Любовь - сложная штука (гет)

На следующий вечер в дневнике появилась новая строчка.

«Ты собираешься прийти?»

Гермиона прочитала вопрос дважды, хотя ничего сложного в нём не было. За окном темнело, ветер швырял в стекло мокрый снег, а в гостиной за стеной Рон громко доказывал Гарри, что две победы подряд уже дают «Пушкам Педдл» право называться главными претендентами на кубок.

Она обмакнула перо в чернила.

«Это приглашение?»

Ответ появился почти сразу.

«Это попытка выяснить, следует ли сегодня проверять чай на отложенные чары».

«Я не стала бы портить чай».

«Поразительное великодушие».

Гермиона улыбнулась.

«После девяти».

«Камин будет открыт».

К концу ноября дневник перестал быть местом, где каждое слово требовало мужества.

Когда-то Люциус открывал его в надежде увидеть хотя бы одну строчку. Теперь страницы постепенно заполнялись короткими разговорами, вопросами и предупреждениями, не нуждавшимися в объяснениях.

«Сегодня не смогу. Макгонагалл решила, что выпускникам не нужен сон».

«Редкий случай, когда я с ней согласен».

«Предатель».

Или:

«Ты ужинала?»

«Да».

«Что именно?»

«Это допрос?»

«Это ответ человека, который снова заменил ужин книгой».

Порой они спорили на страницах дневника до полуночи, а утром в Большом зале держались как профессор и ученица, которым никогда не приходилось выяснять, можно ли считать засахаренный имбирь полноценной едой.

Не каждый разговор заканчивался встречей.

Люциус по-прежнему оставался человеком, которого Волдеморт считал своим. У этой роли не существовало расписания. Иногда Тёмная метка звала его за ужином, иногда — глубокой ночью, когда в замке уже гасли последние окна.

Если оставалось время, в дневнике появлялось предупреждение.

«Сегодня не увидимся. Меня вызвали».

Гермиона никогда не спрашивала, кто. В этом не было необходимости.

«Надолго?»

«Не знаю».

Она смотрела на короткий ответ и представляла, как Люциус застёгивает манжету поверх Метки, проверяет палочку и собирается войти в комнату, где одна неверная пауза могла стоить ему жизни.

«Напиши, когда вернёшься».

«Напишу».

В тот вечер за преподавательским столом пустовали два кресла.

Отсутствовали и Люциус, и Снейп.

Подобное уже случалось, однако по отсутствию обоих невозможно было понять, вызвал ли их Волдеморт или Дамблдор поручил им совершенно другую работу.

Большинство учеников ничего особенного не замечало. Преподаватели время от времени покидали школу по делам, и никто не требовал объяснений.

Драко смотрел только в тарелку.

Гермиона тоже ела, отвечала друзьям и даже вступила в спор с Роном о защите от подчиняющих чар. Она не могла всякий раз останавливаться вместе с закрывшейся за Люциусом дверью. У неё оставались уроки, обязанности старосты, Гарри, Рон и война, которая не позволяла никому принадлежать только собственному страху.

После патрулирования Гермиона вернулась в комнату, переоделась и открыла дневник.

Страница оставалась пустой.

Она попыталась читать. Через двадцать минут проверила снова. Потом закончила эссе, собрала разбросанные конспекты и посмотрела ещё раз.

Ничего.

За стеной давно стихли голоса. Часы приближались к двум, свеча оплыла почти до середины, но Гермиона всё ещё сидела за столом, удерживая раскрытую книгу перед собой и не понимая ни единой строчки.

Она в очередной раз отложила её и потянулась к дневнику.

На странице появились два слова.

«Я вернулся».

Гермиона сразу взяла перо.

«Ты цел?»

Ответ задержался.

«Да».

«Это правда или тот ответ, которым ты обычно пытаешься её заменить?»

На этот раз Люциус думал ещё дольше.

«Сегодня правда».

Напряжение, весь вечер лежавшее под рёбрами, наконец ослабло.

«Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Гермиона».

Только после этого она закрыла дневник и задула свечу.

Подобные вечера случались достаточно часто, чтобы перестать быть неожиданностью, и слишком редко, чтобы к ним можно было привыкнуть. Иногда Люциус возвращался через два часа. Иногда его кресло пустовало и за завтраком, а на занятии он появлялся с серым от усталости лицом и проводил урок без единой ошибки, словно ночь ничего у него не отняла.

Снейп мог вернуться вместе с ним. Мог появиться значительно позже. Порой один из них выглядел так, будто провёл ночь за мирной проверкой сочинений, а второй едва скрывал истощение. Гермиона быстро поняла, что внешность обоих говорила о произошедшем не больше, чем они сами хотели позволить.

Она не расспрашивала Люциуса после каждого возвращения.

Он выполнял обещание и сообщал, что вернулся.

Пока это приходилось считать достаточным.

В более спокойные вечера камин вспыхивал зелёным.

Она приходила с учебниками и пергаментами, Люциус сдвигал стопку ученических работ, освобождая для неё место, и ставил на стол чайник. Иногда они разговаривали до полуночи. Иногда каждый занимался своим делом.

Гермиона узнала, что Люциус пьёт чай без сахара, но может положить слишком много мёда, если устал; что при чтении раздражённо проводит большим пальцем по краю страницы, если автор начинает повторяться; что работы первокурсников проверяет почти снисходительно, а к контрольным выпускников относится так, словно от каждой небрежной формулировки действительно может зависеть чья-то жизнь.

Люциус выяснил, что Гермиона начинает ходить по комнате, если не может решить задачу; оставляет на полях книг возмущённые замечания, будто собирается однажды отправить их авторам; постоянно теряет закладки и заменяет их обрывками конспектов, лентами из волос и сложенными салфетками.

Однажды она заняла его кресло у камина и уже через несколько минут перестала замечать, как Люциус смотрит на неё поверх ученических работ.

Гермиона сидела, поджав под себя ноги. Волосы были собраны небрежно и постепенно выбивались из узла, на коленях лежала тяжёлая книга в потёртом тёмно-синем переплёте.

Люциус нашёл её на верхней полке и сообщил, что автор обладал двумя несомненными достоинствами: умер достаточно давно и больше не мог выпустить продолжение.

Гермиона дочитала страницу и нахмурилась.

— Здесь написано, что при одновременной атаке режущим и оглушающим заклинаниями следует ставить сплошной щит и удерживать его до прекращения воздействия.

— Я умею читать, — отозвался Люциус, не поднимая головы.

— На прошлом занятии ты сказал, что сплошной щит в такой ситуации почти всегда становится ошибкой.

