Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

К середине января Хогвартс окончательно вернулся к обычной жизни. Рождественские украшения убрали, в Большом зале снова пахло мокрыми мантиями и горячей кашей, а ученики, ещё недавно жаловавшиеся на скуку каникул, теперь жаловались на домашние задания. За окнами почти каждое утро шёл снег, к обеду превращавшийся в мокрую кашу на дорожках внутреннего двора. Филч развесил возле входа объявления с требованием очищать обувь, прежде чем подниматься по лестницам, и первые два дня лично стоял у дверей, вооружившись тряпкой и таким выражением лица, что даже старшекурсники предпочитали не спорить.

Школьный распорядок быстро вернул себе привычную власть над нашим временем. Утром занятия, после обеда библиотека или гостиная Ассоциации, вечером домашняя работа. По пятницам — дополнительные упражнения по Трансфигурации, где мне полагалось больше объяснять, чем показывать. Последнее продолжало раздражать, хотя после нескольких занятий с Макгонагалл я начала понимать, что проблема не столько в недостатке магии, сколько в привычке пользоваться ею совершенно определённым способом. Лабиринт предоставлял достаточно Силы, чтобы при желании снести половину школьной башни, но превращать деревянную спичку в металлическую иглу по-прежнему предпочитал методами, которые британские учебники не предусматривали.

Невилл, напротив, постепенно осваивал Трансфигурацию и делал это с таким усердием, что иногда приходилось напоминать ему об остальных предметах. После первой удачной иглы он, кажется, окончательно поверил, что превращение предметов не является особой разновидностью наказания, придуманной профессором Макгонагалл специально для него.

В среду на уроке нам предложили превратить деревянные пуговицы в стеклянные. Упражнение выглядело простым, но требовало изменить материал, сохранив форму и отверстия для ниток. Большинство учеников получили нечто среднее между мутным стеклом и лакированным деревом. У Симуса пуговица треснула с таким звуком, что сидевшая впереди Парвати обернулась.

— Финниган, — произнесла Макгонагалл, подходя к его столу, — на этот раз предмет хотя бы остался на месте. Уже некоторое улучшение.

— Спасибо, профессор, — ответил Симус с совершенно серьёзным видом.

Дин отвернулся к окну, но по его плечам было видно, что он смеётся.

Невилл справился лучше. Его пуговица стала прозрачной почти полностью, оставив возле одного отверстия небольшое коричневое пятно. Макгонагалл остановилась возле его стола, внимательно осмотрела результат и впервые за долгое время позволила себе одобрительный кивок.

— Гораздо лучше, мистер Лонгботтом. Обратите внимание на область возле отверстия. При следующей попытке постарайтесь не терять её из виду.

Невилл просиял так, словно получил высшую оценку за экзамен. После урока он бережно завернул пуговицу в пергамент и убрал в сумку рядом с иглой, которую по-прежнему носил с собой.

— Ты собираешь коллекцию? — спросила Падма, когда мы вышли в коридор.

— Просто хочу сравнивать, — объяснил Невилл. — Чтобы потом видеть, стало ли лучше.

— Тогда обязательно подписывай даты, — посоветовала я. — Через месяц иначе перепутаешь.

Он немедленно достал свёрток обратно и записал дату на пергаменте.

— Гермиона, — сказала Падма, когда Невилл отошёл к Дину, — ты иногда напоминаешь профессора Макгонагалл.

— Надеюсь, это комплимент.

— Для тебя, несомненно.

Она посмотрела вслед Невиллу, затем на меня, но продолжать не стала. Я тоже предпочла оставить тему. В конце концов, способность мальчика радоваться собственным успехам представлялась мне куда более полезным приобретением, чем любые рассуждения о причинах его усердия.

К тому же в последнее время Невилл заметно оживился. После Хэллоуина он долго оставался необычно тихим и равнодушным к происходящему, словно привычная робость превратилась в полное отсутствие интереса к окружающему миру. Теперь он снова смущался, волновался, радовался похвалам и иногда совершал совершенно нелепые поступки.

Я предпочитала видеть его именно таким.

После обеда мы с Падмой отправились в гостиную Ассоциации. За последние недели помещение стало заметно обжитее. Кто-то принёс дополнительные подушки для кресел, на подоконниках появились горшки с растениями, а возле доски объявлений теперь висело расписание занятий, составленное сразу несколькими учениками. Я уже не могла с уверенностью сказать, кто переставил стол у окна и когда на каминной полке появилась деревянная фигурка дракона. Последняя явно принадлежала кому-то из младших слизеринцев: стоило приблизиться к ней с чернильницей, как фигурка начинала возмущённо шипеть.

У камина Дин спорил с каким-то когтевранцем о правилах шахмат. Самого Рона поблизости не наблюдалось, и спор постепенно приобретал характер, при котором присутствие победителя школьного турнира могло оказаться полезным.

— Конь не может перепрыгнуть через фигуру, если та стоит прямо перед ним! — настаивал Дин.

— Может, — возражал когтевранец. — В этом весь смысл коня.

— Но это нелогично!

— Скажи об этом коню.

Волшебный конь на доске повернул голову и оскорблённо фыркнул.

Я решила не вмешиваться. Вопросы шахматной логики представлялись мне достаточно сложными и без необходимости объяснять их человеку, который явно считал, что фигуры обязаны подчиняться здравому смыслу.

Мы заняли привычный стол возле книжного шкафа. Падма принялась разбирать записи по Чарам, а я достала незаконченное сочинение по истории магии. Однако приступить к работе не успела.

В дверях появился Невилл с небольшим глиняным горшком в руках. Горшок был накрыт платком, из-под которого торчал кончик тёмно-зелёного листа. Невилл задержался на пороге, пропуская двух выходивших старшекурсников, затем заметил нас и направился к столу.

— Гермиона, можно тебя на минутку?

— Конечно. Что случилось?

— Ничего. Я просто… хотел кое-что тебе дать.

Он поставил горшок на свободный угол стола и осторожно снял платок.

Растение напоминало венерину мухоловку, только было заметно крупнее. Из розетки широких тёмно-зелёных листьев поднимались несколько коротких стеблей, заканчивавшихся мясистыми чашечками с мелкими зубцами по краям. По внутренней стороне каждой чашечки проходили сиреневые прожилки, а на одной из них блестела прозрачная капля.

Ближайшая чашечка медленно повернулась к моей чернильнице.

— Это хваталка, — объяснил Невилл. — Она плотоядная, но совершенно безопасная для людей. Я вырастил её из отростка, который бабушка разрешила мне взять из оранжереи.

— Она ест чернила? — спросила я, предусмотрительно отодвигая чернильницу.

— Нет. Просто реагирует на движение. В основном ей нужны насекомые, но иногда можно давать очень маленькие кусочки мяса. Только не солёного.

Растение тем временем наклонилось к лежавшему на столе перу. Чашечка приоткрылась, показав два ряда мягких зубчиков, и попыталась ухватить кончик.

— А перья? — уточнила Падма.

— Перья она не переваривает, — признался Невилл. — Лучше держать их подальше.

Я перенесла перо на другую сторону стола. Хваталка некоторое время следила за ним, после чего повернулась к углу моего сочинения.

— Очень деятельное растение, — заметила я.

— Она ещё молодая, — пояснил Невилл. — Ей нужно немного времени, чтобы привыкнуть к новому месту.

Он достал из кармана сложенный листок, на котором аккуратным почерком были записаны правила ухода. Судя по количеству исправлений, составлял он инструкцию не один раз.

— Я подумал, у тебя ведь отдельная комната, — добавил он. — И там можно поставить её на подоконник. Если хочешь, конечно.

Я посмотрела на растение. Одна из чашечек уже пыталась добраться до края пергамента, другая заинтересованно поворачивалась вслед за движением моей руки.

Подарок был неожиданным. И довольно трогательным.

Невилл не просто принёс первое попавшееся растение. Он вырастил его сам, выбрал подходящий размер, подготовил инструкцию и, похоже, несколько дней собирался с решимостью вручить горшок.

— Спасибо, Невилл. Мне очень нравится.

Он улыбнулся, но почти сразу опустил голову, проверяя, ровно ли стоит горшок.

— Правда?

— Конечно. У меня ещё никогда не было собственного плотоядного растения.

— Она совсем не опасная, — поспешно заверил он. — Даже если случайно схватит палец, ничего не случится.

— Проверять пока не будем, — сказала я.

— И не ставь её надолго на прямое солнце. Зимой можно возле окна, но летом лучше чуть дальше. Землю надо держать влажной, только не заливать. А кормить зимой достаточно раз в неделю.

— Всё записано здесь? — Я подняла инструкцию.

— Да. Но если что-нибудь будет непонятно, можешь спросить меня.

— Обязательно.

Невилл выглядел настолько счастливым, что мне стало немного неловко. Не из-за самого подарка — растение действительно понравилось. Скорее из-за той осторожности, с которой он ожидал моей реакции.

Я знала, насколько тяжело он пережил события Хэллоуина. И знала, что последовавшее за ними необычное спокойствие не было естественным. Теперь, когда его чувства постепенно возвращались, Невилл словно заново учился справляться с собственными переживаниями.

Мне совершенно не хотелось снова становиться причиной его несчастий.

— Давай договоримся, — предложила я. — Через несколько дней я расскажу, как она устроилась, а ты проверишь, всё ли делаю правильно. Хорошо?

— Конечно!

Он ответил с такой готовностью, что Падма вдруг подозрительно заинтересовалась собственной чернильницей.

Именно в этот момент от двери раздалось:

— О, это что такое?

Рон вошёл вместе с Гарри, который нёс под мышкой две книги и свёрнутый пергамент. Обнаружив на столе растение, Рон немедленно направился к нам.

— Подарок Невилла, — ответила я. — Плотоядная хваталка.

— Она кусается?

— Только если ты достаточно похож на муху, — сказала Падма.

Рон протянул к растению палец. Невилл успел предупредить его, чтобы он не трогал ловушки, однако одна чашечка уже закрылась вокруг кончика пальца. Рон замер, затем осторожно поднял руку. Хваталка несколько секунд удерживала добычу, после чего разжала зубчики.

— Щекотно, — сообщил он с некоторым разочарованием. — Я думал, будет страшнее.

