Дети Равнин | Children of the Plains (джен)

Нианки очнулась в душной темноте. В памяти тут же ожили ужасы вчерашнего дня. Убив последнего из преследовавших её зверей, девушка доползла до подножия валуна и принялась зарываться в рыхлый песок пересохшего русла. Горсть за горстью она выгребала землю, устраивая себе убежище, а потом, пока красная луна ещё пылала в небе, словно раскалённый уголёк, забралась в самодельную нору и уснула мёртвым сном. Ночью нависавшая над ней каменная глыба сохраняла тепло, но теперь наверняка наступил день: раскалённый солнцем камень превратил укрытие в настоящую печь. Нианки проломила тонкую стенку из песка и гравия, которой замаскировала вход, и выползла на свежий воздух.

Овраг опустел. Тела убитых ею чудовищ исчезли. Нианки попыталась подняться, но раны отозвались мучительной болью. Ухватившись за валун, она заставила себя встать. От последнего усилия рот сам собой раскрылся в беззвучном крике, однако девушка не позволила себе застонать. Даже если стая убийц давно ушла, в саванне хватало других падальщиков, для которых раненая Нианки стала бы лакомой добычей.

Она отыскала высохшую лиану, достаточно крепкую, чтобы послужить костылём. Лиана была толщиной с запястье и изгибалась по всей длине, но держалась прочно. Опираясь на неё, Нианки заковыляла по руслу ручья. Через несколько шагов дорогу преградило поваленное дерево. Девушка с трудом перебралась через ствол и двинулась дальше, тяжело навалившись на свою палку.

Нианки знала, что семья погибла. Будь Ото жив, он давно бы её нашёл. А если не выжил отец, значит, остальным и подавно не спастись. Ни Кинар, ни Амеро, ни маленькому Менни не хватило бы сил и быстроты, чтобы убежать от смертоносных серых хищников.

Что ж, пусть будет так.

С каждым мучительным шагом Нианки вновь и вновь приносила безмолвную клятву Чисе, великому духу природы. Ни один из этих зверей не избежит её мести. Ни самец, ни самка, ни детёныш. Она будет убивать их без жалости, пока не останется ни одного. Клятва была жестокой и мрачной, но теперь у девушки появилась цель, ради которой стоило продолжать путь.

На запах ран слетались мухи и неотступно кружили вокруг неё. Язык пересох от жажды. Русло постепенно уходило под уклон, и Нианки продолжала идти по оврагу, надеясь рано или поздно добраться до воды.

Ближе к полудню она уловила желанный запах влаги. Нианки прибавила шагу, волоча искалеченную ногу по рыхлому гравию. Впереди овраг заканчивался густой стеной папоротников и ползучих лиан. Теперь девушка слышала и журчание воды. Негнущимися, окровавленными пальцами она раздвинула зелень и обнаружила родник, бивший из трещины в большом валуне. Вода стекала в небольшой водоём, окаймлённый мхом, всего на ладонь ниже источника. При виде родника Нианки заплакала.

Она опустилась на живот у самой воды. Сложив ладони ковшиком, зачерпнула полную горсть и поднесла к пересохшим губам. Первый глоток отдавал кровью, но девушка всё равно жадно проглотила воду. За ним последовали ещё два, а четвёртую горсть она выплеснула себе на лицо. Прозрачная вода помутнела. Обессиленная Нианки опустила щёку на мягкий мох.

Кинар пыталась научить дочь, какие листья и коренья помогают залечивать раны. Но Нианки всегда была слишком нетерпелива, чтобы прислушиваться к материнским наставлениям. Она считала, что ранения получают только неуклюжие охотники. За пятнадцать лет ей не доводилось страдать ни от чего серьёзнее нескольких порезов и царапин. Теперь девушка отчаянно рылась в памяти, пытаясь вспомнить всё, чему мать так старательно её учила.

Сумах успокаивает, ларчит лечит. Знакомые слова всплыли в затуманенной лихорадкой голове. Сумах — древесный кустарник с заострёнными блестящими листьями, по четыре на каждом стебле. Ларчит, который ещё называли мягкоязычником, рос в сухих местах. Его листья напоминали тёмно-зелёные мясистые пальцы. Если надрезать такой лист, из него выступал прозрачный сок.

Нианки открыла глаза. Слова Кинар, сам её голос звучали в голове ясно, как солнечный свет.

Серебристые водоросли из быстрого ручья помогают при ожогах, говорила мать. Если высушить мякоть желудей и растереть в порошок, он остановит кровотечение.