— Так и есть.

— Значит, учебник ошибается?

— Значит, автор никогда не стоял перед человеком, который действительно хотел его убить.

Гермиона перелистнула несколько страниц и нашла сведения об авторе.

— Он участвовал в трёх дуэлях.

— Все три были официальными. С секундантами, наблюдателями и заранее согласованным перечнем допустимых заклинаний. Его противники почтительно ждали, пока он закончит движение палочкой.

— Даже неправильная теория должна на чём-то основываться.

— На желании написать книгу.

— Ты невозможен.

— Однако до сих пор жив. В отличие от Горация Белби.

Гермиона снова посмотрела на страницу.

— Он умер в восемьдесят шесть лет.

— От скуки. Я знаком с его трудами.

Она попыталась сохранить серьёзное лицо, но всё-таки рассмеялась. Люциус поставил отметку на полях очередной работы и только тогда поднял глаза.

— Сплошной щит остановит оба заклинания, — объяснил он уже без насмешки. — Но закроет обзор и вынудит удерживать защиту дольше необходимого. Если противник использует паузу для третьей атаки, ты увидишь её слишком поздно. Разделённый щит сложнее, зато оставляет возможность ответить.

— Выпускник, который едва справляется с обычным «Протего», не удержит разделённый щит.

— Поэтому нужно научиться до выпуска.

— А если не научится?

— Тогда хотя бы будет знать, что существует способ защиты лучше того, которым он пока владеет.

Гермиона придержала страницу пальцем и посмотрела на него.

— Ты иногда объясняешь так, словно любой семнадцатилетний ученик обязан обладать твоим опытом.

— Я объясняю так, чтобы ему не пришлось приобретать этот опыт тем же способом.

Ответ прозвучал спокойно, но перо замерло над работой.

— Когда ты научился разделять защиту? — спросила Гермиона.

Люциус несколько секунд молчал.

— Зимой семьдесят девятого.

— Во время первой войны?

— Да.

— Кто тебя учил?

— Никто. Первый щит не выдержал.

Перо снова коснулось пергамента. Люциус перечеркнул половину ответа ученика и написал на полях объяснение — короче того, которое только что дал Гермионе, но значительно подробнее, чем писал обычно.

Она не спросила, что произошло после разрушения первого щита.

Раньше молчание показалось бы ей очередной закрытой дверью. Теперь Гермиона понимала: Люциус не прекращал разговор. Просто некоторые воспоминания требовали больше времени, чем другие.

— Тогда в учебнике следует оставить основной способ, — сказала она, возвращаясь к спору, — а рядом разобрать исключения. Иначе половина класса запомнит только то, что сплошной щит плох, и в следующий раз вообще не поставит никакого.

— Ты предлагаешь мне переписать программу?

— Я предлагаю признать, что ученики не умеют читать твои мысли.

— Некоторые слишком стараются.

Его взгляд скользнул по ней медленно и совершенно недвусмысленно.

Гермиона почувствовала тепло в щеках, но глаз не отвела.

— Возможно, преподавателю следует яснее формулировать задания.

— Возможно, отдельным ученицам следует сосредоточиться на учебнике.

— Я сосредоточена.

— Ты уже две минуты не переворачиваешь страницу.

— Я размышляю.

— Вижу.

Люциус вернулся к контрольным, но уголок его губ едва заметно приподнялся.

Прошлое не укладывалось в один разговор. Его подробности всплывали между другими темами — в случайных воспоминаниях, которые Люциус прежде не считал важными.

Как-то Гермиона узнала, что шестилетний Драко однажды заперся в павлиньем вольере, потому что отец запретил ему поселить белого павлина в спальне.

— Как он запер дверь изнутри? — спросила она, улыбаясь.

— Случайной магией. Замок исчез.

— И долго он там просидел?

— Почти час. Отказывался выходить без птицы.

— Ты уступил?

— Разумеется, нет.

— Значит, вытащил его силой?

— Я не мог открыть вольер, не разрушив половину ограды. Пришлось войти через крышу.

Гермиона спрятала улыбку за книгой.

— Ты полез в павлиний вольер через крышу?

— Пришлось.

— И даже в павлиньем вольере ты выглядел так же безупречно?

— Когда я выбрался, на мантии были перья, а в волосах — солома.

— Жаль, что я этого не видела.

Люциус с достоинством промолчал.

— И чем всё закончилось?

— Нарцисса пришла через десять минут и объяснила Драко, что павлин не сможет спать в его комнате, потому что по ночам охраняет сад. Как только он согласился выйти, замок вернулся на место.

— Он поверил?

— Нет. Но согласился проверить.

— Долго проверял?

— Семь ночей. На восьмую забыл.

Гермиона рассмеялась так громко, что едва не уронила книгу.

Люциус, в свою очередь, узнал, что на третьем курсе Гермиона умудрялась бывать на трёх уроках одновременно.

— На трёх?

— Иногда.

— Любопытно… — протянул он.

— У меня был маховик времени.

Люциус медленно отложил перо.

— И ты целый год возвращалась в прошлое, потому что не хотела отказаться от пары предметов?

— Если говорить таким тоном, это звучит глупо.

— А каким тоном следует говорить о тринадцатилетней девочке, которой выдали маховик времени ради дополнительных занятий?

— Я всё делала по правилам.

Люциус покачал головой.

— Значит, прыгать во времени тебе не впервой.

— По собственному желанию — только на третьем курсе.

Иногда Люциус называл дату, и Гермиона с удивлением понимала: пока он учился жить после первой войны и растил Драко, она сама росла в мире маглов, ничего не зная ни о Хогвартсе, ни о человеке, который всё это время её помнил.

Раньше эта разница вставала между ними всякий раз, когда разговор касался прошлого.

То время никуда не исчезло. Но рядом появились новые вечера, общие шутки и книга, которую Гермиона уже перестала уносить с собой, потому что знала: завтра или послезавтра всё равно вернётся.

* * *

В последнее воскресенье ноября гриффиндорская гостиная была переполнена.

Снег шёл с самого утра. За высокими окнами башни белая пелена скрыла Запретный лес и дальний берег озера, на подоконниках выросли ледяные узоры, а от мокрых мантий возле камина поднимался пар. Младшекурсники играли во взрывающиеся карты, старшекурсники пытались заниматься и каждые несколько минут отвлекались на спор у шахматного столика.

Гермиона сидела в углу с раскрытым учебником, но уже давно не читала.

Гарри и Джинни устроились возле камина. Свободных кресел не осталось, поэтому Гарри сидел прямо на ковре, прислонившись спиной к дивану, а Джинни устроилась над ним, забравшись с ногами на подушки.

