Синяя сирень (джен)

— Как думаешь, Генри, — в голосе Кайли звенела напускная ирония поверх обжигающей тревоги, — не захлопнут ли двери нашего Центра динозавров? Или выставят как отработанный материал?

Генри оторвался от газеты. На табло пульсировала строка вылетов.

— С чего бы? — бросил он, словно речь шла о завтрашнем дожде.

— С того, что кому мы нужны, когда в мире есть «Мезозойский парк» с живыми, дышащими динозаврами?

Он понимал её страх. Центр был их общей мечтой, выстраданной и воплощённой. Теперь над ней сгущались тучи.

Кайли сама удивлялась, как это на них свалилось. Дней десять назад в Вайоминг приехали представители ЦРУ и министерства науки с предложением лететь в Крым. В нарочито гражданскую делегацию входили только двое. А известный журналист Патрик Морган прилетел в Крым раньше, отдельным рейсом, — он уже был на месте и ждал их. Предстояла встреча с русскими коллегами, включая «воскресительницу динозавров» Екатерину Фалину. В глазах Кайли плескалось неверие, смешанное с надеждой. Генри понимал: поездка — не научная экспедиция, а разведывательная миссия под благовидным предлогом. Но его беспокоило другое: он как учёный должен оценить парк, а не шпионить. Он хотел увидеть своими глазами, как Фалиной удалось оживить прошлое.

Газеты кричали о «русском чуде». Провал был горше космической гонки. Спутник американцы догнали за три месяца, Шепард вышел в космос через три недели после Гагарина. А парк за три недели не построишь. Своей Фалиной у них не было. И если русские поделятся с Китаем или Парагваем — американцам не быть даже вторыми. И дело не только в динозаврах: кто знает, какое биологическое оружие ещё выйдет из этой лаборатории.

Республиканцы требовали урезать финансирование палеонтологии. Телеведущий Fox News багровел в эфире: «В России нет ни одного палеонтологического факультета, но она вывела живых динозавров! Мы вбухали миллионы — и где результат?» Его голос подхватывали блоги и сенаторы: заморозить «бесполезные науки», деньги — на военные биологические разработки.

— У нас своя ниша, — наконец произнёс Генри. — Парк — развлечение. Мы занимаемся наукой.

— Кому нужна наука, когда можно погладить трицератопса? Кто захочет изучать кости, когда можно увидеть плоть?

— Человек так устроен: посмотрев раз, второй не пойдёт. Это как читать книгу после фильма.

Нью-йоркский аэропорт жил своей жизнью. Самолёты рулили к выходам, люди пили кофе и покупали сувениры. В мире, где появились живые динозавры, по большому счёту ничего не изменилось. Дикторы CNN захлёбывались новостями о войнах и предвыборных баталиях. Ящеры отошли на второй план: русские пока только провели презентацию.

— Один мой знакомый журналист шутил, — с натянутой улыбкой сказал Генри. — Почему человек никогда не найдёт живого динозавра? Потому что он никому не нужен. «Учёные, — говорит, — трупом лягут, чтобы этого динозавра никогда не нашли».

— Но мы-то с тобой не такие? — тихо спросила Кайли.

— Не такие, — кивнул он.

— Академик Сидоров в Москве считает, что у палеонтологии золотая эра впереди.

Кайли скривилась: скоро русские коллеги станут просто невыносимы в своём самодовольстве.

— Он говорит дело, — успокоил её Генри. — Даже имея живых динозавров, мы не ответим на три вопроса: почему они вымерли, выжили ли в кайнозое и есть ли где-то сейчас живые. Амазонию и Центральную Африку толком не изучали. Варанов на Комодо случайно нашли сто лет назад. Кто знает, что скрывают неисследованные уголки?

— Ладно, убедил, — сдалась она. — Но если финансирование урежут — я первая начну бастовать.

Голос объявил посадку на Стамбул.

— Идём? — кивнул Генри.

Прямого авиасообщения с Россией по-прежнему не было. Они летели в Симферополь обходным путём.

— Мы должны написать отчёт для ЮНЕСКО? — задумчиво спросила Кайли у выхода на посадку.