— Мама…

Сиди спокойно, Нианки, и слушай. Вот это — скользкая смола, а это — трава коти.

Нианки приподнялась на руках, почти ожидая увидеть стоящую рядом Кинар. Но у родника никого не было.

Осторожно девушка стянула грязную, пропитанную кровью одежду из оленьей кожи и принялась промывать раны. Хуже всего пострадали нога и шея. Нианки намочила лоскут кожи, отжала лишнюю воду и мягкой замшевой стороной начала счищать засохшую кровь и въевшуюся грязь. Боль была невыносимой. Чтобы не расплакаться, она заставляла себя думать только о том, что делает.

Её знобило. Конечно, сидеть полуголой и обмываться холодной родниковой водой было не слишком приятно, но странный жар в лице подсказывал, что дело не только в холоде. Нианки видела, как могучие олени выживали после нападения пантеры, а через несколько дней умирали от раневой лихорадки. Отец самого Ото погиб после того, как его ранил дикий кабан, хотя поначалу раны казались несерьёзными.

Нианки знала, что существуют травы от лихорадки, но вспомнить их становилось всё труднее. Сумах и ларчит ещё держались в памяти, словно метки на знакомой тропе. Если она забудет и их, то окончательно пропадёт.

Промыв порезы и укусы, девушка снова натянула влажную кожаную одежду. Хотя день выдался жарким, Нианки дрожала, продевая шнуровку юбки и туники. Она подобрала на дне родника гладкий камешек и положила в рот. Посасывая его, можно было хоть немного унять жажду. Тяжело опираясь на посох из лианы, Нианки выбралась из оврага и огляделась.

Спасаясь от стаи, семья в страхе разбежалась и далеко отклонилась от привычного пути. Восточные горы по-прежнему хорошо виднелись, но очертания вершин были незнакомыми. К северу и югу простиралась бескрайняя равнина, насколько хватало глаз и ещё дальше. На западе лежали травянистые земли, пересечь которые можно было лишь за несколько дней, а за ними начинался огромный лес.

На севере и западе небо заполнили тяжёлые тучи. Снизу они становились всё темнее по мере того, как надвигались новые облака. Нианки совершенно не хотелось ковылять под дождём, поэтому она решила идти на юг, подальше от приближавшейся грозы.

Но не только желание избежать дождя заставило её повернуть на юг. Оттуда была родом Кинар. Её народ кочевал вслед за стадами диких быков, которые зимой уходили пастись на север, а летом возвращались на юг. Эти люди жили группами по двенадцать человек и больше, причём далеко не всегда были связаны кровным родством. Если кто и согласится принять одинокую охотницу вроде Нианки, то именно пастухи диких быков.

* * *

Даже не оборачиваясь, Нианки почувствовала приближение грозы задолго до первого раската грома. Воздух сделался тяжёлым и душным. Обычная для поздней весны сухая жара сменилась гнетущей влажностью. Набрав охапку листьев сумаха и ларчита, девушка доковыляла до старого кедра и укрылась под ним. Она забралась в расщелину расколотого ствола и принялась лечить раны. Прежде чем прикладывать сумах, листья следовало растолочь. Пока буря приближалась, Нианки старательно пережёвывала их и накладывала получившуюся остро пахнущую кашицу на разорванную плоть. К тому же жевание помогало унять стук зубов. Глубоко в груди пылал лихорадочный жар. Это был холодный огонь, подобный сиянию Соли, белой луны.

Покрыв шею кашицей из сумаха, Нианки надломила стебель ларчита и смазала прозрачным соком рану на ноге. Сок жёг кожу, но не так сильно, как холодная вода при промывании.

Вдали появилась стена дождя, которая туманной завесой надвигалась на саванну. В тучах сверкали молнии, порой вырываясь наружу и поражая иссохшую землю. Перед бурей бежали олени и улетали птицы. От вида столь обильной добычи пустой желудок Нианки громко заурчал. Она принялась жевать новые листья сумаха. Маслянистый, резкий вкус немного приглушил голод.

По мере приближения грозы тихий шелест ветра превратился в непрерывный гул. Мимо проносились пыльные вихри, за которыми летела целая армия сорванных листьев. Нианки вздрогнула, когда в нескольких сотнях шагов ударила сине-белая молния. Сухая трава мгновенно вспыхнула, но следом обрушился ливень и погасил пламя.