— Она маленькая, — объяснил Невилл. — Взрослые экземпляры сильнее.

— Насколько сильнее?

— Могут поймать мышь.

Рон посмотрел на горшок с новым уважением.

— Тогда назови её Пушок.

— Почему Пушок? — спросила я.

— Не знаю. Просто хорошее имя для чего-нибудь зубастого.

— У Хагрида уже есть зверь с таким именем, — напомнил Гарри, ставя книги на стол. — Мне кажется, второго нам не нужно.

— Особенно в твоей комнате, — добавила Падма.

— Согласна. К тому же она совершенно не пушистая.

— Это и делает имя подходящим, — возразил Рон.

Я покачала головой.

— Пока обойдёмся без имени. Сначала выясним, способна ли она мирно сосуществовать с моими учебниками.

Хваталка словно услышала замечание и немедленно попыталась схватить угол ближайшего пергамента.

— Перспективы сомнительные, — заключила Падма.

Невилл осторожно повернул горшок, чтобы растение перестало дотягиваться до бумаг. Затем собрал платок и, убедившись, что я сохранила инструкцию, собрался уходить.

— Если что-нибудь понадобится для неё, скажи, — напомнил он.

— Обязательно. И ещё раз спасибо, Невилл.

Он улыбнулся и отправился к Дину, который уже звал его посмотреть на шахматную позицию.

Падма дождалась, пока Невилл отойдёт, и наклонилась ко мне.

— Он несколько дней выбирал, какую хваталку принести.

— Я заметила, что он очень старался.

— Правда?

— Конечно. Даже инструкцию написал. И растение совершенно здоровое, насколько я могу судить.

Падма несколько секунд смотрела на меня, затем медленно кивнула.

— Да, Гермиона. Именно это я и хотела сказать.

Судя по интонации, не совсем это.

Я предпочла не уточнять.

Некоторые вещи гораздо проще пережить, если окружающие позволяют тебе делать вид, что ты их не замечаешь. Особенно когда речь идёт об одиннадцатилетнем мальчике, который наконец снова начал улыбаться.

Я подвинула горшок подальше от пергаментов и повернулась к Гарри.

— А у тебя, кажется, появились новые сведения?

Он кивнул и положил на стол книги.

— Да. Я кое-что нашёл про мантию.

Гарри положил на стол две книги и развернул пергамент, исписанный мелким, неожиданно аккуратным почерком. Судя по количеству исправлений и стрелок на полях, он провёл в библиотеке немало времени.

— Я начал с того, о чём мы говорили в воскресенье, — объяснил он. — С обычных мантий-невидимок. И нашёл кое-что интересное.

Рон придвинул стул, а Падма отложила учебник. Я предусмотрительно переставила хваталку на соседний столик: одна из её чашечек уже проявляла нездоровый интерес к закладке, торчавшей из книги Гарри.

— Слушаем, — сказала я.

— Большинство мантий-невидимок со временем теряют свои свойства. Некоторые делают из шерсти демимаски, другие зачаровывают. Есть ещё способ сочетать несколько заклинаний, но такие мантии приходится регулярно обновлять.

— Это мы уже выяснили, — заметил Рон.

— Да, но я нашёл, сколько примерно они служат.

Гарри раскрыл справочник на отмеченной странице. Там приводилась сравнительная таблица различных способов изготовления зачарованной одежды. По словам автора, мантии из шерсти демимаски могли сохранять невидимость десятилетиями, однако сама ткань постепенно изнашивалась. Чары невидимости, наложенные на обычный материал, требовали обновления значительно чаще.

— А моей мантии, если она действительно принадлежала Игнотусу, больше семисот лет, — закончил Гарри.

— При условии, что это та самая мантия, — напомнила Падма.

— Я знаю. Поэтому и ищу доказательства.

Он произнёс это без обычного раздражения, и я невольно улыбнулась. Ещё несколько месяцев назад Гарри наверняка воспринял бы подобное уточнение как недоверие к собственным выводам. Теперь он, похоже, начинал получать удовольствие от самого процесса исследования.

— Хорошо, — сказала я. — Что ещё удалось узнать?

Гарри развернул второй лист. На нём была воспроизведена часть родословной Поттеров, начиная с Хардвина Поттера и Иоланты Певерелл. Рядом с некоторыми именами стояли вопросительные знаки.

— В семейных справочниках почти ничего не говорится о мантии. Пишут о землях, браках, должностях, изобретениях, но не о том, какие вещи передавались по наследству. Я подумал, что, может быть, существуют какие-нибудь записи о приданом Иоланты.

— Брачные договоры, — уточнила Падма.

— Да. Там ведь должны были перечислять имущество?

— Не обязательно всё, — ответила она. — Но ценные родовые вещи вполне могли упоминаться. Особенно если их принадлежность имела значение для наследников.

Рон посмотрел на родословную.

— И ты собираешься найти брачный договор семисотлетней давности?

— Попробую.

— Гарри, даже Перси не настолько любит документы.

— Перси любит составлять документы, — заметила я. — Это несколько другое.

Падма рассмеялась, а Гарри неожиданно улыбнулся.

— Я ведь не собираюсь искать его один. Может, в библиотеке есть какие-нибудь сборники старых договоров. Или можно спросить Биннса.

— Добровольно? — уточнил Рон.

— А что?

— Ничего. Просто хочу запомнить этот день. Гарри Поттер собирается добровольно задавать дополнительные вопросы профессору Биннсу.

— Он вообще-то стал гораздо интереснее после того, как Гермиона его... — Гарри запнулся, подбирая слово.

— Разбудила? — предложила Падма.

— Наверное.

— Профессор Биннс и раньше обладал всеми необходимыми знаниями, — заметила я. — Просто теперь ему значительно легче ими пользоваться.

Рон выразительно посмотрел на меня, но промолчал. Мы оба прекрасно помнили, что именно произошло на том уроке Истории магии, хотя наши представления о механизме случившегося несколько различались.

Гарри тем временем перевернул страницу.

— И ещё я нашёл дату смерти Игнотуса. Тысяча двести девяносто второй год. Его похоронили в Годриковой Впадине.

— Это совпадает с тем, что ты видел на кладбище? — спросила Падма.

— Да. И я хочу узнать, когда Поттеры поселились там. Может быть, Иоланта принесла мантию в семью, а потом они переехали в деревню, где жил её дед.

— Или Поттеры оказались там совершенно независимо, — заметила я. — Но направление поиска разумное.

Гарри довольно кивнул и принялся собирать записи.

— Значит, стоит продолжать?

— Конечно. Только не забывай, что отсутствие упоминания мантии в документах ещё ничего не доказывает. Семейные артефакты далеко не всегда заносили в общие реестры. Особенно если владельцы предпочитали не распространяться об их существовании.

— Почему? — спросил Гарри.

Я посмотрела на него.

— Гарри, если бы у тебя была мантия, позволяющая незаметно проходить куда угодно, ты стал бы рассказывать о ней каждому встречному?

Он немного подумал.

— Вообще-то я уже рассказал вам.

— Нам, — подчеркнула Падма. — Не каждому встречному.

— А ещё Фреду с Джорджем, — неожиданно сообщил Рон.

Гарри резко повернулся к нему.

— Я им не рассказывал!

— Я и не говорил, что рассказывал. Просто они наверняка уже подозревают. Ты же помнишь, как они смотрели на тебя после Рождества?

Гарри нахмурился. Я решила не развивать тему. Знакомство с близнецами Уизли позволяло предположить, что наличие у Гарри мантии-невидимки рано или поздно перестанет быть тайной для тех, кто посвятил значительную часть школьной жизни исследованию способов нарушать правила.

— Есть ещё один вопрос, — сказала я. — Ты сохранил рождественскую записку?

Гарри кивнул и достал из книги сложенный листок.

Я осторожно развернула его. Записка была короткой. Неизвестный отправитель сообщал, что Джеймс Поттер оставил у него мантию перед смертью и теперь пришло время вернуть её сыну. Никаких объяснений, зачем Джеймс передал столь ценную вещь постороннему человеку, там не содержалось.

— Почерк знакомый? — спросила Падма.

— Нет.

— А бумага? — поинтересовался Рон. — Может, там какой-нибудь герб или печать?

Мы осмотрели пергамент. Ничего особенного: хорошая бумага, обычные чернила, аккуратный почерк. Ни подписи, ни печати.

— Можно попробовать определить отправителя магией, — задумчиво произнесла Падма.

— Можно, — согласилась я. — Но человек, сумевший сохранить чужую мантию одиннадцать лет и отправить её без подписи, вполне мог позаботиться о том, чтобы его нельзя было найти по записке.

Гарри забрал пергамент и аккуратно сложил.

— Я хочу спросить Дамблдора.

— Почему именно его? — поинтересовался Рон.

— Он знал моих родителей. И, наверное, знает многих их друзей. Если папа действительно оставил кому-то мантию, директор мог об этом слышать.

Рассуждение было вполне разумным. Более того, я подозревала, что Дамблдор знает об этой истории значительно больше, чем Гарри предполагает. Но превращать подозрения в готовые ответы не собиралась.

— Тогда спроси, — сказала я. — Это твоя семейная вещь, и ты имеешь право знать, у кого она находилась.

— А если он не скажет?

— Попроси объяснить почему.

Гарри посмотрел на меня, затем медленно кивнул.

— Хорошо.

— Только не пытайся выяснить всё за один разговор, — добавила Падма. — Сначала про записку и мантию. Потом про Певереллов.

— А потом про то, почему он вообще отдал её только сейчас, — заметил Рон.

Я посмотрела на него с одобрением. Последний вопрос представлялся мне едва ли не самым интересным. Если неизвестный хранитель располагал мантией с момента гибели Джеймса, ничто не мешало вернуть её Гарри ещё летом, когда тот впервые появился в магическом мире. Однако подарок пришёл именно на Рождество.

Возможно, отправитель просто решил, что одиннадцатилетний мальчик уже достаточно взрослый для подобной вещи. А возможно, существовали обстоятельства, о которых мы пока не знали.

Гарри убрал записи и впервые за весь разговор обратил внимание на хваталку, которая успела вытянуть одну из чашечек в сторону его пера.

— Она всё время так делает?

— Пока да, — ответила я. — Невилл утверждает, что со временем привыкнет к обстановке.

