Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

В тот же вечер старшие ведьмы решили посмотреть, что именно пришло с этой женщиной в их край. Если человек дважды за неделю суётся туда, куда ему сказано не соваться, полезно знать, что ведёт его вперёд — кровь, вода, долг или могила.

Гадали по-корнуольски, старым способом. На дубовый стол поставили три чёрные чаши. В первую налили воду, простоявшую ночь у северного окна и напитанную лунным светом; во вторую насыпали крупную морскую соль, влажную от ночного воздуха; в третью положили полоску чёрной шерсти. Рядом с чашами легли рябиновая ветка с тремя ягодами, туго скрученная серая нитка и тонкая серебряная булавка в виде рыбы.

Их было трое: Морвенна, Нерис и Мэйв. Морвенна смотрела в воду, Мэйв — на соль, Нерис — на шерсть. Очень скоро все трое увидели одно и то же: не кровь вела эту женщину, не вода и не могила. Её вела прежде всего сила службы, бумаги, приказа, а также чиновничья жадность — стремление наложить руку Министерства на всё, что ему не принадлежало.

Теперь оставалось узнать, куда заведёт её эта сила.

В воде обозначилось что-то тесное и закрытое. Соль легла не дорогой и не погребальной чертой, а замкнутым кругом, словно вокруг живого существа. На чёрной шерсти проступило что-то, похожее на башню, — белое, красивое, замкнутое со всех сторон.

Нерис первой сказала:

— Три года.

Морвенна ответила:

— Да. Запертое место. Но не тюрьма.

Мэйв долго молчала, потом ещё раз присмотрелась к соли:

— И не человеческий дом.

Они ещё долго сидели у стола, перебирая, что это может быть. Не Азкабан: там вода всегда черна, а холод входит прямо в кости. Не монастырский затвор и не больничная палата. Не брак, хотя Мэйв фыркнула, что для иных женщин и это та же клетка. Здесь было другое: тесный круг, чужая воля, долгий срок. Ошибиться в таком знаке было трудно. Кто-то уже положил на Амбридж глаз.

С той ночи ведьмы совсем перестали тратить на неё силы. Если она спрашивала — отвечали. Если лезла куда-то без спроса — смотрели, как далеко зайдёт.

Мэйв, младшая из них, спросила, не слишком ли это жёстко.

— Нет, дитя, — ответила Морвенна, ломая у очага шафранный хлеб, от которого шёл тёплый пряный запах масла и мёда. — Её уже взяли на примету. Пусть идёт своей дорогой. Когда придёт срок, её заберут так или иначе.

Нерис только кивнула. За окном на подоконнике сидел пикси, макал палец в блюдечко с молоком и слушал их разговор так внимательно, словно уже знал, чем всё это кончится.

* * *

Очень скоро Амбридж поняла: Корнуолл живёт по своим правилам, только правила эти неочевидны и укоренены так прочно и глубоко, что чужому взгляду непонятны и кажутся беспорядком. Настоящая власть здесь была связана не с бумагой и печатью, а с местом и с древними правами, которых Лондон когда-то предпочёл не касаться и так и не сумел толком описать.

Если удастся привести под министерскую руку такой край, как Корнуолл, это будет уже не мелкая служебная удача, а дело, которое Фадж заметит и оценит — решила она. Эта мысль ей понравилась.

С тех пор Амбридж и начала прикидывать, как именно можно было подчинить Корнуолл Министерству. Она перебирала один способ за другим. Можно было, конечно, просто ударить по старшим ведьмам, но это означало бы бороться с людьми, не трогая саму основу их власти. Нет, искать следовало корень: место, где в Корнуолле утверждались законы, подтверждались обязанности старших ведьм и право говорить от имени края. Если бы это место перешло в собственность Министерства, цель была бы достигнута.

Она просидела несколько дней в местном архиве, подняла старые пергаменты, сверила подписи, даты, клятвы и в конце концов нашла записи про холм над тремя бухтами — старое священное место, где из поколения в поколение подтверждали корнуольские законы, права домов, обязанности старших ведьм и то, кому дозволено говорить от имени края.

В министерских бумагах холм не упоминался — видимо, в Лондоне о нем не знали.

