящий разум. Я видела её пугающе близко: хищный оскал, безумные тёмные глаза, бледная кожа и копна растрёпанных чёрных кудрей. Она кричала, её магия вырывалась наружу багровыми сполохами, и это чужое, концентрированное безумие Рода Блэк послушно впитывалось в мои поры, переписывая структуру ДНК. Я металась под тяжёлым одеялом, задыхаясь от этого ментального насилия, пока Логрус под моими рёбрами сыто ворочался.

Я резко открыла глаза, тяжело хватая ртом холодный воздух башни Когтеврана. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Скинув одеяло, я рванулась в душевую и вцепилась руками в края раковины, уставившись в зеркало. Из зеркальной глубины на меня смотрела одиннадцатилетняя девочка, но это была не Гермиона Грейнджер. Логрус сработал слишком буквально: он не просто добавил маркеры крови, он полностью повернул мою биологию, выдав идеальный облик юной Беллатрисы Блэк.

Рост и пропорции тела остались прежними, но пухлые щёки исчезли, сменившись резкими, породистыми скулами и аристократической бледностью. Тёмные тяжёлые веки придали взгляду надменное, холодное выражение, а каштановые волосы потемнели до угольной черноты, скручиваясь в жёсткие змеящиеся кольца. Если в таком виде меня сейчас застукает хотя бы один преподаватель, конспирации конец.

Я закрыла глаза и изо всей силы попыталась «вспомнить» Гермиону Грейнджер. Я концентрировалась на мягком овале детского лица, растрёпанных каштановых прядях и привычном облике заучки, заставляя свой взрослый разум удерживать этот образ как единственную константу. Плоть поддалась неохотно, с болезненным, мучительным зудом. Кости лица со скрипом сдвинулись обратно, а жёсткие кудри посветлели, превращаясь в привычный каштановый взрыв. Через минуту изнурительной борьбы тело внешне вернулось в норму.

Но стоило мне внимательно приглядеться к отражению, как внутри похолодело. Полного отката не произошло. Мои волосы снова стали каштановыми, но те самые резкие, хищные аристократические скулы Беллатрисы Блэк мёртвой хваткой застыли на моём детском лице, начисто уничтожив прежние пухлые щёки Грейнджер. Взгляд остался пугающе надменным, а тёмные веки выдавали фамильное безумие. Пытаться «выдавить» их силой мысли прямо сейчас было бесполезно — Логрус внутри меня окончательно затих, устав от ночного перенапряжения энергий, и напрочь отказывался подчиняться ментальным приказам.

Часы на тумбочке показывали половину седьмого утра. Скоро завтрак, а я выглядела как прямая родственница узницы Азкабана. Проклятый метаморфизм застрял на полпути, сделав меня уязвимой перед любым внимательным взглядом. Кое-как завязав волосы в тугой, нелепый узел и намотав на шею и подбородок толстый шерстяной шарф Когтеврана, я решила на ходу разыграть карту внезапной болезни.

На завтрак я пришла в шарфе. Падма заметила это сразу.

— Сними, — велела она.

— Мне холодно, — возразила я.

— В Большом зале? — не поверила Падма.

— Особенно в области лица, — уточнила я.

Падма прищурилась.

— Покажи, — потребовала она.

— Нет, — отказалась я.

— Гермиона, — с нажимом произнесла Падма.

— Падма, — в тон ей ответила я.

Она посмотрела на меня очень долго. Потом вздохнула.

— Ладно. Но если ты заболеешь — я тебя сама отведу к Помфри.

— Договорились.

Гарри Поттер.

Утро встретило Гриффиндор шумным, весёлым гомоном Большого зала. Гарри вяло ковырял вилкой в тарелке, стараясь не смотреть в сторону синего стола Когтеврана. По школе уже вовсю ползли слухи о вчерашнем Зельеварении. Первокурсники шёпотом передавали друг другу, что нелюдимая маглорождённая заучка умудрилась разнести в щепки котёл на первом же уроке профессора Снейпа, отделавшись багровым ожогом на всю щёку. Для Гарри это было шоком. Девчонка, которая в поезде казалась ему идеальной, совершила такую глупую ошибку.

Рядом с ним Рон с аппетитом уничтожал третью порцию яичницы, но Гарри, сидевший к нему ближе всех, заметил странность. Рыжий слушал сплетни о взорванном котле с сосредоточенным лицом, а его уши едва заметно подёргивались.