Растение словно решило опровергнуть слова своего создателя. Чашечка резко наклонилась и захлопнулась на выступавшем из книги уголке закладки.

Гарри дёрнул книгу к себе. Горшок опасно накренился, но я успела придержать его прежде, чем он опрокинулся.

— Осторожнее! — воскликнула Падма.

— Я ничего не делал!

— Она решила, что ты её кормишь, — объяснил подошедший на шум Невилл.

Он осторожно освободил пергамент, осмотрел повреждённый уголок и поставил горшок подальше от книг.

— Лучше пока держать её отдельно. Она ещё плохо различает, что можно ловить.

Рон внимательно посмотрел на растение.

— А когда научится, можно будет использовать её для уничтожения домашних заданий?

— Только если ты согласен объяснять профессорам, почему твои сочинения съел цветок, — сказала Падма.

— По-моему, вполне уважительная причина.

— Профессор Макгонагалл вряд ли согласится, — заметил Невилл.

— Вот поэтому я и спрашиваю заранее.

Я посмотрела на слегка помятую закладку Гарри, затем на довольную хваталку. Пожалуй, с новым жильцом скучать мне не придётся.

* * *

На следующий день Гарри воспользовался уроком Истории магии, чтобы задать профессору Биннсу несколько вопросов о Певереллах. До этого момента он тщательно готовился: перечитал собственные записи, выписал даты и даже попросил Падму проверить, правильно ли сформулированы вопросы. Последнее окончательно убедило Рона, что расследование семейной истории принимает опасные масштабы.

— Ещё немного, и он начнёт писать сочинения добровольно, — сообщил Рон перед уроком. — Просто потому, что ему интересно.

— Это называется любознательностью, — заметила Падма.

— Я знаю. У Гермионы такая же болезнь.

— Очень остроумно, Уизли.

— Спасибо. Я старался.

Биннс как раз закончил перечислять последствия одного из средневековых соглашений между волшебными родами, когда Гарри поднял руку. Призрак не сразу заметил его, продолжая лекцию с привычной обстоятельностью, но после третьей попытки всё-таки остановился.

— Да, мистер Поттер?

— Профессор, сохранились ли какие-нибудь документы о семье Певереллов? Особенно о трёх братьях, которые жили в тринадцатом веке?

Биннс на мгновение задумался.

— Певереллы... Древний волшебный род, известный ещё до окончательного оформления нынешних родовых реестров. Три брата действительно упоминаются в нескольких исторических источниках, хотя большая часть связанных с ними историй относится к позднейшей легендарной традиции.

— А сведения об их имуществе? Например, о мантии-невидимке?

Теперь Биннс посмотрел на Гарри внимательнее.

— В исторических документах встречаются упоминания различных магических предметов, приписываемых братьям Певерелл. Однако установить их подлинность чрезвычайно трудно. Историк должен отличать документальное свидетельство от семейного предания, мистер Поттер.

— А где можно найти такие документы?

— В архивах старых родов, если они сохранились. Часть находится в библиотеке Министерства магии, некоторые — в частных собраниях. Школьная библиотека располагает несколькими обзорными трудами, но полного перечня имущества Певереллов вы там не обнаружите.

Гарри записал названия двух книг, которые профессор всё-таки сумел вспомнить.

— А брачные договоры? — неожиданно спросила Падма. — Например, между Певереллами и Поттерами?

Биннс перевёл взгляд на неё.

— Брачные договоры, мисс Патил, относятся к числу наиболее ценных генеалогических источников. К сожалению, далеко не все сохранились, а доступ к тем, что находятся в частных архивах, обычно ограничен.

— Значит, договор Иоланты Певерелл и Хардвина Поттера мог сохраниться? — уточнил Гарри.

— Теоретически. Но я не располагаю сведениями о его нынешнем местонахождении.

Он немного помолчал, затем добавил:

— Впрочем, вам стоило бы обратиться к семейному поверенному, мистер Поттер. Если архивы вашего рода сохранились, именно там должны находиться документы, касающиеся наследственных прав и передачи имущества.

Гарри переглянулся со мной.

Семейный поверенный.

Ещё осенью мы выяснили, что он понятия не имеет, кто представляет интересы Поттеров и существует ли вообще такой человек.

— Спасибо, профессор, — сказал Гарри.

Биннс кивнул и вернулся к лекции, однако следующие несколько минут посвятил подробному объяснению того, почему средневековые магические документы следует датировать с особой осторожностью. По его словам, некоторые семейные хроники содержали сведения о событиях, произошедших за несколько десятилетий до рождения предполагаемого автора.

Рон, сидевший позади нас, успел изобразить на полях конспекта маленькую мантию с ногами. Падма отобрала у него лист и велела хотя бы записать дату очередного восстания гоблинов.

— Зачем? — прошептал он. — Биннс всё равно расскажет о нём ещё раз.

— Потому что это будет в контрольной.

— Вот именно поэтому я и не люблю историю.

Я предпочла не вмешиваться. Меня заинтересовало другое: Биннс не просто ответил на вопрос Гарри, но и предложил вполне конкретное направление поиска. Если у Поттеров сохранился семейный архив, начинать следовало именно с него.

Оставалось выяснить, кто им распоряжается.

После обеда мы собрались в библиотеке. Гарри заранее проверил каталог и теперь уверенно повёл нас к дальним стеллажам, где хранились книги по истории магических родов и зачарованных предметов.

Я взяла справочник по магическим тканям, Падма занялась поиском сведений о демимасках, а Рон, просмотрев названия на корешках, выбрал книгу о знаменитых волшебных артефактах.

— Здесь хотя бы картинки есть, — объяснил он.

Мы расположились за большим столом возле окна. Снаружи медленно падал снег, и несколько учеников, сидевших неподалёку, время от времени отвлекались от работы, наблюдая за тем, как белеют крыши внутреннего двора.

Справочник оказался весьма обстоятельным. Автор подробно описывал способы изготовления мантий-невидимок, особенности долговременных чар и проблемы, возникавшие при попытках совместить несколько заклинаний на одной ткани. Некоторые методы требовали периодического обновления магии, другие позволяли сохранить свойства на протяжении десятилетий, но ни один не обещал полной сохранности материала в течение нескольких столетий.

— Вот, — сказала я, показывая Гарри нужный абзац. — Если твоя мантия действительно очень старая, обычный износ должен быть заметен. Даже когда магические свойства сохраняются, сама ткань не становится вечной.

— На моей нет дыр, — ответил Гарри. — И края не обтрёпаны.

— Ты проверял швы?

— Не специально.

— Тогда стоит посмотреть. Иногда повреждения начинаются именно с них.

Падма нашла описание обработки шерсти демимаски. Выяснилось, что качество готовой ткани зависело от возраста животного, способа сбора волос и применённых при изготовлении чар.

— Значит, две мантии из одинакового материала могут сильно различаться, — заключила она.

— И хорошая мантия может стоить целое состояние, — добавил Рон.

— Это объяснило бы, почему её берегли, — заметил Гарри.

— Но не объяснило бы, почему она выглядит новой через несколько сотен лет, — возразила я. — Если, конечно, она действительно настолько старая.

Гарри записал замечание.

Я невольно вспомнила серебристую ткань, которую держала в руках после каникул. Она была необычайно лёгкой и прохладной, а когда Гарри накрывал ею предметы, они исчезали без заметного искажения окружающего пространства. Для хорошей мантии-невидимки это было ожидаемо, но возможный возраст заставлял иначе оценивать качество чар.

В прежней жизни мне доводилось сталкиваться с артефактами куда более древними. Некоторые сохраняли свойства благодаря материалу, другие поддерживались внешними источниками Силы, третьи вообще существовали по правилам, не вполне совпадавшим с законами окружающего мира.

Но пока у меня не было оснований относить мантию Гарри к последней категории.

— А почему нельзя просто спросить у мантии, сколько ей лет? — поинтересовался Рон.

Падма подняла голову.

— Потому что она не обязана отвечать.

— У нас в школе разговаривают шляпы, портреты и шахматные фигуры. Я уже ничему не удивлюсь.

— Если мантия когда-нибудь начнёт разговаривать, — заметил Гарри, — я первым делом спрошу, кто прислал её на Рождество.

— А вторым — сколько ей лет, — предложила я.

— А третьим — почему она столько времени молчала, — добавил Рон.

Мы рассмеялись, заработав неодобрительный взгляд мадам Пинс.

Примерно через час Гарри закрыл очередной справочник и некоторое время задумчиво рассматривал собственные записи.

— Знаешь, Гермиона, я всё-таки хочу поговорить с Дамблдором. Но сначала закончу то, что могу найти сам.

— Почему?

Он немного помолчал.

— Потому что директор может просто сказать, что это старая семейная вещь. И тогда я ничего нового не узнаю. А если я смогу спросить про Игнотуса, про то, как мантия попала к Поттерам, может быть, он вспомнит что-нибудь конкретное.

Я кивнула.

— Разумно.

— И ещё... Я не хочу, чтобы он решил, будто мне нужна только какая-нибудь легендарная вещь. Мне важно знать, кому она принадлежала.

Я посмотрела на Гарри внимательнее.

Вот это было уже значительно важнее возраста мантии.

Для него речь шла не столько о Даре Смерти, сколько о возможности прикоснуться к жизни собственного отца. Узнать, чем тот владел, почему дорожил определёнными вещами и кому доверял настолько, чтобы оставить редкий артефакт на хранение.

— Тогда начни с того, что известно наверняка, — сказала я. — Твой отец владел мантией. Незадолго до смерти он передал её другому человеку. Этот человек сохранил вещь и теперь вернул тебе. Уже этого достаточно, чтобы задать несколько вопросов.

— Я так и сделаю.

Рон тем временем вернулся от соседнего стеллажа с толстым сборником старинных шахматных партий и немедленно объявил, что обнаружил описание игры, в которой один волшебник победил противника, пожертвовав всеми фигурами, кроме короля и пешки.

— В аннотации написано, что после партии они устроили дуэль, — заметила Падма, заглянув в книгу.

— Это не имеет отношения к шахматам.

— А говорящие драконы?

— Тоже. Шахматная часть совершенно достоверна.

Он принялся расставлять фигуры на свободном участке стола. Мадам Пинс появилась рядом прежде, чем Рон успел сделать третий ход.

