Возвращение легенды (гет)

Тысячелетний синда восседал на своем троне так высоко, что, встав у подножия лестницы, пришлось задирать голову, чтобы к нему обратиться. Подняться по ступенькам им не дала стража, невозмутимо, но непреклонно скрестившая перед ними клинки.

Когда-то и Тауриэль стояла вот так, встречая пришедших припасть к трону Владыки. Когда-то — главенствовала над теми, кто стоит. Теперь дождалась только быстрого «Arannei im»* шепотом от одного из стражников, кому когда-то была капитаном. Когда-то ей не возбранялось подниматься на эти ступени, но это требовалось нечасто: сам король встречал ее обычно внизу, по-простому.

Теперь она стояла, глядя вверх, на осиянного низким осенним солнцем Владыку. Твердая рука Кили сжимала ее ладонь, и от этого становилось легче.

— Прощенная изгнанница, вновь своевольно покинувшая свой пост, пренебрегшая долгом, ты вдругорядь пришла за прощением и милостью? Да ещё и привела с собой этого… — синда прервался, явно подыскивая достаточно тонкий, но достаточно оскорбительный эпитет, способный передать всё, что он думает не просто о выскочке-науг, но науг, отринувшем свою природу. Тот не был посланником или официальным представителем Эребора, так что дипломатические связи не пострадают, но, помня о норовистом родиче этого щенка, формулировать следовало всё же аккуратно. Наконец подходящее слово было найдено. — …Adan, — закончил Трандуил свое «приветствие». Обозвать гнома скороживущим слабосильным Громадиной-человеком было… тонко.

Он ожидал, что тот вскинется, как-то себя проявит, что дало бы повод вытолкать его из дворца взашей, а то и вовсе кинуть охолонуть в подземелье. Но гном-переросток и ухом не повел, продолжая буравить его отнюдь не почтительным взглядом. Вместо него заговорила Тауриэль.

— Я пришла повидать тебя, Adar**, — обратилась она к нему, как давным-давно в детстве, когда венценосный синда пригрел у себя маленькую сиротку-нандор.

Сделав вид, что не услышал обращение, Трандуил собрался было продолжить выражать монаршье негодование, но вот тут вступил гном.

— Вообще-то она достойна благодарности, а не порицания, — низкий полнозвучный голос прокатился под устремленными к небесам сводами. — Ведь наверняка же слухи о ее свершении дошли уже даже до тебя.

— Нашем, — ничем больше не возразив, мягко поправила гнома ослушница, отразив непозволительно много эмоций на лице. Впрочем… теперь ей, должно быть, свойственно и не такое. — Нашем свершении.

— Меня и моего народа не касаются больше противостояния вокруг Колец. Слишком дорого заплатили лесные эльфы за то, что вмешивались в чужие распри, — ответствовал дерзкому Владыка, опасно подавшись вперед на троне.

«Не лесные эльфы, а лично ты» — очень хотелось припечатать Кили, знавший от Тау о том, как и где сгинул прежний король Орофер. Но узкая и при этом сильная ладошка предупреждающе стиснула его пальцы, и он, открывший уже рот для отповеди, сказал другое:

— Промедли мы, и чужих распрей бы не осталось. Война докатилась бы до всех.

— Почему твой спутник разговаривает так, будто хоть что-то понимает в делах мира? — игнорируя гнома, обратился Владыка к Тауриэль. — Для чего вообще привела ты его в мои чертоги? Показать свое приобретение?

Тут уж Кили не смолчал — сколько б она ни сжимала его ладонь. Валар с ним, с Кольцом и непробиваемостью ушастого затворника, но бросать тень на его союз с Тауриэль он не позволит. Любому из королей.

— К твоему сведению, Владыка, — в шутовском поклоне и нахальной улыбке этого гнома было больше издевки, чем во всех ювелирно отмеренных паузах и тщательно отобранных словах лесного правителя, — Тауриэль — моя жена. В полном соответствии с вашими обычаями.

На миг в ледниковых очах Трандуила мелькнуло что-то живое, но столь мимолетно и так быстро упрятавшись обратно, что распознать эту искру не успели ни он, ни она.