Между ними стояла кружка горячего шоколада.

Джинни что-то рассказывала, размахивая руками, а Гарри слушал с тихой улыбкой, забыв о шахматной партии, которую Рон уже в третий раз требовал продолжить.

— Ты вообще меня слышишь? — возмутился Рон.

— Слышу.

— Тогда ходи.

Гарри посмотрел на доску.

— Ты уже съел моего коня.

— Пять минут назад.

— Значит, я обдумывал поражение.

Джинни фыркнула и потянулась к горячему шоколаду. Гарри подал ей кружку, даже не обернувшись, словно заранее знал, чего она хочет.

Она сделала глоток, вернула кружку и продолжила рассказывать о том, как Демельза едва не сбила с метлы собственного загонщика.

Одеяло, лежавшее на коленях Джинни, начало сползать. Гарри поймал край, поправил его поверх её ног и снова посмотрел на шахматную доску.

Джинни едва заметно коснулась пальцами его волос.

На одно короткое мгновение гостиная изменилась.

Вместо Гарри Гермиона увидела Джеймса — растрёпанного после квиддича, слишком уверенного, громкого, способного превратить любой взгляд Лили в событие для половины факультета. А Джинни, вскинувшая подбородок и горячо доказывавшая, что падение произошло исключительно по вине ветра, вдруг напомнила Лили так сильно, что у Гермионы защемило сердце.

Но сходство исчезло прежде, чем успело стать подменой.

Джеймс занимал собой всё пространство вокруг и никогда не сомневался, что внимание окружающих принадлежит ему.

Гарри держался иначе.

Даже теперь, когда Джинни открыто выбирала его, он иногда смотрел на неё с осторожным неверием. Не пытался привлечь внимание всей гостиной и не ждал восхищения окружающих. Ему было достаточно, что Джинни сидит рядом и привычно тянется к его кружке.

Джинни тоже не была Лили. В ней жило то же упрямое тепло, та же готовность защищать любимых, но проявлялось всё это иначе: она смеялась громче, сердилась быстрее, а к Гарри тянулась с открытой, почти дерзкой нежностью, принадлежавшей только ей.

Джинни неожиданно наклонилась к Гарри.

Поцелуй получился коротким, почти мимолётным. Гарри мгновенно покраснел, хотя никто в гостиной не обратил на них особенного внимания.

Джеймс наверняка поклонился бы зрителям.

Гарри торопливо сделал ход первой попавшейся фигурой и немедленно лишился ладьи.

— Наконец-то, — сказал Рон. — Я уже решил, что придётся доигрывать после Рождества.

Гермиона опустила глаза к учебнику, улыбаясь.

Она не знала, стало ли бы Лили легче от того, что её сын умеет быть счастливым хотя бы такими короткими вечерами.

Хотелось верить, что да.

* * *

Позднее в тот же день Джинни снова застала Гермиону за занятием, которое та явно намеревалась скрыть.

Дверь в отдельную комнату старосты открылась без стука. Гермиона дёрнулась, и клубок тёмно-зелёной шерсти скатился с её колен.

Джинни остановила его носком ботинка.

— Ты вяжешь?

— Нет.

Джинни посмотрела на две спицы в руках Гермионы, затем на длинную полосу шерсти, уже закрывавшую половину её колен.

— Понятно. А это, видимо, особенно сложная разновидность конспекта.

Гермиона торопливо свернула вязание.

— Ты могла постучать.

— Могла. Но тогда никогда не узнала бы, что ты тайно превратилась в мою маму.

— Я не превратилась в миссис Уизли.

— Мама тоже всё отрицает, когда начинает вязать кому-нибудь свитер в августе.

Джинни подняла клубок и рассмотрела цвет. Шерсть была густой, мягкой и настолько тёмно-зелёной, что при слабом свете казалась почти чёрной. По краям шарфа проходила узкая серебряная полоса.

— Для кого?

— Неважно.

— Гермиона, ты вяжешь мужской шарф в цветах Слизерина и пытаешься спрятать его от единственного человека, который уже знает о профессоре Малфое. Боюсь, круг подозреваемых слишком широк.

Гермиона выхватила у неё клубок.

— Это подарок на Рождество.

— Я догадалась.

— И он не в цветах Слизерина. Это просто тёмно-зелёный.

— С серебряным краем.

— Серый выглядел бы скучно.

— Да-да. А ярко-розовый галстук, видимо, был образцом сдержанности.

— Он сам напросился.

Гермиона попыталась вернуть петли на спицу. После неожиданного появления Джинни одна успела соскользнуть и теперь медленно распускалась по краю.

— Дай сюда, — сказала Джинни.

— Я сама.

— Вижу. Ещё минута — и рождественский подарок снова станет клубком.

Она села рядом, забрала вязание и ловко подхватила потерянную петлю.

— Откуда ты умеешь?

— В нашей семье это вопрос выживания. Если не научишься исправлять петли, мама заставит распускать весь рукав.

— Я трижды начинала заново.

— Потому что слишком туго затягиваешь. Шарф должен гнуться, Гермиона. Это не защитное плетение.

— Я знаю.

— Тогда перестань смотреть на каждую петлю так, словно она собирается предать Орден.

Гермиона рассмеялась и забрала спицы обратно.

Джинни устроилась удобнее, вытянула ноги и некоторое время наблюдала за её работой.

— По-моему, Полумне нравится Рон, — сообщила она вдруг.

Петля снова едва не соскользнула.

— С чего ты взяла?

— Вчера она сорок минут слушала, как он объясняет, почему у «Пушек Педдл» всё ещё есть шанс выиграть кубок.

— Возможно, ей интересен квиддич.

— В конце разговора она спросила, почему вратарь не может просто унести кольца домой, чтобы соперник не забросил квоффл.

Гермиона задумалась.

— Возможно, ей интересен Рон.

— Вот именно. Сегодня за завтраком она отдала ему булочку с корицей.

— Это серьёзно.

— Я тоже так считаю. А Рон спросил, не заболела ли она.

Гермиона прикрыла глаза.

— Конечно.

— Потом Полумна сказала, что у него особенно красивые волосы, когда он сердится. Рон решил, что она над ним издевается, и ещё десять минут доказывал, что они обыкновенные.

— Если Полумна однажды признается ему прямо, он решит, что речь идёт о ком-то другом.

— Она может сесть ему на колени, и Рон спросит, не занято ли рядом.

Гермиона не выдержала и рассмеялась. Спицы тихо застучали друг о друга, зелёная шерсть легла на колени новой ровной полосой.