— Мистер Уизли, библиотека не предназначена для шахматных турниров.

— Это историческая реконструкция, мадам.

— Реконструируйте её в другом месте.

Рон собрал фигуры и, дождавшись, пока библиотекарь отойдёт, шёпотом заметил, что некоторые люди совершенно не ценят историю.

Я решила, что на сегодня библиотечных исследований действительно достаточно.

К вечеру мы перенесли работу в гостиную Ассоциации. Гарри забрал несколько книг для дальнейшего изучения, а я занялась расписанием консультаций. Падма разбирала новые заявки, Рон пытался убедить Симуса, что шахматные партии с обязательством выполнять домашние задания за победителя являются крайне сомнительным способом организации соревнований.

— Почему? — возмущался Симус. — Ты же почти всегда выигрываешь!

— Именно поэтому, — ответил Рон. — Я не собираюсь тратить время на чужие сочинения по истории магии.

— Тогда пусть проигравший делает домашнее задание победителя только один раз.

— Финниган, ты вообще понимаешь, что предлагаешь?

Я улыбнулась и вернулась к списку. В Ассоциации постепенно возникали занятия, к организации которых я не имела почти никакого отношения. Дин предложил открыть небольшой кружок рисования, несколько старшекурсников согласились помогать младшим с Арифмантикой, а один из пуффендуйцев собирался проводить консультации по уходу за магическими растениями.

Последнее особенно заинтересовало Невилла.

Он прочитал объявление дважды, затем подошёл ко мне.

— Гермиона, а можно мне тоже помогать? Не со всеми растениями, конечно. Только с теми, которые я хорошо знаю.

— Почему нет? Обсуди это со старшекурсником, чтобы вы не рассказывали одно и то же.

— Я мог бы показать, как правильно пересаживать лунолист. Или как выбирать почву для молодых хваталок.

— Хорошая идея. Только не бери на себя слишком много. У тебя и собственных занятий хватает.

Невилл кивнул и отправился искать автора объявления.

Падма проводила его взглядом.

— Ему будет полезно.

— Думаю, да. Когда речь заходит о растениях, он совершенно забывает, что обычно стесняется разговаривать с незнакомыми людьми.

— Именно. И, возможно, наконец поймёт, что умеет что-то лучше других.

Я согласилась. Последние месяцы Невилл слишком часто сравнивал себя с более успешными однокурсниками. Возможность оказаться в положении человека, способного чему-то научить остальных, могла изменить его отношение к собственным способностям куда сильнее, чем очередная удачная игла.

Позднее Гарри подошёл ко мне с книгой в руках.

— Гермиона, можно ещё один вопрос?

— Конечно.

— Ты говорила, что некоторые старые артефакты могут сохранять свойства очень долго. А можно определить возраст вещи, не повреждая её?

— Иногда. Существуют диагностические заклинания, но они не всегда дают точный результат. Особенно если предмет обладает сложной защитой.

— А ты можешь попробовать?

Я задумалась.

Обычная диагностика вряд ли представляла опасность для мантии, но мои отношения с местной магией после Хэллоуина стали достаточно своеобразными, чтобы избегать ненужных экспериментов. Спикард позволял обращаться к Силе Лабиринта, однако мощность инструмента не гарантировала правильности результата. Скорее наоборот: небольшая ошибка при работе с таким источником могла оказаться значительно неприятнее, чем неудачное школьное заклинание.

— Могу попробовать некоторые безопасные методы, — ответила я. — Но сначала составим список того, что именно собираемся проверять. И никаких попыток снять чары или изменить свойства ткани.

— Конечно.

— Принеси мантию завтра. Начнём с обычного осмотра.

Гарри довольно улыбнулся и отправился к Рону, который уже собирал шахматные фигуры.

Я посмотрела ему вслед.

За последние недели он изменился заметнее, чем сам, вероятно, понимал. Ещё осенью Гарри почти не интересовался историей своей семьи — главным образом потому, что не знал, с чего начинать. Теперь самостоятельно искал документы, задавал вопросы преподавателям и пытался отличать легенды от достоверных сведений.

И, что особенно приятно, больше не ожидал, что кто-нибудь обязательно объяснит ему всё необходимое.

Впрочем, оставался один человек, который действительно мог рассказать о мантии значительно больше, чем все школьные справочники вместе взятые.

И рано или поздно Гарри предстояло с ним поговорить.

* * *

На следующий день я обнаружила, что хваталка прекрасно освоилась на подоконнике моей комнаты. Во всяком случае, она уже перестала пытаться ловить каждое движение за окном и переключилась на предметы внутри. Когда я утром отодвинула занавеску, ближайшая чашечка немедленно потянулась к рукаву моей ночной рубашки, а другая заинтересовалась завязкой.

— Даже не думай, — предупредила я.

Хваталка медленно раскрыла зубчики. Судя по всему, предупреждение не произвело на неё особенного впечатления.

Вчера вечером мы с Падмой потратили почти четверть часа, выбирая для растения подходящее место. Подоконник оказался достаточно широким, школьные чары поддерживали постоянную температуру, а зимнего солнца хваталке, по словам Невилла, должно было хватить. Единственной проблемой оставались мои учебные принадлежности. Растение проявляло к ним интерес, совершенно не предусмотренный инструкцией.

Я проверила влажность земли, убрала подальше забытое возле горшка перо и отправилась завтракать.

Гарри уже сидел за гриффиндорским столом, окружённый книгами и листами пергамента. Рон с видом человека, утратившего всякую надежду на нормальное утро, намазывал джем на тост.

— Он вчера читал до полуночи, — сообщил Рон, едва я подошла. — А сегодня начал ещё до завтрака.

— Я не читал до полуночи, — возразил Гарри. — Было всего половина двенадцатого.

— Огромная разница.

— Я нашёл ещё кое-что про Годрикову Впадину.

Падма, подошедшая следом за мной, поставила на стол чашку чая.

— Ты хотя бы позавтракал?

Гарри посмотрел на нетронутую кашу.

— Сейчас.

— Тогда расскажешь после еды, — распорядилась она.

Рон поднял на меня глаза и беззвучно произнёс: «Макгонагалл».

Я благоразумно отвернулась.

После завтрака Гарри всё-таки успел сообщить, что Игнотус Певерелл умер в 1292 году и был похоронен в Годриковой Впадине. Теперь он пытался выяснить, когда именно Поттеры поселились в деревне и существовала ли между двумя семьями связь помимо брака Иоланты и Хардвина.

— Ты собираешься восстановить историю всей деревни ради одной мантии? — поинтересовался Рон.

— Ради семьи, — поправил Гарри.

Рон перестал улыбаться.

— Тогда понятно.

Я посмотрела на него с некоторым удивлением. Ответ прозвучал настолько просто и естественно, что я не сразу нашла, что добавить. Впрочем, ничего добавлять и не требовалось.

Гарри продолжал узнавать собственную семью. И, кажется, впервые начинал воспринимать её не как два имени на надгробии, а как череду людей, живших задолго до его рождения.

* * *

В субботу после завтрака меня ожидало очередное занятие со Снейпом.

За прошедшие месяцы наши отношения приобрели достаточно устойчивый характер. На обычных уроках профессор продолжал относиться ко мне с привычной язвительностью, не делая никаких скидок на обстоятельства Хэллоуина. На дополнительных занятиях всё обстояло несколько иначе. Здесь он не требовал изображать обычную первокурсницу, зато совершенно не собирался прощать ошибки только потому, что я обладала знаниями, выходящими за пределы школьной программы.

В некотором отношении это было даже приятно.

Сегодня на доске были записаны названия трёх ядов, отличавшихся происхождением и способом действия. На рабочем столе стояла коробка с флаконами, а рядом лежали несколько листов с описаниями симптомов.

— Вы вовремя, мисс Грейнджер, — заметил Снейп, не поднимая головы. — Сегодня мы займёмся противоядиями, которые нельзя приготовить по единому рецепту.

— Потому что состав зависит от конкретного яда?

— Это очевидно. Меня интересует, что вы будете делать, когда точный состав неизвестен.

Он указал на первый список. Я узнала несколько растительных компонентов и один животный ингредиент, который обычно использовался в зельях, воздействующих на нервную систему.

— Начну с определения основных свойств, — ответила я. — Если яд вызывает судороги и нарушение дыхания, нужно выяснить, что именно поражается в первую очередь.

— И как вы намерены это выяснить?

— По симптомам, если они известны. По реакции на диагностические составы. Возможно, по остаткам вещества.

— А если пациент уже теряет сознание?

— Тогда времени на полный анализ нет. Придётся использовать средство, замедляющее действие яда, пока мы выясняем состав.

— Какое именно?

Я задумалась. В учебнике приводилось несколько стабилизирующих растворов, но каждый имел ограничения. Один мог усилить действие некоторых растительных токсинов, другой плохо сочетался с ядами магических существ.

— Сначала следует исключить группы веществ, для которых стандартные стабилизаторы противопоказаны.

— Пациент умирает, мисс Грейнджер.

— Тогда придётся рискнуть.

— Именно. — Снейп отложил пергамент. — В реальных обстоятельствах вы не всегда располагаете возможностью собрать полную информацию. Но риск должен быть осознанным, а не следствием того, что вы забыли прочитать примечание в конце главы.

Он подвинул ко мне коробку с флаконами.

— Выберите временное средство. У вас три минуты.

Я посмотрела на составы, затем на описание симптомов. Один из препаратов подходил почти идеально, если не учитывать небольшую вероятность взаимодействия с неизвестным компонентом яда. Второй действовал слабее, но был значительно безопаснее.

В прежней жизни я предпочла бы первый. При наличии достаточной магической силы можно было компенсировать большую часть нежелательных последствий.

Теперь подобная уверенность выглядела бы неоправданной роскошью.

Я выбрала второй флакон.

— Почему? — немедленно спросил Снейп.

— Он даст меньше времени, но с меньшей вероятностью убьёт пациента раньше самого яда.

Профессор посмотрел на флакон, затем на меня.

— Приемлемо. А теперь предположим, что пациент уже принимал зелье от простуды.

Он заменил один лист другим.

Я вздохнула.

— Разумеется.

— Вас что-то не устраивает?

— Исключительно привычка пациентов осложнять работу целителям.