Наконец дождь добрался и до неё. Нианки глубже забилась в трещину ствола. Косые струи хлестали по телу, и холодные капли жалили, точно колючие плети. Девушка прикрыла лицо здоровой рукой, защищаясь от воды, которую гнал ветер. Выглядывая из-за локтя, она вдруг различила сквозь шум бури тяжёлый топот множества копыт. Мчалось стадо оленей. Охотничий инстинкт заставил Нианки приподняться, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

Олени привыкли к грозам. Одного грома было недостаточно, чтобы заставить их в панике нестись через равнину. Значит, их напугало что-то ещё.

Дыма нигде не было. Впрочем, при таком ливне никакой степной пожар всё равно не уцелел бы. Нианки упёрлась в ствол дерева и пристально всмотрелась сквозь дождь в приближавшееся стадо.

Вот оно! Над невысоким холмом показалось огромное крылатое существо, устремившееся вслед за перепуганными оленями. Нианки изумлённо раскрыла рот. Длинные кожистые крылья сужались к концам и поднимались высокой дугой, почти соприкасаясь кончиками, а затем опускались так низко, что задевали взметаемую бурей траву. У чудовища было толстое обтекаемое тело, длинная змеиная шея и хвост. Чешуйчатая шкура отливала блестящим красноватым золотом.

Нианки вспомнила отцовские рассказы о «грозовых птицах» — огромных летающих созданиях, которые живут в небесах и приносят с собой страшные бури. Она никогда не представляла, что подобное чудовище действительно существует, а уж тем более способно летать с такой скоростью и точностью.

Засмотревшись на грозовую птицу, девушка совершенно забыла об оленьем стаде, которое неслось прямо на неё. Неожиданно из-за невысокого холма, всего в двухстах шагах, показалась сплошная стена бурых тел, рогов и мелькающих копыт. Животные мчались прямо к Нианки. Убежать от них она не могла, поэтому поспешно спряталась за старым кедром, отчаянно надеясь, что стадо разделится и обогнёт дерево.

Грозовая птица раскрыла громадные челюсти, обнажив клыки длиной с предплечье Нианки. Змеиные глаза чудовища закатились.

Из его глотки вырвалась молния.

Камни и земля взлетели в воздух, а взрывная волна отбросила Нианки на землю. Девушка перекатилась, ожидая, что в любую секунду её затопчут олени или испепелит молния. Земля ещё несколько мгновений вздрагивала и содрогалась, пока всё постепенно не стихло. Нианки подняла голову.

Стадо разделилось перед кедром и теперь бешено неслось к горизонту. По равнине были разбросаны обугленные туши. Совсем рядом с деревом Нианки чернела дымящаяся борозда в земле длиной в тридцать шагов.

Потрясённая девушка с трудом поднялась, когда грозовая птица пронеслась над головой. Потоки воздуха от взмахов её крыльев обдали Нианки холодом.

Огромная змеиная голова метнулась вниз и схватила одного из обгоревших оленей. Затем другого. Чудовище заглатывало туши целиком, с громким треском перемалывая кости. Мощно работая крыльями, грозовая птица описала круг и начала набирать высоту. Дождь стекал по лицу Нианки, пока она наблюдала за её подъёмом.

Чудовище пролетело широкой полудугой и впервые заметило девушку. Огромные глаза, каждый величиной с подсолнух, уставились на неё сверху. Нианки решила, что сейчас в неё ударит молния, но монстр продолжил разворот и полетел вслед за быстро удалявшимся стадом. Лишь однажды он оглянулся, опустив длинную шею, чтобы посмотреть под собственным крылом.

Промокшая до нитки и дрожащая, Нианки ещё долго стояла на месте после того, как чудовище исчезло. Последние несколько дней перевернули все её представления о мире.

Она всегда считала, что знает природу и жизнь равнин как свои пять пальцев. Но теперь получила два жестоких урока. Сначала стая уродливых хищников, погубивших её семью. А теперь это! Неужели мир перевернулся с ног на голову? Может, за каждым деревом и каждым холмом скрываются духи и чудовища?

Запах горелого мяса прервал её размышления. Нианки побрела между обугленными останками восьми крупных животных. Здесь валялась голова, там — задняя нога. Несмотря на голод, девушка никак не могла заставить себя взять остатки трапезы грозовой птицы. Она слышала, что некоторые люди готовят мясо на огне, но сама мысль об этом вызывала отвращение. Мясо следовало есть свежим или высушенным, а не сожжённым. Обугленную пищу едят только падальщики.

