Владычица (джен)

Как же мне было плохо! Кто бы сказал — не поверила бы. Болели плавники, хвост отваливался, плавательный пузырь сокращался невпопад, и меня бросало то вверх, то вниз.

В таком вот плачевном состоянии меня и нашёл папа.

— А это, дочка, называется "откат" — просветил меня он.

— Откат?, — удивилась я. Даже не удивилась — остолбенела, можно сказать — Но почему? Моему человеку стало хорошо, я нашла для него корыто, долг исполнен...

— Видно, не до конца. Что-то у вас пошло не так.

— Что? Что могло пойти не так? Он ушёл такой счастливый!

— Видимо, что-то стряслось потом, и он стал снова несчастен.

— А что?

— Мы можем гадать до бесконечности, дорогая, — задумчиво проговорил отец. — Проще всего будет спросить у твоего человека. Сплавай, поинтересуйся.

Ну и я поплыла — а что было делать?

Старый Ганс стоял на берегу моря и задумчиво смотрел вдаль. Ему было плохо.

Нет, сперва всё было хорошо — да просто отлично было!

В бочонке оказался выдержанный коньяк — он не утерпел и раскупорил его ещё по дороге домой. И попробовал — ну совсем чуть-чуть. Прекрасный был коньяк, просто отменный! И он попробовал ещё немного, а потом ещё немного... А потом он дотащил его домой... А потом к нему притащился сосед Джузеппе — он, кстати, и просветил Ганса насчёт того, как называется содержимое бочонка. Джузеппе слыл первым деревенским пьяницей и за свою бурную жизнь — сперва в подмастерьях у плотника, затем в ландскнехтах, потом держателем кабака перепробовал многое и почитался знатоком всего, что можно выпить.

Вернее, как содержимое называлось — потому что оно потом как-то внезапно кончилось. Затем было очень весело, он, кажется, плясал со своей старухой, потом какое-то полено говорило человеческим голосом, потом Марта била его и Джузеппе всё тем же поленом — и они хором вскрикивали, сперва удивлённо, а потом болезненно, потом Джузеппе ушёл, прихватив полено с собой, а он, Ганс, провалился в блаженное беспамятство, и уже пожалел, что утром из него вынырнул.

Как выяснилось, он спьяну успел рассказать Марте про говорящую рыбу, исполняющую желания. И сегодня, на трезвую — вернее, похмельную — голову чего только не услышал о себе, своих родственниках, предках и потомках, идиотских выходках и пьяных россказнях.

Теперь, с утра, вчерашнее подёрнулось завесой нереальности — а было ли? Ведь он уже не ребёнок, чтобы верить в сказки. А в жизни рыбки не говорят с рыбаками, а отправляются из сети сразу на сковородку, не размениваясь на долгие беседы.

Но ведь бочонок — он был?

Несомненно.

А откуда он взялся?

Ну, наверное, штормом выбросило на берег.

А может, сегодня повезёт, и выбросит что-нибудь ещё?

Старик посмотрел под ноги, где на прибрежный песок сердитые волны выбрасывали клочья пены.

Первое, что он увидел — была Золотая Рыбка в серой полосе прибоя.

— Тебе плохо, человек?..

— Плохо... То есть погоди, ты всё же настоящая?

— Настоящая, Ганс. Настоящая. И мне тоже плохо.

— А тебе-то с чего?

— Из-за тебя всё.

— Из-за меня? Да я-то тут при чём?

— Понимаешь, — рыбка помолчала. — Мне надо сделать так, чтобы тебе стало хорошо. В долгосрочной перспективе.

— В чём?!

— Ну, проще говоря, мне нужно, чтобы ты стал доволен и счастлив, как минимум надолго, а по-хорошему навсегда. Скажи, что тебе для этого нужно?

Ганс задумался. А действительно, что ему нужно? Ему-то как раз особо и ничего — ну, чтобы всегда было что пожевать, чтобы крыша не текла, чтобы жена была довольна, а то житья от неё нет уже никакого... Стоп, жена. У неё надо спросить.

— Это у жены спросить надо, рыбка. Она, вишь ты, лучше знает.

— Ну спроси... А я пока подожду. Но ты побыстрее, ладно?

— Я постараюсь. Мы постараемся...