Зарисовки из жизни замка Ветров. (гет)

Остров, на котором стоял Замок Ветров, был окружён морем, цвет которого менялся в зависимости от настроения Сигюн. В тот день вода была свинцово-серой, с редкими барашками белой пены. Франсуа сидел на широком каменном подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрел на горизонт.

В руках он вертел миниатюру — маленький овальный портрет Маргариты де Валуа, его сестры. Она улыбалась загадочной улыбкой Моны Лизы, в волосах запутались жемчуга. Франсуа помнил, как сидел у её ног в Лувре, когда был ещё ребёнком, и слушал её рассказы о рыцарях и поэтах. Марго была единственной, кто относился к нему с теплотой... до тех пор, пока политика не развела их по разные стороны баррикад.

Он скучал. Скучал не по интригам и не по грязи французского двора, а по запаху свежего хлеба из пекарни на улице Сент-Оноре, по звуку лютни, по глупым спорам с друзьями о том, какой воротник моднее. Здесь, в вечности Асгарда, всё это казалось таким далёким и ненужным. Кому здесь нужен герцог Анжуйский? Смешной человечек с амбициями, которые рассыпались в прах.

Фёдор нашёл его в этом меланхоличном состоянии. Он, как обычно, ворвался без стука, но, увидев позу Франсуа и миниатюру в его руках, сбавил шаг. Фёдор был груб, но не глуп. Он понимал такие моменты.

— Тоскуешь по Версалю? Или как там у вас называлась эта дыра? — спросил он, садясь на подоконник напротив.

— Лувр, — поправил Франсуа, не поворачиваясь. — И это была не дыра. Это был центр мира. Пусть и грязный, и вонючий, но центр. Там я был кем-то. Сыном короля. Пусть младшим, пусть нелюбимым, но моё слово имело вес. А здесь... — он горько усмехнулся, — здесь я даже не могу заставить подать себе вино без помощи магии или Локи.

Фёдор откинулся спиной на холодный камень стены. Помолчал, глядя на серое море.

— Знаешь, я тоже был кем-то. Опричником. Любимцем царя. Меня боялись, мне завидовали, меня... желали. А потом — раз, и всё кончилось. Царь меня сослал, а потом и вовсе... — он осёкся, вспоминая слухи о своей смерти. — В общем, когда матушка меня вытащила, я был никем. Меньше, чем никем. Тенью тени. И знаешь, что я понял?

Франсуа наконец повернул голову.

— Что?

— Что вся эта важность, власть, страх — это пыль. Вот она, вечность, — он обвёл рукой комнату, море за окном. — И единственное, что имеет значение — это кто тебя держит, когда ты падаешь. Матушка держит. Локи... тоже, по-своему. И я... ну, я рядом, если что. Хотя толку от меня, как от козла молока.

Франсуа невольно улыбнулся.

— Ты умеешь утешать, мессир Басманов. «Как от козла молока» — это очень поэтично.

— Я старался, — Фёдор хмыкнул и бесцеремонно взял из рук Франсуа миниатюру. Посмотрел на Маргариту. — Красивая. Сестра?

— Да. Марго. Она была... сложной. Но любила меня. Наверное.

— У меня не было сестёр. Только царь. Он был мне и отец, и брат, и... — Фёдор осёкся. — Неважно. Ты скучаешь по ней, да?

Франсуа кивнул.

— И по матери? По брату-королю?

— По матери? — Франсуа фыркнул. — Екатерина Медичи? Она смотрела на меня как на досадное недоразумение. «Эркюль» — это имя она мне дала, чтобы потешить своё тщеславие, но никогда не любила. А Генрих... он меня боялся. Потому что я тоже имел права на трон. Он был рад, когда я умер.

Он замолчал, снова уставившись в окно. Фёдор вернул ему миниатюру.

— Слушай, Валуа. Я, конечно, не королева Марго и не Екатерина Медичи. Но если тебе станет легче, я могу надеть парик и сказать тебе что-нибудь ободряющее по-французски. «Voulez-vous coucher avec moi» или что-то в этом духе.

Франсуа поперхнулся смехом.

— Это... это не ободряющее! Это... откуда ты вообще это знаешь?!

— Локи научил. Сказал, что это универсальная французская фраза для любых случаев.

— Я убью его, — простонал Франсуа, закрывая лицо ладонью, но смех уже прорвался наружу, ломая ледяную корку тоски.

В этот момент дверь открылась, и вошла Сигюн. Она несла поднос с двумя чашками горячего шоколада (настоящего, из какао-бобов, которые Локи притащил из Мидгарда, рискуя быть пойманным Одином). Увидев, что мальчики смеются, она улыбнулась.

— Я слышала французский и смех. Должно быть, Фёдор опять сказал что-то неприличное?

— Oui, Maman, — ответил Франсуа, всё ещё улыбаясь. — Он предлагал мне... аморальные вещи на языке Мольера.

— Локи, — вздохнула Сигюн, протягивая им чашки. — Я поговорю с ним. Опять.

Она села на край кровати, глядя на них.

— Я слышала часть вашего разговора. Про то, что вы чувствуете себя никем. Я хочу, чтобы вы знали: для меня вы — всё. Я прожила тысячи лет, видела рождение и гибель звёзд, но никогда... никогда моё сердце не билось так сильно, как в те моменты, когда я смотрю на вас. Вы — моя боль. И моя гордость. Я не могла спасти миры, из которых вы пришли. Но я могла спасти вас. И я сделала это не из жалости. А из любви. Вы — мои дети. Навсегда.

Франсуа поставил чашку на подоконник и, подчиняясь внезапному порыву, прижался лбом к плечу Сигюн.

— Merci, Maman, — прошептал он. — Простите меня за слабость.

— Это не слабость, дитя. Это — жизнь. Чувствовать, помнить, скучать — это и значит быть живым. Я не отниму у тебя эту боль. Но я буду рядом, пока она не станет тише.

Фёдор смотрел на них, и в горле у него стоял ком. Он не умел так красиво говорить, как Франсуа, и не умел так нежно обнимать, как Сигюн. Поэтому он просто взял свою чашку, отхлебнул шоколад и буркнул:

— Ну, матушка, раз мы семья, может, отменим наказание? Ну хотя бы сладости?

— Нет, Федя, — улыбнулась Сигюн. — Сладости ты не заслужил. Но вот объятия — всегда.

И она протянула ему руку. Фёдор, поворчав для приличия, придвинулся ближе, и они сидели втроём на подоконнике, глядя, как серое море постепенно становится серебряным под лучами заходящего солнца Асгарда.