— Тогда вам понравится следующая задача. Пациент не помнит названия принятого зелья, но совершенно уверен, что оно было зелёным.

Я посмотрела на профессора.

— Вы специально подбираете наиболее неприятные случаи?

— Я готовлю вас к действительности, мисс Грейнджер. Она редко отличается предусмотрительностью.

Следующие полтора часа прошли в подобном духе. Снейп менял условия задач, исключал доступные ингредиенты и требовал объяснять не только выбранные решения, но и причины отказа от остальных. Дважды я ошиблась. В одном случае неверно оценила скорость действия токсина, во втором — не учла, что магическая составляющая яда могла сохраняться после нейтрализации его материальной основы.

Последняя ошибка оказалась особенно неприятной. Я слишком привыкла воспринимать заклинания и зелья как разные способы воздействия на одну и ту же реальность. Местная магия, однако, временами настойчиво демонстрировала собственные представления о том, какие процессы следует считать независимыми.

К концу занятия мой конспект пополнился несколькими страницами исправлений, а Снейп, проверив последнюю схему, не обнаружил в ней серьёзных недостатков.

— На сегодня достаточно. В следующий раз начнём с составных токсинов.

Я принялась убирать принадлежности. Профессор вернулся к своим бумагам, но, когда я уже собиралась закрыть сумку, неожиданно спросил:

— Как продвигается ваша общественная деятельность?

— Ассоциация работает. Появились новые занятия, а профессор Флитвик обещал помочь с помещением для хранения учебных материалов.

— Замечательно. Скоро вам потребуется собственная канцелярия.

— У фонда уже есть канцелярия, профессор. Независимая от Ассоциации.

Снейп поднял глаза.

— Благодарю за уточнение. Я непременно учту это, когда буду составлять список учреждений, которым не следует доверять школьное имущество.

— Думаю, Филч не позволит нам ничего потерять.

— В этом я с вами согласен.

Я улыбнулась. За последние месяцы мы со Снейпом успели обнаружить несколько вопросов, по которым наши взгляды совпадали. Строгое отношение Филча к школьному имуществу определённо входило в их число.

Профессор снова склонился над бумагами.

— Если это всё, мисс Грейнджер...

— Вообще-то у меня есть ещё один вопрос.

— Как неожиданно.

— Он касается Джеймса Поттера.

Перо Снейпа остановилось.

Я заметила это, но продолжила:

— Точнее, его мантии-невидимки.

Снейп медленно поднял голову.

— Что именно вас интересует?

— Гарри получил её на Рождество. Вместе с запиской от человека, у которого Джеймс оставил мантию незадолго до смерти.

Несколько секунд профессор смотрел на меня совершенно неподвижно.

— И какое отношение это имеет к вам?

— Гарри попросил помочь разобраться с происхождением мантии. Мы обнаружили возможную связь с Игнотусом Певереллом.

— Поттеры действительно происходят от Певереллов. Это общеизвестный генеалогический факт.

— Для Гарри он оказался новостью.

Снейп ничего не ответил.

— Мне интересно другое, — продолжила я. — Вы знали Джеймса Поттера ещё в школе. Вам известно, что у него была мантия-невидимка?

Профессор медленно отложил перо.

— В Хогвартсе было немало учеников, которые считали себя вправе нарушать правила с помощью подобных предметов.

— Это не совсем ответ.

— Это единственный ответ, который вы получите.

Я задумчиво посмотрела на него.

Ответ был уклончивым, но сама реакция профессора представлялась мне гораздо интереснее. При упоминании Джеймса Поттера он обычно не испытывал недостатка в язвительных замечаниях. Теперь же предпочёл ограничиться почти нейтральной фразой.

— Гарри собирается спросить Дамблдора, кто хранил мантию после смерти его родителей, — сказала я.

Снейп повернулся ко мне.

— Тогда пусть спрашивает Дамблдора.

— Вы считаете, что директор может знать?

— Директор знает значительно больше, чем считает необходимым сообщать окружающим. Это одна из причин, по которым он так долго занимает свою должность.

Интонация была привычно язвительной, но за ней чувствовалось что-то ещё. Я не стала уточнять. История Джеймса Поттера и Северуса Снейпа явно относилась к тем вопросам, где любопытство могло принести больше вреда, чем пользы.

К тому же я прекрасно понимала, почему профессору неприятно вспоминать школьные годы. Даже если оставить в стороне его отношения с Джеймсом, воспоминания о Лили наверняка занимали в этой истории слишком большое место.

— Гарри хочет выяснить происхождение вещи, принадлежавшей отцу, — сказала я. — Мне кажется, он имеет на это право.

— Никто не утверждает обратного.

— Тогда, возможно, директор действительно сможет помочь.

Снейп посмотрел на меня с выражением человека, которому только что предложили оценить очевидность утверждения.

— Мисс Грейнджер, если вы закончили перечислять причины, по которым Поттеру следует разговаривать с директором, я хотел бы вернуться к работе.

— Разумеется, профессор.

Я закрыла сумку, но у двери всё-таки обернулась.

— Вы ведь не считаете, что сама мантия опасна?

Снейп немного помолчал.

— Древность предмета не делает его безопасным. И уж тем более не делает разумным его владельца.

— Я передам Гарри первую часть вашего замечания.

— Как предусмотрительно.

На этом разговор закончился.

Выйдя из подземелий, я направилась к Большому залу и по дороге попыталась разобраться в реакции Снейпа. Он определённо знал о Джеймсе Поттере больше, чем собирался рассказывать. Возможно, действительно помнил мантию со школьных времён. Возможно, просто не желал обсуждать человека, которого терпеть не мог.

Но стоило мне упомянуть Дамблдора, как профессор немедленно предложил обращаться именно к нему.

Это могло означать многое. В том числе совершенно ничего.

Я решила пока не превращать чужое нежелание разговаривать в доказательство существования очередного заговора. За последние месяцы у меня и без того накопилось достаточно подозрений, требовавших проверки.

За обедом Падма сообщила, что Невилл провёл своё первое занятие по уходу за магическими растениями.

— Пришли четверо, — рассказала она, подвигая мне тарелку. — Двое первокурсников с Пуффендуя, девочка с Когтеврана и ещё один мальчик, кажется, со второго курса.

— Как прошло?

— В начале он очень волновался. Даже уронил пакет с землёй. Но потом кто-то спросил про корни, и Невилл так увлёкся, что совершенно забыл о слушателях.

Я улыбнулась.

— Хорошо.

— Очень хорошо, — подтвердила Падма. — Он объяснил, почему нельзя пересаживать некоторые растения в обычную почву, показал несколько образцов и даже позволил ученикам попробовать самостоятельно.

— Надеюсь, растения выжили?

— Все. Он проверял каждое пересаженное растение.

К нам присоединился Рон с полной тарелкой картофеля и жареного мяса.

— Невилл теперь преподаватель? — спросил он.

— Пока консультант, — уточнила Падма.

— Значит, скоро начнёт задавать домашние задания.

— Не подсказывай, — предупредила я.

Рон рассмеялся и принялся за обед.

Невилла я заметила немного позже. Он сидел за гриффиндорским столом рядом с Дином и что-то оживлённо объяснял двум пуффендуйцам, показывая руками форму корневой системы. Один из слушателей даже достал пергамент, чтобы зарисовать объяснение.

Я некоторое время наблюдала за ними.

Ещё осенью трудно было представить, что Невилл добровольно соберёт вокруг себя несколько учеников и начнёт объяснять им что-нибудь без постоянных оглядок на более уверенных товарищей. Теперь же он выглядел настолько увлечённым, что совершенно не замечал окружающего шума.

Похоже, Г.А.В.Н.Э. постепенно начинала приносить пользу даже тем, для кого изначально совершенно не предназначалась.

— Ты довольна? — спросила Падма, проследив за моим взглядом.

— Конечно. Невилл нашёл занятие, в котором действительно хорош.

— И теперь может показать это остальным.

— Именно.

Падма улыбнулась, но на этот раз воздержалась от привычных намёков, и за это я была ей искренне благодарна.

После обеда мы отправились в гостиную Ассоциации. Там оказалось необычно оживлённо: возле окна занимались несколько учеников, у камина играли в шахматы, а Дин вместе с двумя пуффендуйками развешивал рисунки на свободной стене.

Последнее стало для меня неожиданностью.

— Когда мы успели открыть художественную галерею? — спросила я.

— Вчера, — ответила Падма. — Ты же разрешила Дину проводить занятия по рисованию.

— Занятия — да. Но я не помню, чтобы разрешала украшать стены.

— Он договорился с Филчем.

Я остановилась.

— С Филчем?

— Именно.

Это уже заслуживало внимания.

Дин заметил нас и подошёл, держа в руках небольшой рисунок.

— Смотрите, что получилось. Филч разрешил использовать специальные крепления, которые не повреждают камень. Только потребовал, чтобы после выставки мы всё сняли.

Я оглядела стену.

Один из рисунков изображал Большой зал во время рождественского ужина. Дин сумел передать свет свечей так хорошо, что даже без магии картина выглядела почти живой. Рядом висел портрет Симуса, который сам изображённый немедленно объявил клеветой.

— У меня нос не такой большой! — возмущался он.

— Я рисовал с натуры, — спокойно ответил Дин.

— Значит, натура была неправильная.

Рон рассмеялся, а я подошла ближе к рисунку Большого зала.

— Очень хорошо, Дин. Ты когда-нибудь занимался рисованием серьёзно?

— Немного. До Хогвартса ходил в кружок. Здесь почти не было времени.

— Тогда хорошо, что теперь появилось.

Он довольно улыбнулся.

— Несколько человек предложили устроить небольшую выставку. Не только рисунков. Можно было бы показать разные ученические работы.

Я задумалась.

Идея выглядела вполне разумной. В Хогвартсе существовало множество кружков, занятий и неформальных объединений, но большая часть их деятельности оставалась незаметной для остальных учеников. Небольшая выставка могла оказаться хорошим способом показать, чем люди занимаются вне уроков.

— Обсуди это с Флитвиком, — предложила я. — Если он разрешит использовать один из свободных залов, Ассоциация поможет с организацией.

— Правда?

— Конечно. Только сначала определите, что именно собираетесь выставлять. И никаких опасных артефактов без проверки преподавателей.