Однако желудок Нианки сводило от голода, и по животу то и дело прокатывались резкие боли. Слабая и израненная, она не могла самостоятельно добыть дичь. Чтобы восстановить силы, требовалась пища. А она лежала повсюду, пусть почерневшая и пропахшая дымом. Тяжело сглотнув, девушка опустилась на колени рядом с ещё дымившимся оленьим окороком.

Жизнь — это борьба, всегда говорил Ото. Если каждое утро разрушать муравейник, к вечеру муравьи построят его заново. У них нет выбора, если они хотят жить. Не было выбора и у Нианки. Она оторвала оленью ногу, надеясь, что мясо ближе к кости обгорело не так сильно.

Напрасно. Молния прожгла несчастного зверя насквозь, до самого костного мозга. Нианки вздохнула и молча принялась жевать, пока дождь продолжал заливать её и тёмную пустынную саванну.

* * *

Нианки брела на юг. Лихорадка усиливалась, и вскоре девушка потеряла счёт времени. Днём она всё чаще спала, а по ночам продолжала путь. Возможно, через четыре дня после встречи с грозовой птицей — сколько именно прошло времени, она уже не помнила — Нианки наткнулась на давно покинутый охотничий лагерь. Эти охотники питались неплохо. Девушка нашла кости разделанной свиньи, кучу стеблей дикого винограда и сломанную коробку из бересты, в которой когда-то хранился вяленый лосось. Она слизала остатки жира с берестяной коробки и принялась обгладывать выброшенные свиные кости. Это была её первая еда после обгоревшего оленя.

Лай и протяжный вой возвестили о приближении стаи диких собак. Нианки боялась собак сильнее, чем медведей или крупных кошек. Большие хищники обычно остерегались людей и их хитростей, а собаки были глупы и бесстрашны.

Она принялась рыться в мусоре, оставленном охотниками, надеясь найти бедренную кость кабана или какую-нибудь другую подходящую дубину. Но удача улыбнулась ей куда щедрее, чем она смела надеяться.

Среди травы, вперемешку с потрохами, лежало копьё с каменным наконечником. Древко было сломано посередине, но нерадивый хозяин выбросил оружие вместе с кремнёвым остриём. Нианки подняла укороченное копьё и осмотрела его в угасающем свете. Молочно-серый кремень был искусно обтёсан и оставался очень острым.

Даже сломанное копьё наполнило девушку новыми силами. Когда неподалёку затявкали разведчики собачьей стаи, Нианки ответила им громким воем, вызывая на бой. Но после этого послышалось лишь стрекотание сверчков в вечерних сумерках. Когда собаки завыли снова, они находились уже гораздо дальше. Впервые за много дней Нианки улыбнулась.

Продолжив путь, она обнаружила болотистый водоём. Новым копьём девушка наколола несколько жирных лягушек, а затем выкопала из зловонной чёрной грязи нежные побеги тростника. Присев на камень у воды, она промыла побеги и принялась их грызть.

Еда и оружие вернули ей уверенность. Нианки шла всю ночь, а незадолго до рассвета почувствовала запах дыма. Впереди, над небольшой сосновой рощицей, поднималась тонкая струйка.

Охотники в этих краях часто оставляли на ночь тлеющий костёр, подкладывая в него свежие смолистые сосновые ветки. Дым отгонял комаров и обычно отпугивал рыщущих поблизости падальщиков.

Всё ещё прихрамывая на изуродованную ногу, Нианки осторожно подкралась к лагерю незнакомцев. На земле виднелись два бугра величиной с человека, а между ними тлела куча сосновых ветвей. На дереве висел кожаный мешок, достаточно высоко, чтобы до него не добрались барсуки и крысы. На другой стороне лагеря стоял треножник из палок, на вершине которого аккуратно установили берестяную коробку. Нианки бесшумно вошла в лагерь и уселась возле костра с наветренной стороны.

Один из мужчин, высокий, с обнажёнными загорелыми плечами, перевернулся на спину. Тут же раздался оглушительный храп. Его товарищ зашевелился.

— Тсс! — раздражённо прошипел сонный мужчина и швырнул в храпевшего сосновую шишку, оказавшуюся под рукой.

Шишка упала далеко от цели.

Храп продолжался. Бросавший шишку тяжело вздохнул и поднялся на ноги. На нём был плащ из мягкой оленьей кожи с воротником, украшенным вороньими перьями. Мужчина поправил плащ на плечах и направился к товарищу, совершенно не замечая Нианки.