Все было ясно. Стоило объявить холм объектом прямого министерского надзора, наложить на него печать и приостановить подтверждение местных прав до решения Лондона — и весь местный порядок оставался без опоры. Тогда Корнуолл можно было положить к ногам министерства целиком и преподнести Фаджу уже не просто усердную службу, а настоящую победу.

Она спросила у местных ведьм, есть ли на этом холме спригганы, пикси, русалки или какие-нибудь иные магические твари. Те ответили, что никаких тварей там нет и быть не может.

И вот ранним утром Амбридж поднялась на холм, взяв с собой министерский лист с готовым распоряжением, личную печать и повязав на голову розовую ленту. Склон был невысок, но с каждым шагом воздух менялся: становился прохладнее, тише, чище, с едва уловимым запахом вереска и камня. В вереске то и дело мелькало что-то серебряное — и сразу пропадало.

На вершине холма стоял старый камень, вросший в землю так глубоко, будто лежал здесь с начала времён. С одной стороны он был гладкий, словно к нему прикасалось слишком много ладоней, с другой — шероховатый и тёмный. Вокруг него чувствовалась такая древняя магия, что Амбридж сразу поняла: он стоит тут не одну тысячу лет.

Похоже, это было именно то, что ей нужно. Она развернула лист, приложила его к камню, подняла палочку, чтобы закрепить печать, и сказала вслух сухим министерским голосом:

— По решению Министерства магии Соединённого Королевства данное место временно берётся под прямой надзор до установления законной цепи полномочий и пересмотра всех местных прав, ранее утвержденных здесь без должного основания.

Тотчас стало слишком тихо — так тихо, что Амбридж услышала, как бумага у неё в руках шуршит от ветра.

Потом воздух дрогнул, и прямо из него вышел некто высокий, стройный, светловолосый, с лицом слишком прекрасным для человека и слишком равнодушным для ангела.

Сид!

Он посмотрел на печать, на бумагу, потом на Амбридж и улыбнулся — едва заметно, как улыбаются те, кому давно уже не приходится повышать голос.

— Какая усердная женщина, — сказал он. — Вы успели надоесть пикси в доме, спригганам у камней и ведьмам на дороге. Теперь дошли и до нас.

Амбридж вскинула подбородок.

— Я действую по праву министерства.

Сид поглядел на неё с тихим любопытством, словно она сказала что-то занятное, но очень глупое.

— Нет, — ответил он мягко. — Право вы только что попытались украсть.

Он шагнул ближе. По склону уже бежали Морвенна и Мэйв; юбки цеплялись за вереск, камни катились у них из-под ног. Сид слегка повернул голову и кивнул им, будто успокаивал детей.

— Не бойтесь. Убивать ее я не стану. А на вас я и вовсе не в обиде.

Потом он снова посмотрел на Амбридж.

— Вы так старались загнать наш вольный край в министерскую клетку, — сказал он почти ласково. — Что ж. Посидите теперь сами в клетке три года. Это вам будет полезно. Шум в голове утихнет, спесь осядет, и зверек начнет понимать, как мала его шкурка. А там посмотрим.

И тут ей показалось, что мир раздался в стороны. Трава поднялась стеной, каждый стебель стал, как небольшое дерево. Камень вырос и стал, как башня. А ее голос сорвался в тонкий, жалкий писк.

На ладони у сида сидел маленький золотистый хомяк — круглый, тёплый, с чёрными бусинами глаз и сердцем, которое билось так часто, словно хотело выскочить из крошечной груди. Хомяк яростно запищал, рванулся вперёд, вцепился крошечными лапками в палец сида и укусил.

Сид тихо рассмеялся.

— Да, — сказал он. — Вот ты и показал свой настоящий нрав, сердитый зверёк.

Из тумана выступила белая клетка, лёгкая и прекрасная, словно сплетённая из инея и тонких веток ивы. Внутри лежал сухой мох, стояла крошечная чашечка с зерном и висело маленькое колесо. Сид посадил туда хомяка, ещё раз рассмеялся и исчез. На вершине холма остались только камень, восковая крошка от рассыпавшейся печати и розовая лента.

— Подумать только, — сказала Морвенна. — Теперь она и сидов допекла. Еще и укусить ухитрилась!

— Он ведь отпустит её? — спросила сердобольная Мэйв.

— Обещал, значит, отпустит, — спокойно ответила Морвенна.

И ведьмы повернулись и зашагали домой.