— Самый положительный, — ответил Генри твёрдо.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Пойми, Россия — не Америка. Русским плевать, увенчают их парк международным статусом или нет. Их парк и так живёт, дышит. А если мы дадим отрицательный отзыв, мир заклеймит нас завистниками. Мы сейчас в том же положении, в каком были русские после высадки на Луну. Скажи они тогда хоть слово поперёк — их бы заклевали.

Кайли кивнула. Единственный способ сохранить лицо — признать чужой триумф, не отказываясь от собственной цели. Это игра вдолгую.

Они прошли контроль, и самолёт понёс их в Стамбул. Кайли смотрела на тающий в дымке Нью-Йорк. Где-то там оставались их Центр, их мечта — и вся их прежняя жизнь.

* * *

Андрей вернулся в номер около десяти. Вечер он провёл у дяди в Алупке, а мог бы заночевать там — но выбрал этот безликий отель в Алуште. От Алупки до Алушты — час с небольшим серпантина; зато здесь, в чужом городе, никто не знал его в лицо, и можно было побыть с собственной тишиной накануне завтрашнего дня. Старый кондиционер с хрипом выпускал слабую струю холода. Андрей долил в стакан остатки коньяка и смотрел, как золотистая жидкость переливается на свету настольной лампы.

В памяти снова, непрошено и ярко, возникла Катя. Та, что, казалось, могла менять мир вокруг себя — лепить из ничего. И вместе с ней — тягостное чувство горечи. Он был одним из тех молодых ботаников, для которых Екатерина Фалина была кумиром — девочка, начавшая математизацию биологии в девять лет и сумевшая воскресить динозавров. Сейчас он переживал нечто похожее на даже не разочарование, а досаду — эта гениальная девочка, увлеченная математикой и ящерами, не смогла даже понять, что такое Никитский сад.

Он открыл планшет. Экран высветил лицо, и Андрей, не успев подумать, уже листал страницы — так, как листают чужую жизнь, надеясь найти в ней изъян.

Три года назад Екатерина Фалина достигла вершины — Нобелевская премия за работу с РНК-кодонами. Россия передала Канаде лабрадорскую гагу, восстановленную по её методикам. Он помнил репортаж: две чёрно-белые птицы на воде озера Вейджер, официальные лица на берегу, президент Канады с птенцом на руках. Потом камера перешла в конференц-зал: Екатерина рядом со стендом, на котором мелом выведены уравнения, тёмное платье, ровный голос. Она говорила о кодонах так, как другие говорят о погоде. Спокойно. Буднично. Словно не она только что вернула к жизни вид, которого не было на земле больше века.

Тогда в душе Андрея возникла не радость, а скрытая зависть, за которую теперь он чувствовал неловкость. Катя была всего на три года старше.

Через полгода — голубые антилопы, переданные ЮАР. Затем — тираннозавр. Таня, первый динозавр, возвращённый методами генетики. Интернет и телевидение захлёбывались.

Он листал дальше — и наткнулся на то, о чём в репортажах не говорили.

Создать динозавров оказалось лишь частью задачи. Найти территорию — труднее. В России субтропики есть только на Черноморском побережье Кавказа и в Крыму. Но требовались не просто субтропики, а саговники, древовидные папоротники, араукарии, секвойи. Даже по формулам Фалиной их выращивание заняло бы десять-пятнадцать лет. Абхазия отказала. Сочи, Адлер, Туапсе — застроены. Андрей ощутил раздражение. Джанхотский бор реликтовой сосны охраняют. А Никитский сад…

Он оборвал себя и стал читать дальше.

В Крыму не складывалось тоже. Чернореченское — слишком близко к Севастополю. Партизанское — холодные зимы. Изобильненское — питьевое, обеспечивает водой Алушту. Форос — пришлось бы снести санаторий. Чаир и Дюльбер — исторические парки, не отдали.