«Ну всё, — обречённо решил Гарри, — и этот вслед за Невиллом влюбился в эту заучку. Эх, такого друга потерял!»

Сидевшие напротив близнецы Фред и Джордж, заметив этот взгляд младшего брата, дружно расхохотались.

— Слышишь, Гарри, ты не смотри на нашего мелкого, — Джордж со смехом потянулся за тостом. — Он у нас сам не свой в последнее время. Мы с Фредом думаем, что Хогвартс просто плохо влияет на его неокрепшую рыжую голову.

— О да, — подмигнул Фред, громко прихлёбывая чай. — Наш Ронни, оказывается, тайный лунатик. Представляешь, Гарри, недели две назад, ещё дома в Норе, мы просыпаемся посреди ночи от грохота на кухне. Спускаемся с палочками наготове, думали — упырь с чердака спустился, и что мы видим? Этот ушастый посреди комнаты в темноте, в одних трусах, сжимает в руке тяжёлую каминную кочергу и скачет с ней вокруг кухонного стола, выписывая в воздухе какие-то нелепые круги.

— Точно-точно, — подхватил Джордж, игнорируя свирепый взгляд покрасневшего Рона. — Двигался так быстро, будто махал настоящим рыцарским мечом, и вёл себя до ужаса странно. Глаза стеклянные, лицо белое, и рубил этой кочергой воздух с таким серьёзным видом, словно отбивался от невидимой армии гоблинов. Мы ему: «Рон, ты чего?», а он ка-а-ак крутанётся, кочерга у самого носа Фреда со свистом прошла, и каминную полку чуть не разнесла. А потом просто шмыгнул носом, положил железяку на место и поплёлся спать. Мама утром решила, что ему приснился плохой сон из-за объедания сушёными сливами-цеппелинами.

Рон судорожно поперхнулся тыквенным соком, яростно швырнул вилку на стол и проворчал, багровея до самых корней волос:

— Заткнитесь вы оба! Ничего я не скакал. Мне просто… просто комар приснился. Большой такой. Хватит нести чушь перед Гарри.

Близнецы заливисто захохотали, переключаясь на обсуждение грядущей тренировки по квиддичу, а Гарри снова посмотрел на друга. Рон уже привычно шмыгал носом и накладывал себе бекон, опять выглядя как простоватый парень.

— Рон, а что за сливы такие?

— А! Это у соседей у наших растут в саду. У сумасшедших Лавгудов. У них отец сумасшедший, дочь сумасшедшая, мама тоже наверное такой бы стала, но умерла вовремя.

Гарри перевёл взгляд на стол Когтеврана. Гермиона Грейнджер сидела на самом краю скамьи, плотно замотав лицо до самого носа сине-бронзовым шерстяным шарфом. Падма Патил взволнованно протягивала ей тарелку с тостами, а Гермиона лишь качала головой, отказываясь от еды. Вдруг прямо перед ней на стол опустилась изящная фарфоровая чашка с горячим чёрным кофе, поданная словно из ниоткуда. Грейнджер плавно протянула руку из широкого рукава, и Гарри готов был поклясться — её пальцы на секунду показались ему неестественно длинными и тонкими, совершенно непохожими на руки маленького ребёнка. Она сделала один медленный глоток, глядя прямо перед собой застывшим взглядом.

В этот же момент Альбус Дамблдор за преподавательским столом медленно опустил свой золотой кубок. Его ласковое лицо на секунду утратило привычную благожелательность, а седые брови удивлённо поползли вверх, увидев появление кофе.

* * *

Я намеренно не торопилась, пережидая, пока основная масса детей схлынет из Большого зала. К моему глубокому облегчению, зуд в костях наконец прекратился, а ткани лица полностью расслабились. Хищные, породистые скулы Беллатрисы Блэк плавно растаяли, вернув моему отражению привычный, мягкий овал лица одиннадцатилетней Гермионы Грейнджер.

Причина этого обратного метаморфизма была проста и прагматична: Логрус под моими рёбрами наконец адаптировался к дефолтному состоянию этого детского тела. Ночью он выдал спонтанный всплеск чужой ДНК из Тени, реагируя на мой ментальный стимул. Но Хаос, вопреки местным сказкам, не держит форму вечно, если на него не давить. Стоило мне взять свои мысли под тотальный контроль взрослого ума, как гены Блэков снова заснули, погрузившись в глубокий анабиоз до тех пор, пока они мне действительно не понадобятся.