— И ты ждешь, — вновь обратив увенчанную голову к бывшей воспитаннице, обронил эльф, — что я благословлю этот противоестественный союз?

— Я больше не жду твоего благословения, Владыка, — удивительно мягко, почти даже нежно ответила Тауриэль. — Я пришла попрощаться.

Трандуил умолк, переплетя холеные пальцы. Пылинки, танцующие в косых прощальных лучах, казались золотой пыльцой над его короной.

— Да, — промолвил он наконец, — было бы непозволительно щедро расточать благословения тем, кто их недостоин.

И, когда пришлецы, подумав, что это всё, качнулись было назад, собираясь уйти (и вряд ли откланяться), уронил:

— Ты больше не эльде.

* * *

Тауриэль обдало холодом. Покидая зал, она не смела поднять глаз на Кили, ожидая от него распросов, а то и упреков, едва они переступят порог — смотря как много сказал ему последний приговор Трандуила. Ей казалось, что тайна ее теперь — как на ладони, лишенная всех покровов. Что вся попытка его уберечь — от этого бремени, от тяжкого осознания той цены, что она заплатила, не усомнившись — рассыплется прахом, как объятый пламенем сухой лист, рассыпается прямо сейчас. Что напрасным было молчание, напрасными просьбы Леголасу — всё.

Но Кили глянул из-под челки — тепло и ясно, как обычно смотрел на нее — и сказал, не выпуская ее руки:

— Не бери на сердце, азбаду мен. Выгнал и выгнал, Эру ему судья. Всё равно ведь ты не хотела тут оставаться. Меня тоже, поди, скоро будет чихвостить Торин, заявляя, что я ему не племянник, не родич и вообще не кхазад. Главное — мы сами знаем, кто мы.

И Тауриэль едва не стекла на полированный пол облегченной лужицей, уяснив, что понял Кили Владыку по-своему. Что «не эльфийка» для надменного короля якобы равнозначно «больше не дочь, не подданная, больше никто».

— Конечно, мелет нин, — пролепетала она, с трудом совладав с перехваченным горлом.

* * *

У главных ворот, сливаясь с тенями раскрытых створок, стоял Леголас. Кили заприметил его, когда они подошли уже совсем близко, а Тау, небось, углядела с того конца коридора. И что ему всё неймется-то?..

— Вот уж не было печали… — ворчливо бормотнул Дуринсон под нос, но Тауриэль предсказуемо услышала.

— Подожди меня возле лошадей, мелетрон, — перехватила она его за запястье. Пальцев ее — длинных пальцев эльфийской лучницы — привычно не хватило сойтись вокруг. — Прошу.

— Чего ему от тебя надо? — не сбавляя тон, пробурчал Кили, остро и больно осознавая, что не удержит ее, если она не захочет — ничем. Ни всеми сокровищами Эребора (как будто они были его!), ни обещанием самого распрекрасного дома, хоть в четыре этажа, как в Минас-Тирите, ни прибывшим ростом, ни эльфийскими обещаниями.

— Попрощаться, — сказала Тауриэль, и светлая грусть наполнила ее улыбку. — Я ненадолго.

И, поймав и второе его запястье, остановила решительный шаг к дворцовым воротам (оставить бы их позади поскорее со всеми этими белобрысыми, сколько ни есть!), развернула к себе и поцеловала.

Окунувшись в поцелуй, она, прикрывшая ресницы, не видела, как изменился в лице молодой синда, ещё через пару тысячелетий грозивший стать точной копией замороженного своего папеньки. Но Кили видел. И специально повернулся с ней в объятиях так, чтобы эльфу у входа было виднее.

А потом с усилием разжал руки и отпустил ее. Потому что как можно удержать в ладонях живое пламя. Отпустил и пошел к лошадям. Нашарил в подсумке пару яблочек, скормил животинкам одно за другим с благодарным хрустом. Откопал свою трубку, очень неторопливо набил, долго искал огниво.

Раскурить не успел — она вернулась. Сияющая осенним золотом, легкая, как рыжий закатный лучик, с заплаканными глазами.

— Поедем, или будешь курить? — блеснула росистой травой и жемчугом.

— Поедем, — ответил Кили, суя трубку вверх дном за пазуху.

___________________

* прости меня, синдарин.

** отец, синдарин.