И тогда инициативу проявил Костров — куратор проекта из министерства, человек с цепким взглядом и готовым ответом на любой вопрос. Он предложил Никиту. Руководитель Никитского сада Сбоев — седой, с мягкими манерами и вечной усталостью в глазах — мгновенно и с энтузиазмом одобрил идею: сад готов предоставить динозаврам временное пристанище. «Ведь в Сочинском дендрарии прекрасно соседствуют с растениями лебеди и павлины, — говорил он. — А у нас появится своя особенность — первый на планете вольер с изящными птеродактилями!» После этого телевидение захлестнула волна одобрения — слаженная, будто отрепетированная. И главное: здесь уже есть вековые метасеквойи, араукарии, реликтовое гинкго. Динозавры окажутся не в бетонном загоне, а в ландшафте, похожем на их исконную среду.

Проект назвали хитро: «Мезозойский парк Никиты с частичной экспозицией в Никитском ботаническом саду».

Пожилые ботаники втайне рассчитывали, что динозавры не акклиматизируются. Не тут-то было. Они процветали. В западной части, в балке ручья Темису, возвели вольер для дилофозавров. В Монтедоре вырыли озеро, заболотили ручей, запустили брахиозавров и разрешили им пастись в лесах вплоть до шоссе. Паситесь, милые чудовища, на здоровье.

Сад срочно закрыли на переустройство. Фалина вывела быстрорастущий саговник «Юрский» и араукарию «Амазонку». У моря построили опреснительную станцию. Растения набирали до пятнадцати сантиметров в сутки.

Парк расширялся. Колючая проволока под напряжением, рвы, электрические заборы. Китайские роботы убирали отходы, а чтобы перебить запах, вдоль дорожек поставили диффузоры с ароматом хвои — «неповторимая мезозойская атмосфера».

Под тираннозавра Тани отдали заповедник мыс Мартьян. В прессе развернули кампанию: что ценнее — какой-то мыс или живые динозавры? Конечно, динозавры. Затем под парк отдали побережье от Даниловки до Гурзуфа с виноградниками и прудами. Санаторий «Ай-Даниль» решили снести. Здание устарело. Там, правда, был ценный парк… ну, впишется.

«Зачем два одинаковых сада? — цинично заявлял директор Сочинского дендрария Цикорнев. — У нас — современность, а в Никите… оживший мезозой, чудо света».

Андрея будто окатили ледяной водой. Никитский сад, былая гордость науки, стал придатком к аттракциону. И вот предстоящее открытие. Андрей смотрел репортаж с пресс-конференции: Сидоров, Бойко, Фалина, Костров — с дежурными улыбками. Сбоева на этот праздник, интересно, не позвали.

Его сад детства стал придатком к мезозойскому шоу. Даже не парк из фильма Спилберга — подобие зоопарка, усыпанного фонтанами, автоматами с кофе и, зачем-то, пирамидальными тополями.

Пирамидальные тополя — символ советской показухи и унылого озеленения. Какая связь с мезозоем — Андрей не понимал.

«Я в восемь лет, глядя на тополя, мечтала о них, — рассказывала Фалина. — Пусть в возрождённом мезозое будут и тополя. Аллея по пути к саду. Мы всё равно смешиваем эпохи. А тополя порадуют детей».

Маленькая Катя с окраины сама грезила о динозаврах. И вот она, гений генетики, их создала. Неказистые деревья, символ серости, теперь преподносятся как связь между мечтой и реальностью.

Планшет высветил статью Алины Новиковой — «Миф Никитского сада», расходившуюся по сети. Андрей пробежал по тексту. Новикова утверждала: участки «Монтедор» и «Приморский парк» не относятся к наследию Стевена — эти земли освоили лишь в пятидесятые-шестидесятые. До того там были заброшенные виноградники и пустоши с колючими кустами. Значит, заявления о «гибели древних экосистем» — манипуляция: сами экосистемы создали меньше сотни лет назад. Особо ценных видов нет — обычные кипарисы, кедры, пинии, каких полно в Воронцовском парке или в том же Сочи. «Можно подумать, тут баобабы росли», — писала Алина.