Лицо Гермионы снова было на месте. Шарф можно было приспустить.

* * *

Гарри Поттер.

Урок Защиты от Тёмных искусств, которого Гарри ждал с таким нетерпением, на деле оказался самым душным и странным занятием недели. В кабинете профессора Квиррелла густо пахло чесноком — близнецы Уизли клялись, что учитель набил им свой нелепый тюрбан, чтобы защититься от какого-то знакомого вампира из Румынии. Сам Квиррелл, бледный и постоянно заикающийся, испуганно вздрагивал от каждого шороха и уныло читал лекцию по учебнику, совершенно не притрагиваясь к волшебной палочке. Но Гарри было не до теории. Едва он переступил порог класса, как его шрам на лбу заныл — не резкой болью, а тем самым противным, тягучим тлеющим жаром.

Рядом за партой сидел Рон, и его поведение злило Гарри всё сильнее. Рыжий не просто слушал заикания Квиррелла, он сидел неестественно прямо, а его палочка лежала на парте строго параллельно краю стола, словно Уизли выверял миллиметры по невидимой линейке. Сзади них сидел Невилл Лонгботтом. Обычно тихий и испуганный, сегодня он буквально изнывал от плохо скрываемой обиды. Он то и дело громко вздыхал, сердито сопел и буравил затылок Рона таким яростным взглядом, будто Уизли только что съел его жабу. Наконец, когда Квиррелл отвернулся к доске, Невилл незаметно ткнул Рона кулаком в спину.

— Чего тебе? — Рон обернулся, мгновенно нацепив на лицо свою привычную, глуповатую мину простофили.

— Ты… ты чего на неё всё время смотришь? — прошипел Невилл, и его круглое лицо пошло пунцовыми пятнами от ревности. — Думаешь, я не вижу? На завтраке из-за стола глаз с неё не сводил! На обеде тоже! Гермиона… она особенная! Она Тревора спасла, она мне помогала в поезде! А ты… ты просто зануда, Уизли! Не смей к ней лезть!

Рон удивлённо моргнул, его рыжие брови поползли вверх.

— Да нужна мне твоя заучка, — буркнул Рон, мгновенно шмыгнув носом. — Она котлы взрывает и кофе пьёт как взрослая, от неё одни неприятности. Я вообще на директора смотрел. Отвяжись, Лонгботтом.

Невилл гордо отвернулся и победно прижал руки к груди, уверенный, что защитил честь своей кудрявой спасительницы. Гарри же, сидевший между ними, отчётливо понял, что Невилл — набитый дурак, который вообще ничего не видит вокруг себя. Рон смотрел на Грейнджер вовсе не потому, что влюбился.

«Боже. Он же не влюблён. Он просто хочет кофе», — внезапное озарение заставило Гарри мысленно схватиться за голову.

Поттер отчётливо вспомнил, как Рон сегодня на завтраке завистливо косился на изящную фарфоровую чашку Гермионы. Как он смотрел на этот горький напиток с неподдельной тоской, словно когтевранка держала в руках не чашку, а Священный Грааль. Как он вчера на ужине шумно нюхал воздух, когда она проходила мимо их стола, оставляя за собой густой шлейф кофейного аромата.

«Он хочет кофе, — окончательно убедился Гарри. — Он просто хочет кофе, а Гермиона, видимо, знает какое-то секретное место в замке, где его подают. И Рон банально боится её спросить, потому что она взрывает котлы у Снейпа и выглядит так, будто заказывает этот кофе с кровью».

Гарри едва сдержал улыбку. Он посмотрел на друга, который сейчас так старательно притворялся, будто ему плевать на весь мир, и подумал, что сам бы тоже не отказался от чашки хорошего кофе. Но он тоже чертовски боится её спросить. Рон следил за Гермионой не из-за её «особенности» — она была единственным человеком во всём огромном Хогвартсе, у которого водился нормальный, крепкий кофе.

Это было настолько глупо, что Гарри готов был рассмеяться вслух прямо посреди унылой лекции Квиррелла. Невилл позади продолжал яростно сверлить затылок Рона ревнивым взглядом, и Гарри мысленно хмыкнул: «Ладно, Невилл. Ты думаешь, он у тебя девчонку отбивает. А он хочет просто кофе. Добро пожаловать в школу магии, где все сходят с ума по-своему».