Римус Люпин. Право на надежду (джен)

Все утро и весь день Римус был занят в своей лаборатории. Это ничуть не тяготило, и не только потому, что он всей душой прикипел к исследованиям. Просто пришло наконец чувство дома. Здесь, на родной земле, где дышишь морем, где скалы туманны, а леса волшебны, где пустоши хранят древнюю магию — жизнь приобрела смысл.

Римус сам обустроил для себя флигель близ отцовского коттеджа. Резкие запахи зелий — и ароматы сушеных трав, цветущего вереска и дуба. Тишина, лишь чайки кричат вдалеке да поскрипывают половицы под ногами.

Среди многообразия котлов, склянок, слишком хрупких на вид на фоне тяжелой мебели, Римус постигал множество глубинных тайн. Но кое-что он никак не мог для себя разрешить.

«Это какая-то другая алхимия...»

На столе рядом с горой исписанного пергамента — простая чашка. В зависимости от желаний Римуса она меняет вид — становится то изящным бокалом, то мерным цилиндром, то керамической кружкой. После полнолуния превращается в древний кубок с удобными ручками. А так… обычная часка из матового стекла. Нежно-розовая, когда у зачаровавшей ее волшебницы там, в Лондоне, хорошее настроение. И блекло-лавандовая, когда волшебница грустит. Римус нервничал — чашка все чаще зависала в сиренево-фиолетовой прохладной гамме…

«Я не хочу, чтобы ей было плохо… из-за меня».

Он ведь так и не ответил... Тогда, ранней весной, на Гриммо праздновали день рождения Римуса Люпина. Как сказал Сириус — «светлым отделением темного клана Блэков», он сам, любимая кузина Андромеда и ее юная дочь Тонкс. Сюда же Сириус причислял и Гарри, как названного сына.

В какой-то момент Римус ушел в «зеленую гостиную», обустроенную специально для него в изумрудно-нефритовых тонах. Полнолунье было буквально позавчера, и хотя он уже легче переносил свою ежемесячную пытку, все же чувствовал себя неважно…

Она вошла на удивление бесшумно. В яркой футболке, потертых магловских джинсах, с почти мальчишеской прической… Почему-то в эту минуту Нимфадора Тонкс выглядела не изменчивым чудом, не веселым сорванцом и даже не юной, но грозной надеждой аврората. В ней проявилось что-то легкое, зыбкое, превратившее вчерашнюю девчонку-подростка в фейри из древнего кельтского леса. Пробившейся в этом образе наследной красоте Блэков не помешали даже розовые волосы, упавшие на лоб.

Тонкс села прямо на ковер рядом с креслом, в котором Римус предавался раздумьям, далеким от магических исследований. Сжала его руки в своих — естественно, без пафосных жестов.

— Тебе нехорошо?

— Да, — он даже и не подумал ей соврать.

— Но даже сейчас ты словно решаешь все загадки мира в одиночку.

— Я так выгляжу? — хмыкнул Римус. — Просто устал… Ничего, день-другой, и все пройдет.

— Правда? Пройдет? Как ни в чем не бывало? И ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— Нет, Дора.

— А я хочу! — она чуть повысила голос, и волосы из тепло-розовых стали густо-малиновыми. — Даже не думай меня перебивать. Ты и так постоянно ускользаешь, едва я заговорю о чем-то важном. Как призрак… из Визжащей хижины.

— Ох, Тонкс… — Римус грустно улыбнулся. — Давай-ка остановимся на этом.

Темно-карие глаза Доры посветлели, сделались золотисто-янтарными. В них не было прежнего детского обожания. Только безмерная глубина и честность… с легким оттенком горечи.

— Нет. Тебе сегодня тридцать три, Люпин. А мне — двадцать. И это ничего — ты понимаешь? — ничего! — не меняет. Хватит намеков на «пушистые проблемы». Хватит строить стены… из пустоты.

— Всего лишь здравый смысл, — его голос зазвучал мягко, певуче, истинно по-валлийски. Так он никогда еще ни с кем не разговаривал. — Ты — сама жизнь, ты… как Лондон с его движением и огнями, рвущими туман. А я в своей глуши… в лаборатории, в подвалах… просто тебе не подхожу.

— Неправда, — Тонкс произнесла это тихо, но твердо. — Надоело. Я люблю тебя, Римус Люпин. Вот и все.

Его руки дрогнули в ее маленьких теплых ладонях, но Дора сжала их крепче. А когда поняла, что не дождется от Римуса ответа, изменилась в очередной раз — глаза и волосы окрасились в печальный фиолетовый.

— Я борюсь со злом, — прошептала девушка, — уже ловлю преступников. А с твоим упрямством справиться не в силах. Как же так?

Тогда он не сказал ей «нет», но и «да» не ответил. Вернулся домой с подарком Тонкс на день рождения — той самой чашкой. Теперь чашка стала неотъемлемой частью его лаборатории. Вот и сейчас он нежно провел пальцами по приятно-гладкой поверхности… словно коснулся щеки Доры…

Отец ждал его к ужину. И как-то неторопливо и значимо протянул свежий номер «Ежедневного пророка».

Что почувствовал Римус, прочитав о казни Фенрира Сивого и его сообщников? Кажется, впервые не испытал ужаса при мысли о Поцелуе дементора. Потому что понял — только так можно было прервать старый кошмар. От того, что озверевших по-настоящему оборотней, заражавших и калечащих детей, больше нет, хотелось плакать слезами облегчения. Лайалл же откровенно торжествовал. Наслаждался свершившейся местью и не скрывал этого.

— Вы о них шептались с Сириусом у меня за спиной, когда он был у нас в последний раз? — догадался Римус.

— Да. Я рассказал все, что знал об этой… мерзости. Надеюсь аврорам помогли эти сведения.

— Папа…

Захотелось обнять отца… сколько же он пережил! Теперь Римус понимал, что тогда, в начале 1983-го, не только Сириуса удалось спасти… но и Лайалла Люпина. Полностью поседевший, в остальном отец за последние годы словно помолодел. В нем пробудились прежние привычки, чуть ироничная манера изъясняться. Он казался человеком, покорно склонившимся перед смертью, а потом вдруг спокойно поднявшимся и указавшим ей на дверь изящным жестом.

— Твой друг очень умен, — заметил Лайалл, наливая сыну чая. — И при этом — отчаянный до безрассудства. Даже капитал Блэков не помог бы, если б он не понял, как подобраться к «Пророку». Уверен, кто-то указал ему направление. Понимаешь? Как подойти, когда, к кому, с чем… Знаешь, Римус, ничуть не удивлюсь, если окажется, что это Дамблдор. Вот уж кто мастер дать четкую наводку, ничего при этом толком не сказав.

Римус вдруг тихо засмеялся, взглянув в окно.

— Можешь спросить об этом у самого Сириуса. Смотри — он пожаловал к нам на чай!