Андрей медленно опустил планшет. Мысли путались, но в этом хаосе возникала холодная ясность. Новикова была права в деталях: «Монтедор» и «Приморский парк» — не вековые посадки Стевена. Это наследие таких людей, как его дядя. Энтузиастов середины века, которые на пустом месте превращали пустыри в цветущие уголки. Их труд и был истинной ценностью — живое, динамичное дело, а не застывшая реликвия. Теперь это дело объявляли подделкой, чтобы с чистой совестью залить бетоном и заселить клонами.

Он подошёл к окну. В сумерках темнели силуэты пирамидальных тополей вдоль новой дороги к парку. Символ чьей-то ностальгии по простой, хоть и убогой, реальности.

Фалина создала не просто динозавров. Она создала новый миф — яркий и простой, как иллюстрация в детской книжке. Этот миф жадно поглощал старую, сложную правду о терпеливой работе, о прививках, о селекции, о борьбе за каждый росток. Мифу не нужны подробности. Ему требовались чёткие контуры: вот скучный, запущенный сад. А вот — диковинное чудо.

Андрей вспомнил, как в школьные годы впервые переступил границу сада. Его поразила тишина, умиротворение, гармония растений со всего мира. Он пропадал часами на аллеях, вдыхая аромат цветущих магнолий, касался грубой коры гигантских секвой. Тогда ему казалось: здесь время остановилось. Он прикоснулся к вечности.

А теперь в этот рай ворвалась какофония рева древних рептилий.

Он взглянул на портрет Фалиной. Синий брючный костюм, чёрные туфли на высоких каблуках. В глубине души она осталась той же девочкой, что мечтала о динозаврах у пирамидальных тополей. Она просто не осознавала, что чудо, поставленное на поток, перестаёт быть чудесным. Не различала работы ботаника, взращивающего жизнь с терпением садовода, и бездушного генетического кода, штампующего организмы по шаблону.

Андрей налил крепкого кофе. Где-то вдали плескалось море, над ним кружили чайки.

Когда-то он тоже мечтал о динозаврах, как все мальчишки. Запоем читал Конан Дойла, пересматривал советский фильм о затерянном мире. Но его мечта была о другом — не о вольерах с колючей проволокой, а о настоящем, живом мире прошлого. Он представлял, что динозавров обнаружат в джунглях Африки или Океании.

Их заселили в Никитский сад.

Завтра ему сопровождать в парк американских учёных. Он пойдёт рядом с Сидоровым, Фалиной и Костровым и будет искусно расхваливать великолепие Мезозойского парка. Приклеит к лицу улыбку, будет убедительно говорить о впечатляющих успехах — и прятать за этой маской зияющую пустоту.

* * *

Аэропорт Симферополя оказался теснее, чем Кайли ожидала: узкий коридор, пёстрый поток, родители, ловящие за руки разбегающихся детей. Ленты транспортёра ползли, сумки пятились, кто-то толкал.

Генри подхватил её сумку цвета корицы.

— И не скажешь, что мы угодили прямиком в мезозойскую эру, — процедил он.

— Не ворчи, — Кайли толкнула его локтем. — Уверена, Крым нас очарует.

Улыбка вышла слабой. Усталость залегла тенями под глазами: после многодневного перелёта она мечтала только о душе и сне.

У выхода их ждали двое. Высокий блондин представился Андреем — или Эндрю, — а хрупкая шатенка в бордовом костюме — Александрой, или Сашей.

— Добро пожаловать в Крым, мистер Оффен и мисс О’Нилл, — Саша говорила по-английски безупречно и тепло. — Рады приветствовать вас в нашем центре.

Андрей молча подхватил багаж и повёл их к выходу.

На парковке Кайли вдохнула полной грудью. Воздух — сухой, обжигающий, с хвоей и морем. Не Флорида. Скорее Калифорния.

Их ждал чёрный внедорожник, лаковый бок отражал солнце.

— У меня два предложения, — Саша говорила легко, как гид, знающий здесь каждый камень. — Первое: ночуете в Симферополе, завтра утром едем в парк. Второе: сразу в Гурзуф, ночуете там. Выбирайте.

Кайли посмотрела на Генри.

— Второй, — решила она. — Чем быстрее начнём, тем лучше.