— А Гарри потрясающий, — сказала Джинни после небольшой паузы.

Слова прозвучали совсем иначе. Без насмешки, почти застенчиво — редкая интонация для Джинни, которая обычно предпочитала шутку любому признанию.

Гермиона не подняла головы, давая ей возможность продолжить.

— Вчера после тренировки все ушли, а я осталась, потому что трижды подряд не попала в центральное кольцо, — рассказала Джинни. — Гарри поймал снитч ещё за двадцать минут до конца и мог спокойно вернуться в замок. Но остался со мной. Летал за квоффлом, подавал его снова и снова и делал вид, что снег совсем не мешает ему видеть.

— Получалось убедительно?

— Он дважды врезался в нижнее кольцо.

Гермиона улыбнулась.

— Потом я сказала, что хватит, а он ответил, что мы закончим только тогда, когда я сама буду довольна. В итоге я попала десять раз подряд. Он нёс обратно обе метлы и всю дорогу рассказывал, что первые три броска вообще не считаются, потому что ветер был неправильный.

— Очень похоже на Гарри.

— Иногда он смотрит на меня так, будто до сих пор не верит, что я действительно выбрала его, — продолжила Джинни тише. — Не знаменитого Гарри Поттера. Не мальчика, который должен победить Волдеморта. Просто его.

Гермиона отложила вязание.

— Возможно, он пока и правда не верит.

— Я знаю. Но мне хочется, чтобы поверил.

— Поверит. Гарри медленно привыкает к хорошему.

Джинни посмотрела на неё.

Перед глазами Гермионы снова возник Джеймс — не шумный мальчишка, запускавший заклинания в коридорах, а тот, каким он бывал, когда никто не смотрел. Серьёзный, верный друзьям до безрассудства и совершенно беспомощный перед страхом потерять любимых.

— Гарри во многом похож на отца, — произнесла Гермиона. — Они одинаково улыбаются, когда пытаются скрыть, что довольны собой. Оба лезут вперёд, если опасность грозит кому-то другому, и совершенно не умеют беречь себя. Но Джеймс был гораздо увереннее. Он входил в комнату так, словно заранее знал: ему здесь рады. Гарри сначала проверяет, не помешает ли своим присутствием.

Джинни задумалась.

Гермиона посмотрела на неё внимательнее.

— А ты иногда напоминаешь мне Лили. Хотя раньше мне казалось, что это невозможно. В тебе такой же огонь, как в ней. Ты так же вскидываешь подбородок, когда споришь, и готова встать между опасностью и любимым человеком, даже если никто тебя об этом не просил.

Джинни немедленно опустила подбородок.

— Я сейчас не спорю.

— Именно поэтому сходство стало менее заметным.

— Но я не Лили.

— Нет. И Гарри не Джеймс. Вы не повторяете их жизнь, Джинни. Просто иногда в вас появляется что-то знакомое.

— Надеюсь, не всё будет иначе.

В её голосе прозвучала тихая серьёзность.

Джеймс и Лили любили друг друга. Этого оказалось недостаточно, чтобы получить долгую жизнь.

Гермиона накрыла ладонью её руку.

— Я знаю, что Гарри потрясающий, — сказала она. — И ещё знаю: он всегда будет на твоей стороне. Не станет бездумно соглашаться со всем, что ты делаешь. Если ты окажешься неправа, он обязательно скажет. Возможно, несколько раз и очень раздражающе. Но он не отвернётся только потому, что с тобой трудно.

Джинни улыбнулась.

— Временами со мной действительно трудно.

— Временами?

— Не порть момент.

Гермиона снова взяла спицы.

— Ты говоришь о нём так уверенно, — заметила Джинни.

— Я знаю Гарри.

— А профессор Малфой получит шарф, в котором невозможно повернуть шею, если ты продолжишь так затягивать петли.

Гермиона посмотрела на вязание и немного ослабила нить.

— Лучше?

— Значительно.

— К Рождеству я закончу.

— Тогда не делай кисточки.

— Я не собиралась.

— Хорошо. Даже любовь Люциуса Малфоя может не пережить кисточки.

Гермиона бросила в неё клубком.

Джинни увернулась, смеясь.

* * *

Через два дня Гарри снова получил записку от Дамблдора.

Маленький серебряный феникс появился посреди ужина, сделал круг над гриффиндорским столом и опустил сложенный пергамент возле его тарелки.

Рон немедленно перестал жевать.

— Что там?

Гарри развернул записку.

— Директор просит зайти после ужина.

Гермиона посмотрела на преподавательский стол.

Дамблдор разговаривал с Макгонагалл. Люциус сидел на своём обычном месте, но к еде почти не прикасался. Снейп листал свежий выпуск «Ежедневного пророка».

Люциус поднял глаза.

Их с Гермионой взгляды встретились всего на мгновение. Гермиона ощутила привычное тепло.

После ужина Гарри поднялся из-за стола.

Джинни коснулась его запястья.

— Хочешь, я подожду у кабинета?

— Не знаю, сколько это займёт.

— Тогда буду в гостиной.

Она не спросила, зачем его вызывает Дамблдор, и не попыталась пойти следом. Только сжала его руку и отпустила.

Гарри поднялся на седьмой этаж один.

В кабинете директора пахло лимонными леденцами, старым пергаментом и чем-то терпким, травяным. На тонких столиках вращались серебряные приборы, портреты прежних директоров дремали в рамах, а Фоукс сидел на золотом насесте, спрятав голову под крыло.

Дамблдор указал на кресло.

— Спасибо, что пришёл.

— Это о кольце?

— Да.

Гарри сел.

Директор некоторое время молчал, глядя в огонь.

— Крестраж уничтожен, — произнёс он наконец. — Мы убедились, что заключённая в камне часть души исчезла полностью.

Гарри почувствовал, как напряжение в плечах немного ослабло.

— А Волдеморт? Он не поймёт, что кольцо уничтожено?

— Мы сделали всё возможное, чтобы не понял, — ответил Дамблдор. — На месте настоящего кольца оставили точную копию. Люциус и Северус вернули её в тайник, восстановили каждый защитный слой и замкнули плетение на подмене.

Гарри нахмурился.

— И защита не заметила разницы?

— Пока нет. За прошедшие дни чары несколько раз обновились и продолжили защищать копию так, словно в доме по-прежнему находится настоящий крестраж. Это обнадёживает, но нескольких дней недостаточно, чтобы считать обман удавшимся.

— Волдеморт ничего не почувствовал?

