КИНН ОФ (джен)

Последний день октября шуршал ковром листьев в парке и курлыкал в небе галочками клиньев серых журавлей. Местные же утки на юга не собирались: рядом с прудом пролегала теплотрасса, поэтому он никогда не замерзал полностью даже в самые суровые зимы. Но пока заморозки ещё только пробовали свою силу и не выходили за пределы заводских настроек осени. Днём же и вовсе возвращалось бабье лето.

Возле пруда на скамье сидела супружеская пара, наблюдавшая за своей пятилетней дочерью, собирающей самые нарядные листья в букет.

— Мама, смотри, какой красивый! — крикнула девочка, поднимая жёлто-красный кленовый лист с зелёными прожилками.

— Да, Августа, очень, — согласилась женщина. — Нам пора домой, а то Свантесоны придут, а нас ещё нет.

Августа тут же прервала своё занятие и подбежала к родителям.

— А Мадлен придёт?

— Кристофер обещал освободиться пораньше, они немного опоздают, но придут, — сказал мужчина.

— Ура! — Августа запрыгала на месте, размахивая букетом.

— Юлиус, сверни плед, — попросила женщина, — я пока вытру Августе руки.

Она достала из сумочки влажную салфетку и принялась очищать от грязи ладошки дочери, пока мужчина собирал в пакет плед, который они расстелили на скамье.

— А почему ты папу называешь Юлиусом, а все остальные — Юрием? — озадаченно спросила Августа.

— Это наш секрет! — сделал большие глаза мужчина.

Хильда — конечно же, это были они с Юрием — улыбнулась и с большим теплом посмотрела на него.

Да, прошло уже шесть лет с того памятного октября, когда листопад закружил их тихим счастьем. Много дождей пролилось за эти годы, осень сменялась зимою, а за ними наступала новая весна. Но одно оставалось неизменным: их сказка продолжалась.

Они прошли по аллее и свернули к книжной будке буккроссинга, где на полках лежали и стояли разномастные книги. Это была одна из четырёх новых будок, установленных недавно в парке. В последние годы чтение книг вдруг вновь стало популярным, а поскольку цены на печатные издания были драконовскими, будки буккроссинга пользовались большой востребованностью.

Самое интересное, что пройти к Перекрёстку сказок можно было из любой будки. Для этого не обязательно надо было быть книжным персонажем. Стоило лишь выбрать книгу, взять её в руки, открыть и унестись с героями в Стоакровый лес, или оказаться на крыше дома в Стокгольме, или очутиться в лесу на брёвнышке, с которого видно звёздное небо.

Сказочный мир обладал удивительной гибкостью и упругостью. Его невозможно было сломать окончательно — даже если запереть героев в суровые рамки современных реалий. Магия сказок всегда находила выход, сшивая пространство тонкими нитями через тихий туман Ёжика или аромат плюшек фрёкен Бок. Ведь взросление — это не измена детству, а умение носить строгий костюм, сохраняя внутри тепло Стоакрового леса. А сказка — это не выдумка одинокого разума, а опора реальности, тот самый бивень древнего Слонотопа, который держит всю земную кору, не давая упасть в серую пустоту уныния.

И если хранить эту веру бережно, чудо обязательно произойдёт.

Робины и Свантесоны были частыми гостями Хильды и Юрия. Впрочем, Римма Борисовна с Михаилом тоже редко пропускали совместные посиделки. Им всегда было о чём поговорить, чем поделиться, получить ту самую подзарядку, которая так необходима для бега по кругу взрослой жизни.

Сегодня особого повода не предоставилось, разве что у всех в памяти ещё были свежи события того октября, который так причудливо переплёл их судьбы. Вновь настала суббота, как и шесть лет назад, так почему бы не встретиться? Кристофер, правда, вынужден был с утра отправиться на важные переговоры, но обещал прибыть со своими попозже.

Мадлен заметно выросла, но — удивительно — в свои тринадцать лет верила в сказки больше, чем в семилетнем возрасте. Ну ещё бы, ведь у неё в друзьях ходил сам Винни-Пух, с которым она часто сидела на Капитанском мостике и болтала обо всём на свете. А ещё были Гена и Чебурашка и нескучное семейство Шрека.

А Августа и вовсе с рождения была знакома со всеми и не понимала, почему огры не ходят по улицам Городка.

Они вернулись домой как раз перед приходом Сванте и Авроры. Хильда с Юрием едва успели накрыть на стол, когда в дверь позвонили.

Пока взрослые делились новостями и накладывали салаты, Августа играла со спаниелем Нильсом. Тот смешно тряс ушами и бегал за Августой, а та хохотала.

Когда пришли Римма Борисовна и Михаил, Августа сказала:

— Мы с Нильсом пойдём в комнату. — И убежала к себе.

— Имя придумали? — спросила Хильда у Авроры, кивая на её огромный живот.

— Главное, не называйте Нильсом! — посоветовала Римма Борисовна.

— Почему? — удивился Юрий. — Красивое имя!

— Представь, ты сидишь в кресле и говоришь: «Нильс, ко мне!», а к тебе одновременно несутся пёс и ребёнок, — пояснила Римма Борисовна.

Секунду висела тишина, а потом все засмеялись.

— Ничего, как увидишь сына, сразу поймёшь, как его зовут, — с теплом сказала Хильда.

— Вам хорошо, — произнёс Сванте, накладывая картофельного пюре, — Августа родилась в августе, тут и думать не надо было. А нам что делать? Малыш родится в ноябре.

— Ноябрист, — предложил Юрий.

— Можно просто — Ябрь, — с серьёзным видом сказал Михаил.