— Дорога — около двух часов. Патрик Морган уже ждёт вас.

— Он уже здесь? — Кайли приподняла брови.

— Прилетел вчера, — подтвердил Андрей. Английский у него был хуже, он запинался, но смысл доходил.

Внедорожник тронулся.

— Скажите, академик Сидоров здесь? — спросил Генри с улыбкой давней симпатии. — Мы старые приятели.

— Да, ждёт вас в Гурзуфе, — кивнула Саша. — Он, господин Костров и госпожа Фалина.

— Фалина? — Кайли не скрыла изумления. — Та самая?

— Та самая. Она научный консультант центра, очень интересуется вашим опытом.

— Фалина — генетик, — нахмурился Генри.

— Личность многогранная, — Саша улыбнулась с лёгким вызовом.

Машина вышла на трассу. Кайли смотрела в окно — с жадностью, как в детстве.

— Смотри! — она дёрнула Генри за руку.

У обочины проплыл знак с чёрным силуэтом тираннозавра: «Мезозойский парк».

— Неужели парк посреди курортной зоны? — Генри повернулся к водителю.

— Именно, — сказал Андрей. — И главная проблема — не застрять в пробке.

— А Крымский троллейбус? — Саша улыбнулась. — Прямо из Симферополя — до самого Никитского ботанического сада. Остановка так и называется.

— В мезозой — на троллейбусе? — Кайли не поверила.

— Парк построили в ботаническом саду, — проговорил Генри, прищурившись.

— В одном из старейших, — голос Андрея прозвучал глухо. — Он существует с тысяча восемьсот двенадцатого года.

— Почему именно там? — спросил Генри.

— Юрская флора уже есть, — ответила Саша. — Секвойи, араукарии, хвощи, папоротники, саговники. В другом месте её пришлось бы выращивать лет пятнадцать.

Андрей бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Ничего в его глазах не отразилось, кроме привычной сдержанности.

Кайли почувствовала: что-то висит в воздухе. Как натянутая струна.

— Откуда вы? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Биологи, аспиранты Московского университета, — отозвался Андрей. — Я занимаюсь палеоботаникой. Саша — крымской флорой.

— А вы не генетик случайно? — Генри вскинул голову.

— Нет. Но хотел бы им стать, — Андрей улыбнулся мягче, будто сказал это искренне.

— А никто из вас не хотел стать палеонтологом? — спросила Кайли с надеждой.

Ребята переглянулись.

— У нас в России нет факультетов палеонтологии, — сказал Андрей с тихой грустью. — Есть институт в Москве, но туда идут в основном геологи.

— А в геологи я не хотела, — добавила Саша. — Там надо ходить партиями в горы, по колено в грязи.

Кайли понимающе кивнула. Сердце кольнула тихая обида — не на ребят, на себя: почему она об этом не подумала раньше?

Внедорожник шёл по серпантину. Внизу, будто игрушечные, теснились домики; лазурь моря сливалась с бледной акварелью неба. Хищный силуэт на придорожных знаках напоминал: они движутся в верном направлении.

Уже у самого поворота к саду Генри вернулся к теме.

— Вы жалеете этот сад?

Андрей помолчал — как будто взвешивал, стоит ли говорить.

— Жалею, — сказал он наконец. — Никитский сад был уникальным местом. Он хранил историю и природу Крыма. А теперь стал частью шоу.

Генри перестал фотографировать. Кайли поймала себя на том, что смотрит на Андрея, а не на море.

— Туристам понравится, — заметил Генри.

— Туристам — да, — Андрей не отвёл глаз от дороги. — А что останется потомкам? Парк динозавров — или память о настоящей, хрупкой красоте?

Саша посмотрела на него, но вмешиваться не стала.

— Андрей, ты же ботаник, — сказала она мягко, но твёрдо. — В степи юрская флора не пробьётся к солнцу. Саговники не выдержат. Туристов теперь больше, сад живёт. Просто стал немного иным. Как всякий, кто выжил.

Андрей махнул рукой — как отгонял комара.

— Сначала мечтали у Счастливенского водохранилища, — добавила Саша, повернувшись к американцам. — Но там зимы слишком суровы. В итоге Никитский сад признали идеальной сценой.