— Пока все его действия говорят именно об этом. Однако если он решит лично проверить кольцо, одной ошибки в плетении окажется достаточно, чтобы разоблачить подмену.

Гарри посмотрел на пустое место в чаше.

Люциус и Снейп едва не погибли не ради очередной догадки. Они уничтожили четвёртый из известных крестражей и сумели оставить Волдеморта в неведении. По крайней мере, пока.

— Значит, осталось два.

— Диадема Кандиды Когтевран и Нагайна.

— Тогда мы можем начать искать диадему?

— Именно поэтому я тебя позвал. Я полагаю, Том спрятал её в Хогвартсе. Но прежде ты должен понять: найти её и уничтожить — не одно и то же.

Дамблдор поднялся, подошёл к столу у окна и взял тонкий лист пергамента. На нём была изображена узкая серебряная диадема с тёмным овальным камнем в центре. По ободку проходила едва различимая надпись.

Он протянул рисунок Гарри.

— Достоверных изображений сохранилось немного. Это копия старого наброска, сделанного ещё до исчезновения диадемы. Надпись на ободе гласит: «Ума палата дороже злата».

Гарри внимательно рассмотрел рисунок.

Что-то в очертаниях диадемы показалось знакомым. На мгновение в памяти мелькнул потускневший металл, покрытый пылью, но образ исчез прежде, чем Гарри успел понять, откуда взялся.

Он перевернул пергамент, словно на другой стороне мог обнаружиться ответ, затем снова посмотрел на рисунок.

— Кажется, я где-то видел нечто похожее.

Дамблдор не изменился в лице, но в его глазах появился живой интерес.

— Где?

— Не знаю. Я почти вспомнил, но мысль ускользнула.

— Не пытайся поймать её силой. Иногда память возвращает нужное именно тогда, когда перестаёшь от неё требовать.

Гарри ещё несколько секунд всматривался в рисунок, но знакомое ощущение больше не появилось.

— Что нам делать?

— Для начала выяснить, что именно вы ищете. Соберите все сохранившиеся описания диадемы, изучите её историю, поговорите с теми, кто может знать о реликвиях Когтеврана. Постарайтесь понять, где Том мог её спрятать и почему выбрал именно это место.

— Я могу рассказать Рону и Гермионе?

— Да. Вы трое уже знаете достаточно, чтобы молчание между вами стало скорее помехой, чем защитой. Но пока не посвящайте никого другого в природу поисков.

Гарри убрал рисунок во внутренний карман мантии.

— Мы начнём сегодня.

— Я предполагал именно это. Однако вы должны действовать осторожно. Не поднимать шума, не применять заклинаний, способных потревожить спрятанный предмет, и не пытаться забрать диадему самостоятельно.

— Даже если мы её найдём?

— Особенно если найдёте. Не прикасайтесь к ней, не накладывайте никаких чар и не позволяйте ей понять, что её обнаружили. Запомните место и сразу сообщите мне.

— Но почему нельзя уничтожить её сразу?

Дамблдор вернулся в кресло.

— Потому что кольцо исчезло совсем недавно. Защите дома Мраксов необходимо время, чтобы окончательно принять копию и вплести её в собственную магию. Если сейчас погибнет ещё одна часть души Волдеморта, он может заметить и проверить тайники, которые прежде считал неприкосновенными.

— И найти подмену.

— Именно. Поэтому нам придётся ждать, даже если диадема окажется у нас перед глазами. Несколько недель. Возможно, дольше.

Гарри недовольно сжал губы.

— Значит, мы будем знать, где находится крестраж, и ничего не сделаем?

— Мы будем готовиться. Найдём способ безопасно уничтожить диадему, убедимся, что обманка в доме Мраксов держится так же надёжно, как настоящее кольцо, и продумаем, как добраться до Нагайны. Волдеморт не должен получать предупреждение после каждого нашего шага. Когда он поймёт, что лишился последних частей души, у него уже не должно остаться времени скрыться, изменить защиту или перенести змею в место, куда мы не сумеем добраться.

Гарри медленно кивнул.

— Вы хотите сначала загнать его в угол.

— Да. Найти диадему, подготовить уничтожение обоих оставшихся крестражей и заставить Волдеморта до последнего верить, что самые важные его тайны по-прежнему надёжно защищены.

— А если подмена не выдержит?

Дамблдор посмотрел на него поверх очков.

— Тогда мы постараемся узнать об этом раньше Волдеморта. Именно поэтому сейчас нам необходима не только решимость, Гарри, но и терпение.

У двери Гарри остановился и коснулся спрятанного в мантии рисунка.

Знакомое ощущение снова шевельнулось где-то на краю памяти, но не успело превратиться в мысль.

Он обязательно вспомнит.

Только не сегодня.

Гарри вышел из кабинета.

Джинни ждала его в гостиной.

Она сидела на подлокотнике кресла и разговаривала с Лавандой, но, увидев Гарри, сразу поднялась и пошла ему навстречу.

Джинни обняла его, положив подбородок ему на плечо.

— Тебе нужно к Рону и Гермионе? — спросила она едва слышно, почти у самого его уха.

— Да, — так же тихо ответил Гарри.

Её руки на мгновение крепче сомкнулись у него за спиной. Джинни не стала притворяться, будто ей совсем не больно снова оставаться в стороне, но и расспрашивать его не начала.

— Гермиона у себя, — прошептала она. — Рон пошёл на кухню. Сказал, что после такого ужина человеку требуется настоящий пирог.

Она уже собиралась отстраниться, но Гарри удержал её ещё на несколько секунд.

— Я расскажу тебе, как только смогу.

— Я знаю.

Джинни поцеловала его в щёку, высвободилась из объятий и вернулась к Лаванде.

Через двадцать минут Гарри, Рон и Гермиона сидели в комнате старосты.

Рон явился последним, с большим куском пирога с патокой, завёрнутым в салфетку. Он положил его на блюдце и только после этого заметил выражение лица Гарри.

— Что случилось?

Гарри наложил Заглушающие чары и достал рисунок.

— Кольцо уничтожено. Они заменили его дублером, представляете? Защиту закрепили на нем. Она пока держится, но им нужно время что бы убедиться, что все хорошо. Это если вкратце. И Дамблдор разрешил искать диадему.

Гермиона подалась вперёд.

— Прямо разрешил?

Гарри развернул рисунок и положил его на стол между ними.

— Да. Дамблдор считает, что диадема находится в Хогвартсе.

Рон застыл, не успев откусить пирог.

— Здесь? Всё это время?