Дин кивнул.

— Я поговорю с остальными.

Он вернулся к рисункам, а Падма посмотрела на меня с некоторым сомнением.

— Ты понимаешь, что сейчас только что согласилась организовать ещё одно мероприятие?

— Я согласилась помочь с организацией.

— Разница?

— В первом случае мы всё делаем сами. Во втором — участники делают большую часть работы, а мы предоставляем помещение, расписание и необходимые согласования.

— Очень оптимистично.

— Я стараюсь.

Падма покачала головой, но улыбнулась.

Впрочем, её сомнения были вполне обоснованными. Ассоциация росла быстрее, чем мы успевали пересматривать собственные организационные правила. И если каждый новый кружок начнёт требовать отдельное помещение, шкаф и расписание, вскоре нам понадобится не просто дополнительная комната, а собственное крыло Хогвартса.

Подозреваю, Филч не одобрил бы подобную перспективу.

Именно в этот момент дверь гостиной открылась, и на пороге появился сам школьный завхоз.

Он держал связку ключей и небольшую папку с бумагами.

— Мисс Грейнджер, мисс Патил, — произнёс Филч, оглядев комнату. — Профессор Флитвик велел показать вам кладовую.

Мы с Падмой переглянулись.

— Уже нашли свободную? — спросила я.

— Нашли. Только не думайте, что вам отдадут весь этаж. Помещение маленькое, зато сухое. И никаких самовольных перестроек.

— Мы и не собирались ничего перестраивать, мистер Филч.

Он посмотрел на меня с выражением человека, которому подобные обещания приходилось слышать слишком часто.

— Вот и посмотрим.

Мы последовали за ним в коридор.

Кладовая находилась за неприметной дверью неподалёку от лестницы. Помещение действительно оказалось небольшим: несколько пустых полок, узкое окно под потолком и старый деревянный стол. В углу стояли две коробки с забытыми школьными принадлежностями, которые Филч обещал убрать после проверки.

— Здесь можно хранить пергамент, книги и учебные материалы, — сообщил он. — Но никаких опасных зелий, растений или зачарованных предметов без разрешения преподавателей.

— Нам этого достаточно, — ответила я.

— И учёт вести будете. Я не собираюсь потом выяснять, куда исчезли три дюжины перьев.

Падма немедленно достала подготовленный список.

— Мы как раз собирались завести журнал выдачи. Здесь будут записаны все материалы, ответственные ученики и сроки возврата.

Филч взял лист, внимательно прочитал и заметно смягчился.

— Вот так уже лучше. Если каждый будет записывать, что взял и когда вернул, неприятностей станет меньше.

Он объяснил порядок доступа. Основной ключ оставался у него, второй — у ответственного преподавателя. Ученики могли пользоваться кладовой по согласованному расписанию, но не имели права самостоятельно менять замки или устанавливать дополнительные защитные чары.

Последнее условие показалось мне несколько обидным, хотя после размышления я была вынуждена признать его разумность.

В Хогвартсе и без того хватало помещений, которые когда-то кто-то зачаровал, а потом забыл сообщить остальным, как именно работают эти чары.

— И ещё, — добавил Филч, когда мы уже собирались уходить. — Если захотите поставить дополнительные шкафы, сначала покажите мне чертёж. Не нужно заставлять домовиков потом вытаскивать вашу мебель из стен.

Я заинтересованно посмотрела на него.

— Такое уже случалось?

Филч мрачно усмехнулся.

— Мисс Грейнджер, вы даже представить себе не можете, сколько глупостей способны натворить ученики, когда решают, что немного разбираются в магии пространства.

Я вспомнила туалет на втором этаже.

— Пожалуй, могу, — ответила я.

Он посмотрел на меня с подозрением, но развивать тему не стал.

Когда Филч ушёл, мы с Падмой ещё раз осмотрели помещение. На полках вполне помещались коробки с бумагой, запасные учебники и материалы для занятий. Если убрать старый стол, можно было поставить небольшой шкаф, а возле двери — журнал выдачи.

— Неплохо, — заключила Падма. — Только придётся кого-нибудь попросить помочь с уборкой.

— Дин и Симус вчера жаловались, что у них слишком много свободного времени.

— Гермиона, они жаловались на домашние задания.

— Значит, уборка станет приятным разнообразием.

Падма рассмеялась, и мы вернулись в гостиную сообщить остальным о новой кладовой.

Невилл как раз закончил обсуждение растений со старшекурсником Пуффендуя. Узнав о свободных полках, он предложил хранить там часть учебных материалов по Гербологии, но сразу уточнил, что живые растения лучше оставить в теплицах.

— Иначе кто-нибудь забудет их полить, — объяснил он.

— Или они съедят наши пергаменты, — добавила Падма.

Невилл смущённо улыбнулся.

— Хваталка не станет есть пергамент, если её нормально кормить.

— Передай это моей хваталке, — попросила я. — Она пока придерживается другого мнения.

— Я могу посмотреть, как она устроилась, — предложил он.

— Конечно. Только в башню Когтеврана тебе всё равно не попасть. Я завтра принесу записи о её поведении, и ты скажешь, всё ли правильно.

Невилл кивнул.

— Хорошо. Если хочешь, я ещё принесу специальную подставку. Чтобы горшок не стоял прямо на подоконнике.

— Это было бы очень кстати. Спасибо.

Он снова улыбнулся, а Падма, стоявшая рядом, почему-то отвернулась к доске объявлений.

Я решила этого не замечать.

К вечеру предложение Дина успело превратиться в полноценную инициативу. Несколько старшекурсников заинтересовались возможностью провести выставку ученических работ, а Флитвик предварительно согласился предоставить один из свободных залов при условии, что все экспонаты пройдут проверку безопасности.

Заявки посыпались почти сразу.

Дин собирался показать рисунки, Невилл — несколько безопасных магических растений, когтевранцы предложили движущуюся модель звёздного неба, а ученики Пуффендуя хотели продемонстрировать механическую конструкцию для сортировки перьев по цвету и длине.

Рон, разумеется, немедленно предложил шахматы.

— Можно поставить доску, на которой фигуры сами разыгрывают знаменитые партии, — объяснил он. — Чтобы зрители видели, как работают разные стратегии.

— Только не заставляй их сражаться до полного уничтожения, — попросила Падма.

— Но тогда исчезнет половина зрелищности!

— Рон!

— Хорошо, хорошо. Сделаем учебную версию.

Я посмотрела на список участников и задумалась. Ещё осенью Г.А.В.Н.Э. существовала главным образом как организация, призванная помочь домовикам. Теперь вокруг неё постепенно возникало совершенно самостоятельное школьное сообщество. Ученики разных факультетов занимались вместе, предлагали собственные проекты и, что особенно приятно, всё реже вспоминали о необходимости сначала выяснить, кто из присутствующих носит красный галстук, а кто зелёный.

Разумеется, это не означало исчезновения факультетского соперничества, но хотя бы в пределах нашей гостиной оно постепенно переставало быть главным способом общения.

Падма придвинула ко мне новый список.

— Нам понадобятся ответственные за каждую секцию.

— Пусть участники выберут сами.

— А если выберут Рона ответственным за шахматы?

Я посмотрела на Рона, который в этот момент объяснял Симусу, почему фигурам совершенно необходимо позволить самостоятельно комментировать ошибки игроков.

— Тогда, боюсь, нам придётся заранее предупредить зрителей.

Падма рассмеялась и вернулась к записям. Работы предстояло немало, но большую её часть участники Ассоциации уже могли выполнить без моего вмешательства, что не могло не радовать. Гарри же всё глубже погружался в историю Поттеров и теперь редко появлялся в гостиной без книг и выписок. В его вопросах всё чаще звучало имя Дамблдора. Похоже, разговор с директором становился неизбежным.

* * *

В воскресенье за завтраком выяснилось, что исследования Гарри постепенно становятся достоянием общественности. Причиной оказался профессор Биннс: его обстоятельный ответ на вопрос о Певереллах привлёк внимание однокурсников, и теперь половина Гриффиндора знала о новом увлечении Поттера.

Симус интересовался, не обнаружил ли Гарри семейный клад, Лаванда хотела услышать историю о трёх братьях целиком, а Дин предположил, что где-нибудь в старом поместье Поттеров вполне могла сохраниться комната, заваленная древними артефактами.

— У меня нет поместья, — напомнил Гарри, когда мы встретились возле дверей Большого зала. — По крайней мере, я о нём ничего не знаю.

— Вот именно, — сказал Дин. — Может, оно есть, а тебе просто не рассказали.

— Не начинай, — попросил Рон. — Он и так скоро составит родословную до самого Мерлина.

— А если окажется, что Мерлин тоже его родственник? — спросил Симус.

— Тогда Гарри придётся объяснять, почему он до сих пор не умеет превращать мышей в табакерки, — ответила Падма.

Гарри закатил глаза, но возражать не стал. За последние дни он успел обнаружить, что любое упоминание родословной немедленно превращает его в объект повышенного интереса окружающих. Причём большая часть вопросов касалась не реальной истории семьи, а предполагаемых сокровищ, наследственных способностей и замков, которые ему непременно должны были принадлежать.

Я подозревала, что после знакомства с британскими представлениями о древних Родах он ещё не раз пожалеет о собственной любознательности.

Когда остальные переключились на обсуждение предстоящего матча по квиддичу, я пересела поближе к Гарри.

— Как продвигается список вопросов к Дамблдору?

Он достал из сумки сложенный пергамент.

— Почти закончил. Только не знаю, стоит ли спрашивать обо всём сразу.

Я пробежала глазами записи. Гарри разделил вопросы на три группы: происхождение мантии, обстоятельства её передачи и имущество Поттеров. Последний раздел был значительно короче остальных, но сам факт его появления меня порадовал.

— Начни с мантии, — предложила я. — Это конкретная вещь, которая сейчас принадлежит тебе. Директор либо знает, кто её хранил, либо нет.

— А если скажет, что не знает?

— Тогда спросишь, к кому можно обратиться. Ты ведь не требуешь от него раскрытия государственной тайны.

— Откуда ты знаешь? — вмешался Рон, услышав последнюю фразу. — Вдруг мантия Поттеров и есть государственная тайна?

— В таком случае Министерству придётся объяснить, почему оно хранит государственные тайны в рождественских подарках одиннадцатилетним школьникам.