— Пакито, перевернись! — сердито сказал он.

Храпевший даже не пошевелился. Он издавал такие громкие звуки, что Нианки подумала: должно быть, вся дичь в пределах дневного перехода уже разбежалась.

— Пакито! Бесполезная куча бычьего навоза!

Мужчина в плаще размахнулся и пнул храпуна в бедро. Это был далеко не лёгкий толчок: ничего не подозревавший бедолага перевернулся лицом вниз.

— Ай! — взвыл он, резко садясь и выплёвывая изо рта бурые сосновые иголки. — Па’алу! Ты меня пнул?

— Пнул! Ты опять храпел.

— И так ты обращаешься с родным братом?

— Радуйся, что я не взял топор.

Нианки коротко и звонко рассмеялась. Оба мужчины вздрогнули и уставились на неё, впервые заметив незваную гостью.

— Будь я пантерой, — сказала девушка, — вы бы уже кормили моих детёнышей.

— Ты кто такая? — потребовал ответа Па’алу, тот самый, в плаще.

Нианки проигнорировала вопрос. Пакито, на целую голову выше брата и заметно шире в груди, подобрал под себя ноги и повернулся к девушке. У него было круглое лицо и тёмно-карие глаза.

— Выглядишь так, будто подралась с пантерой, — добродушно заметил он. — Но раз уж ты здесь, значит, победила.

Па’алу не сводил глаз с короткого копья в руке незнакомки.

— Твоё оружие… Можно посмотреть? — спросил он.

Нианки протянула копьё, позволяя рассмотреть, но выпускать из рук не стала. Глаза Па’алу расширились.

— Пакито! Ты говорил, что потерял своё копьё, когда кабаниха убежала вместе с ним. Как же оно оказалось у этой… израненной незнакомки?

— Меня зовут Нианки. Я нашла его в одном ночном переходе отсюда.

Па’алу резко повернулся к брату.

— Ты выбросил копьё!

— Оно сломалось, — угрюмо ответил здоровяк.

— Но наконечник из хорошего серого горного кремня! Древко можно было заменить!

Пакито преувеличенно пожал плечами и промолчал. Нианки решила, что этот крепкий парень на самом деле младший из братьев. Ему было не больше семнадцати или восемнадцати сезонов. Па’алу выглядел на несколько лет старше.

— Всё равно копьё было неудачливое, — наконец произнёс Пакито. — Никогда ни во что не попадало.

Нианки покачала головой, поражаясь подобным рассуждениям. Затем перехватила укороченное копьё и метнула его под ноги Пакито. Наконечник ударил прямо возле пальцев. Парень взвизгнул и повалился на спину. Па’алу мгновенно схватил собственное копьё и поднял его, готовясь пронзить Нианки. Девушка спокойно сидела, обхватив колени руками.

Пакито поднялся, заметно потрясённый случившимся, но торжествующе воскликнул:

— Вот видишь! Даже он промахнулся, хотя стоял совсем рядом!

Па’алу фыркнул, не сводя глаз с Нианки.

Девушка медленно поднялась.

— Я не «он», великан. И между первыми двумя пальцами правой ноги у тебя порез.

Пакито поднял ступню, обхватил её обеими руками и раздвинул пальцы. Из крошечной ранки выступила алая капля.

— У меня кровь! — воскликнул он.

Пакито тяжело уселся на землю и принялся дуть на пальцы. Карие глаза укоризненно смотрели на Нианки.

Па’алу расплылся в улыбке.

— Глаз у тебя как у настоящего жителя равнин, — одобрительно заметил он. — Где научилась так метать копьё?

— У отца. Он великий охотник. Был великим охотником.

Па’алу выдернул копьё из земли и вернул девушке.

— Оставь себе. Похоже, тебе оно не приносит неудач.

Он внимательно оглядел многочисленные раны Нианки.

— Хотя, может быть, неудачи уже от тебя отстали.

Нианки села, скрестив ноги, и положила короткое копьё на колени. Па’алу протянул ей полую тыкву-горлянку, к горлышку которой был привязан длинный ремешок. Девушка встряхнула сосуд, услышала плеск и понюхала открытое горлышко. Вода.

Она принялась жадно пить, быстро глотая, чтобы не пролить ни капли. Осушив сосуд, Нианки вернула его Па’алу.

— Удобная вещь, — заметила она.