Тишина в салоне встала сама собой. Шелест шин, перекличка чаек в вышине. Машина вырвалась на простор — и справа мелькнула Алушта: крыши домов, искрящееся под солнцем море, дымка облаков на скалах. Генри схватил фотоаппарат.

— А в Крыму обитали динозавры? — спросил он.

— Кости находили, — сказал Андрей. — В основном утконосые. У Бахчисарая — позвонки, в Белогорском районе — зубы. Мелочь, но настоящие. Здесь когда-то было мелководное море.

Новый асфальт ощетинился указателями: «Гурзуф. Ялта. Мезозойский парк». Кайли невольно вздрогнула.

— Аю-Даг, — Саша показала рукой на гору. — Медведь-гора. Говорят, здесь обитал огромный медведь. Теперь он охраняет эту землю.

— А тут не хотели строить парк? — засмеялась Кайли.

— Нет, — Саша ответила серьёзно, будто защищая святыню. — Здесь сухо, нет ни водоёма, ни нужной флоры.

Внедорожник свернул на окраину Гурзуфа. За забором с южной стороны кипела стройка.

— Здесь будет лекционный центр, — сказал Андрей и кивнул дальше. — А там — гостиничный комплекс. «Хилтон». В Массандре — «Мэриотт».

Солнце пробивалось сквозь листву, окрашивая строительную пыль в золото. Воздух звенел от гула техники.

— «Хилтон» в заповеднике, — тихо сказала Кайли. — У нас бы уже судились.

Саша будто не услышала.

— Прошу внимания! — сверкнула она голубыми глазами. — Сейчас разместим вас в гостинице «Парус». На ресепшене — две папки с программами и наши телефоны. Приятного отдыха!

* * *

Генри ждал её в ресторане. Кайли поднялась в номер, переоделась в лёгкое платье, выгодно оттенявшее загар, и спустилась вниз.

В сумочке, между пудрой и ключом от номера, лежал второй телефон. Он молчал третьи сутки. Пока молчал.

Генри сидел за столиком на террасе. Отсюда открывался вид на тихий внутренний дворик.

— Смотри, — он протянул ей расписание. — Завтра — биогенетический центр. Послезавтра — Мезозойский парк. Дальше — встречи и дискуссии. Потом свободный день.

— Севастополь или Алупка? — спросил он, отодвигая перечницу. — На выбор.

Кайли прикусила губу. Севастополь — город-герой. Алупка — Воронцовский дворец. «Такой случай выпадает раз в жизни».

— Севастополь.

— Отлично. Хорошее завершение визита. Только чур — не бездельничать там, как сегодня в машине, — Генри погрозил ей пальцем.

— Можно подумать, мы работали.

— Представь, да. Я вот уже немало узнал, наблюдая.

— И что же ты великого узнал? — Кайли откинулась на спинку стула. — Что в Крыму жарко?

— Что русский Мезозойский парк так и останется подобием зоопарка, — невозмутимо сказал Генри. — Ни подходящего климата, ни генетического материала, ни квалифицированных палеонтологов. Скорее — полигон для испытаний генных технологий.

Кайли задумалась. Ей, очарованной красотой крымских гор, такие мысли в голову не приходили.

— Посуди сама: место нашли еле-еле. Генетического материала почти нет — значит, собирали с миру по нитке.

— То есть — контрабанда и кости со всего света, — нахмурилась Кайли.

К их столику подошёл официант.

— Что будете заказывать?

Генри, не моргнув глазом, ответил по-русски — с едва заметным акцентом:

— Нам, пожалуйста, два «Цезаря», стейк средней прожарки и бутылку местного красного.

Кайли изумлённо вскинула брови.

— Ты говоришь по-русски? Почему ты мне раньше не сказал?

— Хотел сделать сюрприз. И потом — мне было интересно наблюдать за твоими попытками объясниться жестами.

— Ну а специалисты? Неужели всё так плохо?