— Похоже на то. Волдеморт считал Хогвартс своим настоящим домом. Такое место могло показаться ему достойным тайником.

Гермиона придвинула к себе рисунок. Несколько секунд внимательно рассматривала узкий серебряный обод, тёмный камень и выгравированные слова.

— Ума палата дороже злата, — прочитала она. — Это точно надпись на диадеме?

— Да. Рисунок старый, но Дамблдор считает его достоверным.

Гарри снова посмотрел на изображение. Знакомое ощущение вернулось — слабое, неуловимое. Ему почудился потускневший металл под слоем пыли, но стоило попытаться рассмотреть воспоминание, как оно исчезло.

— Мне кажется, я видел что-то похожее.

Рон медленно опустил пирог.

— Видел крестраж?

— Не знаю. Может быть, просто старое украшение. Я даже не могу вспомнить, где это было.

Гермиона уже вытаскивала чистый пергамент.

— Что именно показалось знакомым?

— Не знаю. Форма. Металл. На секунду я вспомнил пыль, но больше ничего.

— Значит, пока у нас есть только ощущение, что ты мог видеть похожий предмет, — сказала Гермиона. — Этого недостаточно, чтобы искать конкретное место, но и отбрасывать воспоминание нельзя.

Она записала несколько слов и провела под ними черту.

— Сначала нужно собрать остальные изображения диадемы и все сохранившиеся описания. Размер, точную форму камня, способ крепления, повреждения, если о них где-нибудь упоминалось. Иначе мы начнём принимать за крестраж каждую старую тиару в замке.

— В Хогвартсе вообще много старых тиар? — спросил Рон.

— Понятия не имею.

— Обнадёживающее начало.

— Затем изучим историю диадемы, — продолжила Гермиона, не обращая на него внимания. — Где её видели в последний раз, кто искал, какие легенды появились после исчезновения. Возможно, Том узнал о ней что-то, чего не было в обычных учебниках.

— Дамблдор сказал примерно то же самое, — подтвердил Гарри. — Нам нужно понять, что именно мы ищем, и подумать, где Волдеморт мог это спрятать. Но никому больше рассказывать нельзя.

Рон посмотрел на рисунок.

— А если мы всё-таки её найдём?

— Не трогать, — ответил Гарри. — Не призывать, не проверять заклинаниями и тем более не пытаться уничтожить. Только запомнить место и сообщить Дамблдору.

— Даже если она будет лежать прямо перед нами?

— Особенно тогда.

Гермиона подняла голову.

— Почему Дамблдор запретил трогать диадему, если мы её найдём?

— Неизвестно, как она может себя защищать, — ответил Гарри, пожав плечами.

Рон перестал жевать.

— Слушайте, а Волдеморт точно не знает, что мы подбираемся к нему так близко?

— Директор говорит, что пока не похоже, чтобы он что-нибудь заподозрил. Но если сейчас уничтожить ещё один крестраж, он может проверить остальные тайники и обнаружить копию.

Гермиона посмотрела на рисунок диадемы.

— Значит, нельзя давать ему повод проверить тайник.

— Именно.

— И сколько придётся ждать? — спросил Рон.

— Несколько недель. Возможно, дольше. Дамблдор хочет дождаться, пока защита окончательно примет копию, и подготовить способ добраться до Нагайны. Волдеморт должен узнать об уничтожении последних крестражей слишком поздно — когда уже не сможет спрятаться, перенести змею или изменить защиту.

Рон мрачно посмотрел на остаток пирога.

— Значит, мы можем найти диадему и месяцами делать вид, что её не существует?

— Если понадобится, — ответил Гарри.

— Ненавижу планы Дамблдора.

Рон наконец откусил пирог.

— Потому что они сложные? — спросила Гермиона.

— Потому что в них всегда есть часть, где нужно терпеливо ждать и ничего не делать.

Гермиона разделила пергамент на несколько столбцов.

— Завтра начнём с библиотеки. Отдельно соберём всё о внешнем виде диадемы, отдельно — историю её исчезновения, затем составим список мест, которые могли иметь значение для Волдеморта.

— А замок когда будем обыскивать?

— Когда у нас появится хотя бы одна разумная версия. Бродить по Хогвартсу и заглядывать во все шкафы бесполезно. К тому же любое неосторожное заклинание может потревожить диадему раньше времени.

Рон указал остатком пирога на часы.

— До отбоя десять минут.

Гермиона тоже посмотрела на циферблат.

— Сегодня никуда не пойдём. Только запишем всё, что рассказал Дамблдор, и составим список книг, которые нужно проверить завтра.

Рон недоверчиво прищурился.

— Кто вы и что сделали с Гермионой?

Она бросила в него свёрнутым пергаментом.

Он успел прикрыть пирог ладонью.

— Осторожнее! Это последнее хорошее, что осталось от сегодняшнего вечера.

Несмотря на тревогу, Гарри рассмеялся.

* * *

В первые дни декабря Хогвартс начал готовиться к Рождеству.

В Большом зале появились еловые ветви, вдоль лестниц развесили серебряные колокольчики, а доспехи в коридорах получили красные шарфы и принялись исполнять праздничные песни. Большинство не попадало ни в одну ноту, но это не мешало им начинать сначала всякий раз, когда мимо проходил Филч.

Поиски диадемы пока не принесли результата.

Гарри снова и снова рассматривал рисунок, пытаясь удержать смутный образ, возникший в кабинете Дамблдора. Иногда ему казалось, что он почти видит потускневший металл под слоем пыли, но ни место, ни обстоятельства так и не возвращались.

Гермиона изучила все доступные изображения реликвий Когтевран, не задавая библиотекарю лишних вопросов, и нашла несколько противоречивых описаний диадемы. В одном упоминался тёмный камень, в другом — синий, а на самом старом рисунке обод выглядел заметно шире, чем на копии Дамблдора.

Рон составил список мест, в которых старинная вещь могла пролежать десятилетия и не попасться ни преподавателям, ни домовикам. Он же первым заметил, что Волдеморт спрятал диадему тогда, когда ещё мог появляться в Хогвартсе без подозрений, и, скорее всего, выбрал место, куда мог попасть сам, не привлекая внимания.

Они проверяли заброшенные классы, старые хранилища и коридоры, которыми почти никто не пользовался, но действовали осторожно и не применяли заклинаний, способных потревожить скрытый предмет. Список постепенно сокращался, хотя ближе к диадеме это их пока не привело.

Однажды вечером в дневнике появилась короткая запись:

«Поттер поговорил с вами после встречи с директором?»

Гермиона ответила:

«Да».

Через несколько секунд ниже возникло:

«Хорошо».