Рон задумался.

— Вообще-то для Министерства звучит вполне правдоподобно.

Падма рассмеялась, а Гарри снова посмотрел на пергамент.

— Я хочу ещё спросить, почему мне её вернули только сейчас.

— Хороший вопрос, — согласилась я. — Но не пытайся сразу выяснить всю историю Поттеров. Если директор действительно знал твоих родителей, вы можете проговорить несколько часов и всё равно не закончить.

Гарри кивнул. Я заметила, что он стал значительно спокойнее относиться к необходимости готовить вопросы заранее. Ещё осенью подобный разговор, вероятно, закончился бы несколькими неловкими фразами и обещанием директора объяснить всё позднее. Теперь Гарри хотя бы представлял, чего именно хочет узнать.

Оставалось выяснить, насколько Дамблдор готов отвечать.

В гостиной Ассоциации воскресенье началось с небольшой перестановки. Невилл договорился со старшекурсником Пуффендуя о совместных занятиях по Гербологии, и теперь им требовалось место, где можно было бы работать с горшками, землёй и учебными образцами растений, не подвергая опасности книги и шахматные доски.

Когда мы с Падмой пришли, Невилл уже находился возле окна. Перед ним стоял небольшой кустик с серебристыми листьями, которые слегка дрожали, хотя воздух в комнате был неподвижен. Рядом сидели двое первокурсников с Пуффендуя, внимательно наблюдавшие за пересадкой.

— Доброе утро, — сказала Падма. — Ты сегодня рано.

— Хотел закончить до обеда, — ответил Невилл. — Потом здесь будут заниматься старшекурсники.

Он показал нам растение.

— Это лунолист. Он не опасный, просто очень чувствителен к составу почвы. Если добавить слишком много обычного перегноя, листья начинают темнеть.

— А зачем его выращивают? — спросила я.

— Используют в некоторых успокаивающих настоях. Только собирать листья нужно в определённое время, иначе свойства будут слабее.

Я вспомнила несколько рецептов, которые разбирала со Снейпом, и поинтересовалась, влияет ли возраст растения на силу настоя. Невилл оживился и принялся объяснять различия между молодыми и взрослыми листьями. Один из пуффендуйцев немедленно достал пергамент, чтобы записать ответ.

Я некоторое время слушала и с удовольствием отмечала, насколько свободнее Невилл держится, когда разговор касается растений. Он больше не пытался угадать, правильный ли ответ от него ожидают, и не оглядывался после каждой фразы. Если чего-то не знал, прямо говорил об этом, а затем объяснял, где можно найти нужные сведения.

Пожалуй, ему действительно стоило чаще оказываться по другую сторону учебного стола.

Падма тем временем изучала свободное пространство возле окна.

— Здесь можно поставить ещё один стол, — предложила она. — Только тогда придётся передвинуть кресло.

— И желательно найти подставку для горшков, — добавила я. — Чтобы вода не попадала на дерево.

— Я могу составить список того, что понадобится, — немедленно предложил Невилл. — Ничего дорогого.

— Сделай. Потом посмотрим, что уже есть в школе.

Он вернулся к пересадке, а мы с Падмой занялись расписанием. Подготовка выставки неожиданно принесла несколько новых предложений, и теперь требовалось распределить занятия так, чтобы участники не мешали друг другу. Я настояла, чтобы практическая Гербология проходила отдельно от кружка рисования. Дин, которому пришлось однажды отмывать собственные рисунки от земли, поддержал предложение с неожиданным энтузиазмом.

Примерно через полчаса в гостиную заглянул старшекурсник Пуффендуя с коробкой учебных образцов. Увидев лунолист Невилла, он немедленно заинтересовался составом почвы, после чего они вдвоём принялись обсуждать удобрения с такой увлечённостью, что совершенно забыли о присутствии остальных.

— Кажется, они нашли общий язык, — заметила Падма.

— Надеюсь. Невиллу будет полезно общаться со старшими, которые разделяют его интересы.

— И которые не заставляют его каждую минуту вспоминать о Трансфигурации.

— Трансфигурация ему тоже нужна.

— Гермиона, никто не спорит.

Я улыбнулась и вернулась к записям.

Перед обедом Невилл подошёл ко мне с небольшой деревянной подставкой.

— Вот, — сказал он. — Для хваталки. Я обещал принести.

Подставка оказалась простой, но аккуратно сделанной. Четыре короткие ножки, широкое основание и небольшой бортик, который не позволял горшку соскользнуть.

— Спасибо. Как раз то, что нужно.

— Я подумал, что так ей будет теплее. И если ты случайно прольёшь воду, подоконник не намокнет.

— Очень предусмотрительно.

Невилл улыбнулся.

— А она как?

— Вполне довольна жизнью. Сегодня утром пыталась поймать мой рукав. Вчера заинтересовалась занавеской.

Он рассмеялся.

— Значит, привыкает. Только не позволяй ей постоянно закрывать ловушки без еды. Это отнимает много сил.

— Я помню. Ты написал об этом в инструкции.

— Да, конечно.

Он немного помялся, затем добавил:

— Если хочешь, можешь иногда приносить её сюда. Я посмотрю, как она растёт.

— Договорились. Но пока пусть освоится в комнате.

Невилл кивнул и вернулся к своим ученикам. Падма, наблюдавшая за разговором, неожиданно вздохнула.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто теперь у твоей хваталки мебели больше, чем у некоторых первокурсников.

— Очень полезная мебель, между прочим.

— Разумеется.

Я убрала подставку в сумку. В конце концов, растение действительно нуждалось в правильных условиях, а Невилл явно разбирался в этом значительно лучше меня.

* * *

В понедельник Гарри за завтраком не оказалось. Рон сообщил, что тот ушёл раньше обычного: профессор Макгонагалл назначила ему встречу перед первым уроком, и он боялся опоздать.

Сам Рон выглядел несколько помятым, хотя новая мантия сидела на нём аккуратно, а волосы были причёсаны.

— Он вчера до полуночи переписывал вопросы, — пожаловался Рон, накладывая себе яичницу. — Потом решил, что первый лист выглядит недостаточно прилично, и начал заново. Я сказал, что Дамблдор вряд ли станет оценивать его почерк, но он меня не послушал.

— Гарри хочет подготовиться, — ответила Падма. — Это нормально.

— Я не против. Только он три раза спрашивал, как правильно написать «происхождение».

— И как правильно? — поинтересовалась я.

— Не помню. Я предложил написать «откуда взялась мантия».

Падма улыбнулась.

— Между прочим, неплохой совет.

— Вот! А он всё равно переписал.

Я покачала головой. Похоже, исследовательская деятельность Гарри постепенно начала приобретать черты, которые Рон прежде считал исключительной особенностью нашего факультета.

Впрочем, сам Гарри имел достаточно оснований относиться к предстоящей беседе серьёзно. Дамблдор знал его родителей, распоряжался многими обстоятельствами его жизни и, судя по всему, предпочитал сообщать сведения лишь тогда, когда считал это необходимым.

Я не была уверена, что подобная практика полезна для воспитания самостоятельности.

Зато прекрасно понимала, почему Гарри хотел заранее продумать каждый вопрос.

На первом уроке Макгонагалл продолжила упражнения с преобразованием материала. На этот раз нам предстояло превратить деревянные палочки в металлические стержни, сохранив длину и форму.

Для большинства учеников задание было лишь немного сложнее превращения спичек в иглы. Для меня же оно представляло особый интерес. Простая форма позволяла сосредоточиться на изменении материала, не пытаясь одновременно создавать отверстия, изгибы и другие мелкие детали.

Макгонагалл подошла к моему столу, проверила подготовленные записи и положила передо мной короткую деревянную палочку.

— Сегодня попробуем сохранить однородность материала, мисс Грейнджер. Без увеличения мощности заклинания.

— Да, профессор.

— И не пытайтесь исправлять результат, пока мы его не проверим.

— Разумеется.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— В прошлый раз вы сказали то же самое.

Я предпочла промолчать.

Собственная палочка привычно легла в руку. Я перестала пытаться представить готовый стержень и сосредоточилась на пути к нему. Где-то существовало Отражение, в котором лежащая передо мной деревянная палочка была металлической. Раньше я просто притянула бы его через Логрус. Теперь приходилось идти самой, последовательно выбирая направление и не пытаясь перескочить через промежуточные возможности

Я выполнила движение и произнесла заклинание.

Деревянная палочка приобрела металлический блеск. На мгновение по поверхности пробежали тонкие светлые линии, затем исчезли, оставив на столе короткий стержень.

Макгонагалл взяла его и внимательно осмотрела.

— Лучше. Вы удержали материал. Но один конец толще другого.

— Я заметила.

— Не исправляйте, — немедленно предупредила она.

Я убрала палочку.

Профессор проверила стержень диагностическими чарами, затем несколько раз постучала им о край стола. Звук получился чистым, металлическим.

— Однородность удовлетворительная. Значительно лучше предыдущих результатов.

В устах Макгонагалл это прозвучало почти как поздравление.

— Можно попробовать ещё раз? — спросила я.

Она задумалась.

— С одним условием. Вы повторите прежнюю последовательность, не пытаясь увеличить скорость преобразования.

— Согласна.

Вторая попытка оказалась немного удачнее. Стержень получился ровнее, хотя поверхность возле одного конца оставалась шероховатой. Я уже собиралась исправить дефект, но встретила предупреждающий взгляд профессора и благоразумно опустила палочку.

— На сегодня достаточно, мисс Грейнджер.

— Но ведь...

— Именно потому, что у вас начало получаться.

Я вздохнула.

В этом заключалась одна из наиболее раздражающих особенностей занятий под наблюдением Макгонагалл. Профессор прекращала эксперименты ровно тогда, когда мне становилось интересно.

С другой стороны, именно подобной осторожности мне не хватило на Хэллоуин.

Спорить я не стала.

За соседним столом Падма получила аккуратный металлический стержень с небольшим изгибом посередине. Она несколько раз провела по нему пальцем, затем попыталась исправить форму. Стержень выпрямился, но стал заметно короче.

— Лучше, — сказала я.

— Он потерял почти сантиметр.

— Зато теперь прямой.

— Утешение сомнительное.