— Ты слушала Сашу. У них нет факультетов палеонтологии. Ящеров сделали генетики. Но на одних генетиках парк не вытащишь. Нужны те, кто умеет содержать древних животных, понимать их поведение, их экосистему. Этого у русских нет. Учиться придётся на ходу. А для такого проекта это чревато.

Кайли прикусила губу. Генри был прав.

— Значит, придётся приглашать иностранных специалистов, — продолжил он. — Я читал интервью нашего профессора Блэквелла: у Фалиной отличные контакты в Голландии. Смекаешь?

— Голландцы, — протянула Кайли. — И что это значит для нас?

— Конкуренция. Фалина и Сидоров понимают: без опыта западных коллег им не обойтись. Голландцы — одни из лучших по содержанию экзотических животных. Если они подключатся — расклад изменится.

Официант поставил бутылку и разлил вино. Кайли отпила глоток.

— Значит, нам нужно действовать быстрее, — решительно сказала она.

— Иначе голландцы получат доступ к живым динозаврам и эмбрионам, — закончил Генри. — Система Фалиной — полный биогенетический цикл — им будет не нужна. Европа построит такой парк, что… — он развёл руками. — Где-нибудь на Азорских островах, где сохранились реликтовые леса юрского периода.

Кайли нахмурилась. Она слишком долго шла к этой цели, чтобы позволить конкурентам перехватить инициативу.

— Нужно понять, насколько далеко зашли переговоры с голландцами.

— Есть и другая сторона, — Генри принялся за салат. — Рано или поздно русским придётся поделиться с кем-то эмбрионами и системой. В мире развернётся кампания: самые чудесные животные — достояние человечества. Случись что — второго Мезозойского парка у русских нет.

— Но у них есть Фалина.

— Бедой русских всегда был догоняющий характер их науки, — назидательно заметил Генри. — Бог даровал им Фалину: её уравнения уже вписаны в мировую генетику. Но одна Фалина не перебьёт эту вековую систему. Ей придётся открыть миру свою систему — чтобы получить ещё одну Нобелевскую. А потом её скопируют, украдут, выкупят. И другая страна построит парк, который превзойдёт русский. Русским надо спешить.

— А если мы предложим Фалиной сотрудничество?

— В команде у них не всё ладно, — Генри попросил поперчить. — Сидоров — мой старый приятель, он всегда хотел работать с нами. А Катя Фалина, похоже, европейская девушка: катается по Амстердаму на велосипеде. Чуешь?

Кайли отвернулась к окну. Крымские горы молчаливо возвышались над ними.

— Фалина играет на стороне европейцев? — наконец выдавила она.

— Сидоров хочет сближения с нами, Фалина — с Евросоюзом, — Генри сказал это как само собой разумеющееся. — Но у нас есть шансы. Фалина — не директор ни центра, ни парка. Она лишь научный консультант.

— Она же боится бухгалтерии…

— Ты веришь в эту чушь? — Генри не улыбнулся. — Русские понимают: делиться придётся. Но не всем по душе европейский вариант Фалиной.

— Значит, нужно найти подход к Сидорову, — сказала Кайли медленно, будто пробуя слова на вкус. — Убедить его, что сотрудничество с нами выгоднее.

Про себя она отметила имя — пригодится.

— Сидоров — прагматик, — кивнул Генри. — Его можно купить. Главное — предложить то, чего не смогут голландцы.

— Что мы можем предложить? Деньги? Славу?

— Сидорову нужны гарантии, — покачал головой Генри. — Что его имя войдёт в историю. Голландцы дадут ему роль консультанта. А мы — соавторство. Место в команде. Парк в Америке.

— А с него что?

— А с него — система Фалиной, — пожал плечами Генри. — Но есть и запасной вариант. Обрати внимание на Андрея. Я навёл справки: он племянник известного местного ботаника Платошкина. Улавливаешь нить?

Кайли задумчиво повертела бокал.

— Этот мальчишка? — усмехнулась она. — С виду он годен разве что поливать кактусы.

— Поливать не придётся, — Генри не улыбнулся. — Андрей здесь не работает — он москвич, приезжий, пропуска у него нет. Но он живёт у дяди, и дядя ему доверяет. Через него — вход и к старику, и к его бумагам.