Ни следующего вопроса, ни попытки вытянуть подробности.

Тайны между ними не исчезли. Просто теперь ни один не использовал их как повод снова оттолкнуть другого.

Через несколько минут Люциус написал:

«Ты сегодня придёшь?»

Гермиона улыбнулась.

«После обхода».

* * *

Следующее занятие по Защите от тёмных искусств началось с атаки.

Едва последний ученик вошёл в кабинет, дверь захлопнулась, свет погас, а из серебряного тумана вырвались четыре фигуры. Красные лучи пронеслись над партами, ударились о стены и рассыпались безопасными, но весьма убедительными искрами.

Гарри и Гермиона закрылись первыми. Щит Драко возник мгновением позже. Невилл успел пригнуться, а Рон выставил палочку так резко, что опрокинул чернильницу.

Свет вернулся.

Люциус стоял возле преподавательского стола и рассматривал учеников.

— Рад видеть, что по крайней мере некоторые из вас способны применить изученное без предварительного объявления, — произнёс Малфой. — Остальным советую запомнить: противник редко сообщает о нападении заранее.

Рон поднял чернильницу.

— Даже если нападение происходит до начала урока?

— В особенности тогда, мистер Уизли.

На доске появилась тема:

«Боевые иллюзии: распознавание цели в движении».

Центр кабинета снова занимали пять кругов, однако зеркальных пластин и серебряных нитей больше не было. На каменном полу лежал тонкий слой светлой пыли, по краям горели шесть свечей, а между кругами стояли невысокие стойки со стеклянными сигнальными сферами.

— На прошлом занятии вы изучали признаки по отдельности, — сказал Люциус. — Зеркала и нити позволяли увидеть то, что в настоящем бою придётся замечать без подготовленных инструментов. Сегодня их не будет.

Он взмахнул палочкой.

Пять фигур сошли с мест и начали двигаться.

— Иллюзия существует внутри окружающего мира, но не всегда способна взаимодействовать с ним безошибочно. Следите за пылью под ногами, движением огня, звуком шагов и направлением магического следа. Короткий раскрывающий импульс не укажет вам настоящую цель, если иллюзия достаточно сложна, но заставит ложные следы дрогнуть. Одного признака недостаточно. Вам потребуются два.

— А если вокруг нет ни пыли, ни свечей? — спросил Невилл.

— Тогда используете то, что есть. Дождь, снег, воду, занавески, собственный щит. Смысл занятия не в том, чтобы носить с собой мешок пыли. Вы должны научиться видеть, где окружающий мир не совпадает с тем, что вам показывают.

Первым вышел Гарри.

Туман сомкнулся вокруг него. Пять Люциусов поменялись местами. Две фигуры подняли палочки, ещё одна двинулась сбоку.

Гарри поставил щит и послал по кругу короткий раскрывающий импульс.

Магические следы вспыхнули одновременно, однако возле одной фигуры огонь свечи качнулся в противоположную сторону, а пыль под ботинком действительно разлетелась.

— Экспеллиармус!

Палочка вылетела из руки настоящего Люциуса. Остальные фигуры растаяли.

— Четыре секунды, — сообщил он, возвращая палочку. — Хорошо.

После Гарри упражнение выполнил Драко. Затем Панси, Невилл и Теодор. Рон определил правильную цель только после того, как она дважды ударила по его щиту, но на этот раз всё-таки не атаковал копию.

Гермиона наблюдала, запоминая, как Люциус меняет ложные признаки перед каждой попыткой.

Когда он назвал её имя, она уже знала, что сделает.

— Мисс Грейнджер.

Гермиона поднялась и вышла в круг.

Люциус едва заметно приподнял бровь. Возможно, что-то в выражении её лица уже вызвало подозрение.

— Готовы?

— Да, профессор.

Туман поднялся от пола.

Пять Люциусов окружили её и сразу пришли в движение. Один прошёл справа, другой оказался за спиной. Третий поднял палочку. Свет свечей дрогнул, пыль закружилась под ногами.

Гермиона увидела настоящую цель почти сразу.

Она находилась слева. Шаг оставил чёткий след, край мантии сдвинул пыль, а раскрывающий импульс вернулся без искажения.

Копия напротив выглядела убедительно, но её ботинки не касались пола.

За ней стояла стойка со стеклянными сигнальными сферами.

Гермиона направила палочку на копию.

— Экспеллиармус!

Заклинание прошло сквозь дым и ударило в стойку.

Две сферы разлетелись сверкающими осколками. Третья упала, покатилась по полу и остановилась возле преподавательского стола с тонкой трещиной на боку.

Настоящий Люциус атаковал.

Гермиона успела поставить щит. Красный луч разбился о защиту, но условие задания уже было нарушено.

Туман исчез.

В классе стало тихо.

Рон смотрел на Гермиону так, словно она только что неправильно назвала собственное имя.

Люциус опустил палочку и перевёл взгляд на разбитые сферы.

— Мисс Грейнджер, вы поторопились с атакой.

— Да, профессор.

— Почему не проверили направление отклика повторно?

— Решила, что первого результата достаточно.

На мгновение их взгляды встретились. В лице Люциуса ничего не изменилось, но Гермиона поняла: он ей не поверил.

— Как видите, самоуверенность плохо сочетается с защитной магией. Две сферы уничтожены, третья повреждена.

— Я вижу.

— Рад, что хотя бы последствия своей ошибки вы оценили верно. Сегодня в половине девятого вы вернётесь в кабинет, восстановите имущество школы и повторите задание.

Уголок губ Гермионы едва не дрогнул.

— Да, профессор.

— Вернитесь на место.

Она прошла к парте, чувствуя его взгляд между лопаток.

Гарри наклонился к ней.

— Что это было?

— Я поторопилась.

— Ты? — недоверчиво переспросил он.

— Даже я иногда ошибаюсь.

Рон повернулся с соседнего места.

— На таких заданиях — никогда.

— Мистер Уизли, — раздался голос Люциуса, — если ошибка мисс Грейнджер занимает вас больше собственной работы, в половине девятого я буду ждать двоих.

Рон немедленно отвернулся.

Гермиона открыла учебник и постаралась сдержать улыбку.

* * *

В половине восьмого дневник раскрылся перед ней.

«Ты разбила три учебные сферы».

Гермиона обмакнула перо в чернила.

«Третья только треснула».

«Это не улучшает положения».

«Но отработку ты всё равно назначил».

Ответ появился не сразу.

«Я не знаю, что ты задумала, но тебе всё равно придётся повторить упражнение».

«Я не опоздаю».