Невилл работал через два стола от нас. Ему потребовалось несколько попыток, прежде чем деревянная палочка приобрела однородный металлический блеск. Получившийся стержень оказался немного короче исходного, зато при постукивании о стол издавал вполне убедительный звон.

Макгонагалл остановилась рядом.

— Хороший прогресс, мистер Лонгботтом. Особенно если сравнить с вашими первыми работами. Продолжайте в том же духе.

Невилл просиял и немедленно завернул стержень в пергамент. Я заметила, что на обложке его тетради уже появилась небольшая таблица с датами и результатами упражнений.

Видимо, совет записывать достижения он воспринял всерьёз.

Гарри пришёл на урок вовремя, но выглядел задумчивым. С заданием он справился без особых затруднений, хотя несколько раз отвлекался на лежавшие рядом записи. Когда Макгонагалл проходила мимо, он быстро убрал лист под учебник, а профессор ограничилась напоминанием о необходимости сосредоточиться.

После занятия мы догнали его в коридоре.

— Ну что? — спросил Рон. — Поговорил с Макгонагалл?

— Да.

— И?

— Она сказала, что передаст мою просьбу директору. Возможно, он сможет принять меня на этой неделе.

— Вот и отлично, — сказала Падма.

Гарри кивнул, но выглядел не особенно довольным.

— Она спросила, зачем мне встреча. Я сказал, что хочу узнать кое-что о родителях и семейной вещи.

— И что она ответила? — спросила я.

— Что директор, вероятно, сможет помочь. Но предупредила, чтобы я не ожидал ответов на все вопросы.

— Разумно, — заметил Рон. — Дамблдор вообще любит отвечать так, что потом появляется ещё три вопроса.

— Ты часто с ним разговаривал? — поинтересовалась Падма.

— Достаточно, чтобы заметить.

Я невольно вспомнила собственные беседы с директором. Рон, при всей своей склонности к шуткам, на этот раз был довольно точен.

— Она ещё спросила, сохранилась ли у меня рождественская записка, — добавил Гарри. — Посоветовала взять её на встречу.

— Хороший совет, — сказала я. — Даже если директор не знает отправителя, почерк может оказаться знакомым.

— Я тоже так подумал.

Гарри поправил ремень сумки.

— В общем, теперь придётся ждать.

Я посмотрела на него внимательнее.

Ему явно хотелось получить ответы как можно скорее. И одновременно он опасался, что директор снова ограничится несколькими общими замечаниями и предложением вернуться к разговору, когда Гарри станет старше.

Что ж, это было вполне понятное опасение.

К обеду идея выставки ученических работ успела обрасти новыми подробностями.

Дин предложил серию рисунков, Невилл — небольшую экспозицию растений, несколько когтевранцев хотели показать движущуюся модель звёздного неба, а ученики Пуффендуя принесли описание механической конструкции, способной самостоятельно сортировать перья по цвету и длине.

Симус немедленно предложил выставить свою неудачную трансфигурированную пуговицу, утверждая, что она представляет собой прекрасный пример современного абстрактного искусства.

— Абстрактное искусство не обязано дымиться, — заметила Парвати.

— Именно поэтому моё будет выделяться, — парировал Симус.

Лаванда поинтересовалась, можно ли приносить зачарованные украшения, после чего разговор окончательно перешёл в обсуждение того, что вообще следует считать ученической работой.

Рон, разумеется, настаивал на шахматах.

— Хорошая партия — тоже искусство, — заявил он. — Особенно если фигуры сами показывают, как всё происходило.

— А если они начнут драться? — спросила Падма.

— Это только добавит зрелищности.

— И сократит продолжительность выставки, — заметила я. — Особенно после появления Филча.

Рон вздохнул с видом человека, вынужденного иметь дело с совершенно лишёнными воображения организаторами.

После обеда я заглянула к Флитвику, чтобы уточнить условия проведения мероприятия. Профессор встретил идею благосклонно, но сразу предупредил, что все зачарованные предметы должны пройти предварительную проверку.

— И никаких опасных магических существ, мисс Грейнджер, — добавил он. — Даже если кто-нибудь уверяет вас, что его питомец обычно совершенно миролюбив.

— Я предупрежу участников.

— Особенно мистера Лонгботтома. Он, насколько я понимаю, собирается представить растения.

— Только безопасные виды, профессор. Невилл сам предложил это условие.

Флитвик улыбнулся.

— Тогда я спокоен. Но всё-таки попросите его заранее показать экспонаты профессору Спраут.

Мы согласовали сроки подачи заявок, помещение и основные правила безопасности. Организационную часть профессор предложил поручить Ассоциации, оставив за преподавателями проверку магических экспонатов.

Меня подобное распределение вполне устраивало.

К вечеру гостиная Г.А.В.Н.Э. напоминала штаб подготовки небольшого школьного праздника. Дин составлял список рисунков, Невилл обсуждал со старшекурсниками подходящие растения, а Падма распределяла участников по секциям. Рон пытался убедить Симуса, что демонстрационная шахматная партия должна непременно сопровождаться комментариями фигур, иначе зрители не поймут всей глубины происходящего.

— Особенно когда пешка объясняет королю, что тот идиот, — заметил Гарри.

— Это исторически достоверно, — возразил Рон.

— У тебя все шахматные оскорбления исторически достоверны, — сказала Падма.

— Конечно. Я их специально изучаю.

Я усмехнулась и вернулась к списку. Гарри сидел рядом и помогал записывать участников, но время от времени поглядывал на дверь.

— Ты ждёшь ответа от Макгонагалл? — спросила я.

— Да. Хотя она сказала, что передаст просьбу, когда увидит директора.

— Тогда не стоит каждые пять минут смотреть в коридор.

— Я знаю.

Он вернулся к списку, однако спустя некоторое время снова поднял голову, услышав шаги.

Я предпочла не комментировать.

Ожидание ответа от человека, способного одним разговором изменить твои представления о собственной семье, действительно могло оказаться неприятнее любого экзамена.

Вечером, когда мы уже собирались расходиться, в гостиную заглянул один из старост Гриффиндора. Он нашёл Гарри возле доски объявлений и передал короткую записку от Макгонагалл.

Гарри развернул пергамент, прочитал и некоторое время задумчиво рассматривал написанное.

— Ну? — не выдержал Рон.

— Директор получил мою просьбу.

— И когда встреча?

— Пока не назначил. Макгонагалл пишет, что он обязательно примет меня, как только появится возможность.

Рон нахмурился.

— То есть опять ждать?

— Похоже.

Гарри выглядел разочарованным, хотя старательно этого не показывал. После нескольких вечеров подготовки он явно рассчитывал хотя бы узнать день встречи.

— А ещё что-нибудь написано? — спросила Падма.

Гарри снова посмотрел на записку.

— Да. Директор просит сохранить рождественское письмо и не проводить пока никаких магических исследований мантии.

Я подняла голову.

— Именно так и написано?

— Почти. «Профессор Дамблдор рекомендует воздержаться от самостоятельных магических воздействий на семейный артефакт до вашей беседы».

Рон присвистнул.

— Значит, он знает, о чём ты собираешься спрашивать.

— Я рассказал Макгонагалл о мантии, — напомнил Гарри. — Она наверняка передала ему.

— Разумно, — согласилась я. — И с рекомендацией директора я бы тоже не спорила. Мы ведь сами решили сначала изучить свойства обычных мантий.

Гарри сложил записку.

— Просто хотелось поговорить с ним раньше.

— Понимаю. Но теперь ты хотя бы знаешь, что директор получил просьбу и не собирается её игнорировать.

— Надеюсь.

Он убрал письмо в сумку, где уже лежали его записи о Певереллах.

— Тогда пока продолжу искать документы. Может, удастся узнать что-нибудь о семейном поверенном.

— Это хорошая мысль, — сказала Падма. — И не зависит от того, когда директор найдёт время.

Рон посмотрел на Гарри.

— Только обещай, что не будешь опять переписывать вопросы до полуночи.

— Не буду.

— И не станешь будить меня, чтобы спросить, как правильно пишется «происхождение»?

Гарри рассмеялся.

— Постараюсь.

— Вот теперь я спокоен.

Мы ещё немного обсудили семейные архивы и разошлись. Гарри с Роном отправились в башню Гриффиндора, а мы с Падмой остались закончить дела Ассоциации. Почему Дамблдор отложил встречу, оставалось неизвестным. Возможно, действительно был занят, а возможно, предпочитал сам решать, когда Гарри следует узнать очередную часть семейной истории. Это было вполне в его духе. Однако Гарри уже не собирался просто ждать объяснений: у него появились книги, родословная и конкретные вопросы, на которые директору рано или поздно придётся ответить.

* * *

Мы разошлись возле лестницы. Гарри и Рон отправились в башню Гриффиндора, Падма задержалась поговорить с одной из старшекурсниц, а я направилась к себе.

В комнате меня встретила хваталка. Она уже привыкла к новому месту и теперь сидела на подставке, которую принёс Невилл, раскрыв две чашечки в сторону окна. На моё появление растение отреагировало лишь ленивым поворотом ближайшего листа.

— Прогресс, — сообщила я ей.

Хваталка не ответила.

Я проверила землю в горшке, поставила чайник и открыла учебник Зелий. Снейп уже предупредил, что на следующем занятии мы займёмся составными токсинами, но сосредоточиться на подготовке мешали мысли о Дамблдоре.

Директор располагал Старшей палочкой, Философским камнем и Зеркалом из Коридора Эмбера. Теперь появилась вероятность, что он же хранил мантию Гарри. Подозрительно много необычных артефактов для одного человека. Причём я до сих пор не представляла, насколько хорошо Дамблдор понимал их истинную природу.

Впрочем, связь директора с мантией оставалась предположением, основанным главным образом на уклончивых ответах Снейпа. Гарри предстояло самому выяснить, кто хранил вещь его отца и почему вернул её только сейчас. После истории с Еиналеж я надеялась, что Дамблдор на этот раз не ограничится очередными туманными намёками.

Хваталка тихо щёлкнула чашечкой, поймав оставленную ей муху. За окном падал снег, в коридоре постепенно стихали голоса. Я сделала глоток чая и вернулась к составным токсинам. Семейные тайны Поттеров могли подождать, а профессор Снейп, к сожалению, ждать не любил.