Они снова засмеялись.

И тут в комнате Августы раздались звон и страшный грохот. Все повскакивали со своих мест и понеслись в детскую, толкаясь и мешаясь друг другу. Первой к двери подлетела Хильда и распахнула её.

Из-под кровати торчали уши Нильса, сама Августа сидела на кровати, а в центре живописно лежали осколки люстры.

— Ты цела? — с тревогой спросила Хильда, переступая через висюльки и патроны без лампочек.

— Пустяки, дело житейское! — махнула ручкой Августа.

Хильда как раз подняла ногу, чтобы переступить через штангу люстры, да так и застыла. Она всё же медленно опустила ногу, а потом растерянно оглянулась назад, выискивая глазами Сванте.

Они оба знали, кому принадлежал этот совет не беспокоиться из-за такой ерунды, как сгоревшая паровая машина или исчезнувшие с тарелки тефтельки. Но откуда эту фразу могла знать Августа?

— Милая, кто тебя научил так говорить? — вкрадчиво спросила Хильда.

Может, она сама по старой памяти случайно так выразилась, а Августа запомнила? Или услышала от Сванте?

— Так говорит мой друг, — ответила Августа.

— Друг? Какой друг? — Юрий сел по другую сторону дочери.

— Вообще-то, он не любит взрослых, — сказала Августа, — но когда я ему сейчас сказала, что у дяди Сванте с тётей Авророй скоро появится малыш, он так обрадовался, что забрался на люстру и начал на ней раскачиваться. Вот она и упала.

Дверь одёжного шкафа скрипнула. Сванте медленно подошёл и открыл створку. Под платьями и костюмчиками прятался толстенький человечек в клетчатой рубашке и штанах с подтяжками. Из-под подола платья в горошек показался его хитрый глаз.

— Бу! — сказал Карлсон.

Когда пришли Робины, то во главе стола увидели пухлого мужчину, перемазанного сливками торта до ушей.

— Познакомьтесь, — с волнением в голосе сказал Сванте. — Это — Карлсон.

— Карлсон? — переспросил Кристофер. — Тот самый?

— Ну я так не играю, — сказал Карлсон. — У нас у самих мало вкусняшек, а тут сразу три обжоры пришли!

— Не переживай, хватит на всех, — ответила ему Хильда. — Юрий дополнительно заказал пиццу «Четыре сезона». Сейчас привезут.

— Лучше бы было четыре пиццы «Один сезон», — посетовал Карлсон, облизал пальцы и нажал кнопку на животе.

Он подлетел к Мадлен, всё ещё державшую в руках коробку конфет и во все глаза смотревшую на него.

— Так и будешь стоять? — спросил Карлсон. — Невежливо держать коробку конфет и даже не предложить.

Мадлен поспешно сдёрнула обёртку и открыла крышку.

— Угощайся!

— Как тебя зовут?

— Мадлен.

— Привет, Мадлен! А я — Карлсон, лучший в мире поедатель конфет.

Он ловко закинул в рот конфету, подмигнул Мадлен и спросил:

— Пошалим?

Много позже, когда женщины обсуждали рецепты солений, заготовленных в этом году, а Юрий и Михаил настраивали гитару, Кристофер сказал Сванте:

— Видишь, вот и Карлсон вернулся.

Сванте кивнул. Сейчас он ощущал ту самую гармонию, которая называется простым словом «счастье».

— Мир упругий, как резиновый мячик, — продолжил Кристофер. — Ты можешь сжать его своими взрослыми заботами, можешь наступить на него проблемами, но стоит на секунду отпустить — и он вновь становится круглым. Понимаешь, о чём я?

— Сказка не уходит, — медленно ответил Сванте. — Она просто ждёт на крыше, или в ящике с апельсинами, или на крыльце домика в лесу. Ей просто нужно, чтобы о ней вспомнили.

И совсем не важно, что всё немного перепуталось.

* * *

У Перекрёстка сказок, там, где Стоакровый лес плавно переходил в звёздную пыль пятого Слонотопа, на поваленном бревне сидел Медвежонок. В его лапах была чашка с чаем, над которой поднимался тонкий, едва заметный парок, похожий на маленький прирученный туман.

Медвежонок сидел и смотрел, как далеко-далеко зажигаются и гаснут огни человеческих городов — Лондона, Стокгольма, Москвы. Оттуда пахло паникой и сухими цифрами, но всё же пробивались и нотки корицы и парного молока с растопленным мёдом.

Рядом хрустнула ветка. Медвежонок поднял голову, увидел Ёжика и помахал ему лапой.

— Ёжик! А я тебя уже заждался. Я и веточек сухих натаскал, и чай заварил. Ты где блуждал?

— Я помогал взрослым мальчикам вспомнить, как шуршат листья, — тихо ответил Ёжик и сел рядом на бревно.

Медвежонок не удивился. Он просто протянул Ёжику чашку с горячим чаем и сказал:

— Это дело хорошее.

— Люди ведь очень странные существа, — поделился Ёжик, грея лапки о чашку. — Они построили такие огромные дома, придумали столько сложных правил и инструкций, как будто пытаются измерить жизнь линеечкой. Они думают, что если выросли и надели галстуки, то сказка должна закончиться.

— Главное, что ты пришёл, — ответил Медвежонок. — Давай теперь просто сидеть, пить чай и считать звёзды. Слева от бивня твои, а справа — мои.

И они сидели, пили чай, а октябрьский ветер укладывал последнее золото осени на остывающую землю, и в его прощальном шуршании звучало вечное, счастливое и обещающее новые встречи:

Вжу-у-у-ух…