Кайли кивнула. Про себя подумала: если план Генри сработает — мальчишка станет уязвимым. Если нет — не станет никем.

Генри не отвёл глаз от линии горизонта, где горы сливались с небом.

— Платошкин много лет заведовал гербарием и архивом семян — их собирали ещё при царе. Там уникальные образцы растений Крыма и Кавказа. Многие считаются вымершими. Патрик уже прислал мне данные. Не так давно Платошкин публично вступился за Мичурина — а Фалина разделала его в пух и прах. Понимаешь?

— И ты хочешь использовать обиженного старика через его племянника.

— Я хочу предложить Андрею стажировку в лучшем дендрарии мира. Или ресурсы для восстановления дядиного архива. Всё остальное он принесёт сам.

Кайли постучала пальцем по столу.

— Допустим, мы получим образцы. Но система Фалиной — это не только семена и эмбрионы. Это уравнения, алгоритмы. Андрей не вынесет их в кармане.

— Ты недооцениваешь человеческую жадность, — усмехнулся Генри. — Платошкин, возможно, хранит не только гербарий. Он курирует архив растений, использованных в парке. А старик, обиженный на весь мир, доверяет только племяннику. И вот этот мальчишка, «поливальщик кактусов», сидит у него за столом, пьёт чай и слушает жалобы. Понимаешь, куда я клоню?

Кайли почувствовала, как в груди закипает азарт, смешанный с тревогой.

— Значит, это и есть наша миссия, — тихо сказала она.

Не спросила — свела в одну строку. Так она делала всегда, когда нужно было отделить главное от шума.

Генри поморщился.

— Не люблю это слово. Слишком по-военному.

— А какое любишь?

— Выживание, — сказал он. — Только оно честнее.

— Тогда пусть будет выживание, — кивнула Кайли.

— Я предлагаю выжить, — ответил он. — Раз в столетие такой шанс не выпадает. Мы или они.

Кайли отвернулась к окну. Море за стеклом было синим и спокойным, как до всякого греха.

«Выживание», — повторила она про себя. Для Генри это был шанс. Для Лэнгли — задание. Для неё — разница в формулировке, за которую кто-то платит.

* * *

Кайли не поддалась усталости. Завтра — биогенетический центр, и ей до зуда хотелось понять, насколько реальность совпадёт с фантазиями Крайтона.

Она забралась под одеяло и открыла на планшете зачитанную до дыр книгу детства. Колбы с эмбрионами. Инкубаторы. Лабиринты трубок. Учёные в белых халатах, склонившиеся над своими творениями, словно безумные алхимики.

В детстве это вызывало священный трепет. Теперь она знала, сколько усилий нужно, чтобы извлечь хотя бы обрывок ДНК из ископаемой кости. Клонирование казалось почти невозможным.

Но у русских за этим стояла не магия, а Фалина. Хаос генетического кода, который у Крайтона был принципиально неразложим, у неё превратился в набор уравнений. Элегантных и решаемых.

Крайтон писал про чудо. У русских выходил расчёт.

Кайли листала дальше, уже не вникая. Воображение рисовало динозавров, бродящих по парку. Велоцирапторы. Трицератопсы. На миг ей показалось, что она и сама стоит где-то там, посреди затерянного мира.

Она закрыла книгу. Погасила экран.

И тут же, в темноте, рука сама потянулась к сумочке. Второй телефон лежал между пудрой и ключом от номера. Экран не горел. Третьи сутки.

Она не включила его. Просто подержала в ладони — холодный, тяжёлый, чужой в этой комнате. Положила обратно. Не сегодня. Сегодня у неё был Крайтон, и это тоже была правда.

Потом вспомнила слова Генри: дядя доверяет Андрею, и вход — через него. Вспомнила, как тот смотрел в окно машины — так, будто прощался с чем-то. И подумала: интересно, что он выберет, если завтра ей удастся остаться с ним наедине.

Мысль была праздной. Но где-то на дне её, под слоем жалости к мальчишке, лежало слово «миссия» — и не давало уснуть.

С этой мыслью она и уснула.