— Сам сделал, — ответил тот. — Никогда раньше не видела тыквы для воды?

— Я не здешняя.

Постепенно Нианки расслабилась. Пакито оказался добродушным парнем, искренне привязанным к брату. А вот Па’алу понять было труднее. Он обладал быстрой реакцией и зоркими глазами охотника, но при этом напоминал ей брата Амеро своей изобретательностью. Постоянно что-то мастерил, придумывал новые способы делать привычные вещи. Такая сообразительность внушала Нианки беспокойство.

Братья разделили с ней завтрак: изюм, вяленого лосося и мягкую белую массу, которую Пакито называл «сыром». Нианки показалось, что она пахнет испорченной едой, поэтому от угощения девушка отказалась.

— Что с тобой случилось? — спросил Па’алу. — Кто на тебя напал?

— Звери. Целая охотничья стая. Никогда раньше таких не видела.

— Волки? — пробормотал Пакито с набитым изюмом ртом.

— Нет.

С трудом подбирая слова, Нианки кратко описала чудовищ, уничтоживших её семью.

— Только я и выжила, — закончила она.

Откусив кусок вяленой рыбы, девушка замолчала и принялась жевать.

— И что теперь собираешься делать? — спросил Па’алу.

Нианки пожала плечами.

— Буду жить как смогу.

— Можешь пойти с нами, — предложил Пакито, вопросительно взглянув на брата.

По лицу Па’алу ничего нельзя было прочесть.

— Будем рады, — только и сказал он.

Нианки поднялась.

— Пойду туда, куда понесёт ветер.

Она запрокинула голову, наблюдая, как облака стремительно тянутся к южному горизонту.

— Одна.

Пакито заметно приуныл, но Па’алу серьёзно кивнул. Он сложил несколько кусков лосося в берестяную коробку, добавил немного изюма и протянул Нианки.

— Пусть духи неба и равнин будут к тебе благосклонны.

— Пока что они не слишком старались, — ответила девушка.

* * *

Братья отправились на запад, нагруженные припасами и орудиями. Нианки никак не могла понять, зачем двум охотникам таскать с собой столько вещей. Для чего носить столько еды, когда вокруг полно пищи — только собирай или лови? И всё же упрекать братьев в чём-либо она не могла. Благодаря их щедрости, еде и воде девушка почувствовала себя заново родившейся.

К вечеру Нианки добралась до широкой реки. По берегам кишели птицы: утки, гуси, журавли и цапли. Разорив несколько гнёзд, она пополнила запасы четырьмя яйцами. Затем решила промыть раны. Девушка доплыла до середины реки и некоторое время лежала на спине, позволяя течению нести себя вниз. Любопытные мальки следовали за ней, покусывая пальцы рук и ног. Ощущение было странным, щекотным и даже отчасти приятным. Сначала Нианки почти не обращала внимания на рыбёшек, но потом вспомнила, как грозовая птица заглатывала целых оленей. В этом мире всё живое питалось чем-то другим. Мышь съедала личинку, лиса — мышь, стервятник — лису. Люди ели почти всё подряд, но и сами становились добычей более крупных хищников. Даже могучие олени для грозовой птицы были всего лишь лакомыми кусочками.

А кто охотится на неё? Кого может бояться грозовая птица, способная изрыгать молнии и летать на гребне бури?

Нианки закрыла глаза. Она продолжала лежать на воде, слегка покачиваясь, пока случайная волна не захлестнула нос. Девушка резко поднялась, кашляя и отплёвываясь. Мальки мгновенно скрылись в глубине.

Широкий красный круг солнца уже опускался к горизонту, поэтому Нианки поплыла к южному берегу. На противоположной стороне реки стоял оглушительный птичий гомон. Утки крякали, другие птицы трубили и перекликались, устраиваясь на ночлег.

Нианки взобралась на песчаный холм над рекой и устроилась на ночь, прислонившись спиной к крепкому валлину. По меркам валлинов это было всего лишь молодое деревце, но даже его ствол оказался настолько толстым, что девушка не смогла бы обхватить его руками. Она положила сломанное копьё Пакито себе на грудь и крепко уснула. Лишь однажды ночью её разбудил тревожный звук: неподалёку бродила пантера и издала пронзительный крик. Этот высокий, почти человеческий вопль заставил Нианки мгновенно вскочить на ноги с копьём наготове. Когда пантера закричала снова, звук донёсся уже издалека. Девушка вернулась под дерево и проспала до утра, больше никем не потревоженная.