На этот раз Люциус ничего не написал.

Гермиона приняла душ, высушила волосы и открыла нижний ящик комода.

Тёмно-зелёный комплект она купила во время одного из походов в Хогсмид. Зашла в лавку из любопытства, дважды собиралась уйти и в конце концов выбрала кружево цвета, напоминавшего зимнюю хвою.

Тогда Гермиона сама не до конца понимала, зачем покупает его.

Возможно, ей хотелось узнать ту часть себя, которую прежде она считала несерьёзной. Ту, что желала быть не только лучшей ученицей, надёжным другом и человеком, всегда поступающим правильно.

Ей хотелось иногда быть дерзкой.

Желанной.

Совершать маленькие безрассудства не ради спасения мира, а только потому, что от одной мысли о них становилось весело.

Гермиона надела бельё, посмотрела на себя в зеркало и почувствовала, как вспыхнули щёки.

Поверх него она накинула школьную мантию и застегнула её от шеи до щиколоток. Палочку спрятала во внутреннем кармане, мантию-невидимку Гарри сложила в сумку.

В отражении стояла обычная староста, отправлявшаяся на ночной обход.

Только слишком яркий блеск в глазах выдавал, что сегодняшний маршрут закончится совсем не в коридоре.

Дверь кабинета Защиты была приоткрыта. Гермиона проскользнула внутрь и закрыла её за собой.

Люциус стоял возле преподавательского стола без верхней мантии — в чёрных брюках, белой рубашке и тёмном жилете. Рукава были застёгнуты, светлые волосы собраны на затылке. Рядом с тростью лежали осколки двух сфер, повреждённая третья и несколько свитков чистого пергамента.

Он посмотрел на часы.

— Двадцать восемь минут девятого. Неожиданное рвение.

— Я не хотела опаздывать.

— Похвально.

Люциус взмахнул палочкой. Замок щёлкнул, по двери и стенам одна за другой прошли защитные чары. Последнее заклинание сомкнулось над кабинетом, отрезая его от пустых коридоров.

Только тогда Люциус посмотрел на неё иначе.

— Надеюсь, на этот раз ты выберешь правильную цель.

— Значит, ты понял.

— Что ты намеренно атаковала копию? Разумеется.

— Но подыграл.

— Ты приложила столько усилий, что отказ показался бы невежливым.

Гермиона коснулась верхней пуговицы своей мантии.

Люциус медленно обошёл стол.

Расстегнула.

После второй пуговицы чёрная ткань разошлась на груди, открывая тёмно-зелёное кружево глубокого, насыщенного оттенка свежей еловой хвои.

Люциус остановился.

Гермиона освободила третью пуговицу. Затем четвёртую.

Не торопилась. Не отрывая от Люциуса глаз, расстёгивала пуговицу за пуговицей, всё шире распахивая мантию и открывая его взгляду почти обнажённое тело, едва прикрытое тонким тканью.

Серые глаза Люциуса потемнели.

Его лицо сохранило невозмутимость, но рука, которой он опирался на край стола, медленно сжалась.

Гермиона провела пальцами по кружеву и сдвинула бретель с плеча. Вместе с ней скользнула чёрная ткань мантии, обнажив плечо и руку.

— Сферы, — напомнил Люциус.

Его голос прозвучал ниже обычного.

— Я помню.

— Они находятся в другой стороне.

— Я вижу.

Гермиона направилась прямо к нему.

— Тогда куда ты идёшь?

— Ты мешаешь пройти.

Она остановилась вплотную и положила ладонь ему на грудь. Медленно провела вниз, ощутив под пальцами тепло тела сквозь рубашку, и задержалась на верхней пуговице жилета.

— Гермиона.

Её имя прозвучало хрипло.

Она подняла на него невинный взгляд.

— Мне всё ещё придётся повторить упражнение?

— Непременно.

— Даже сейчас?

— В особенности сейчас.

Люциус накрыл её руку своей.

— Посмотрим, насколько хорошо ты усвоила сегодняшний урок.

— Спрашивай.

— Повернись.

Гермиона несколько секунд смотрела ему в глаза, затем медленно развернулась.

Люциус оказался у неё за спиной. Отвёл волосы с шеи и наклонился так близко, что она почувствовала его дыхание.

— Первый признак физического присутствия цели.

— Взаимодействие с окружающими предметами.

Его ладонь легла на её талию.

— Точнее.

— Следы на полу, движение воздуха, колебание пламени или воды.

Губы Люциуса коснулись её шеи.

Гермиона вздрогнула, но продолжила:

— Иллюзия воспроизводит видимость движения, однако не всегда воздействует на настоящие предметы.

— Хорошо. Второй признак.

Его рука поднялась по её рёбрам и накрыла грудь поверх тонкой ткани.

— Магический отклик.

Люциус сжал пальцами затвердевший сосок.

Гермиона резко вдохнула.

— Как его проверить? — спросил он возле самого уха.

— Коротким раскрывающим импульсом.

— И что произойдёт?

Его пальцы сжались снова, сильнее.

— Отклик иллюзии… дрогнет или исказится. Настоящий след останется устойчивым.

— Правильно.

Люциус провёл губами по её шее, задержался под ухом. Вторая рука скользнула по животу, спустилась ниже и проникла под край трусиков.

Гермиона прижалась затылком к его плечу.

Один палец медленно надавил, заставив её дыхание сбиться.

— Третий признак, мисс Грейнджер.

— Это нечестно.

— Противник едва ли станет заботиться об удобстве твоих размышлений.

— Противники так себя не ведут.

Палец снова надавил — медленнее и точнее.

— Тогда сегодняшний урок особенно ценен.

Гермиона закрыла глаза и попыталась вспомнить вопрос.

— Направление источника. Иллюзии связаны с тем, кто их поддерживает. Если увидеть магические нити, они приведут к настоящей цели.

— Наконец-то.

— Даже отличницам иногда трудно сосредоточиться.

— Поверь, — тихо произнёс Люциус, — преподавателю сейчас ничуть не легче.

Несколько секунд они не двигались.

Гермиона чувствовала его губы возле виска, ладонь на груди и пальцы под кружевом. Люциус уже почти утратил обычную выдержку — и всё-таки заставлял себя останавливаться именно там, где ей хотелось большего.

— Теоретическая часть окончена? — спросила она.

— Да. Переходим к практике.

Люциус убрал руки.

Гермиона едва удержалась от недовольного вздоха.

Он отошёл к центральному кругу.

— Если определишь настоящую цель за три секунды, отработка будет засчитана.

— Если справлюсь, у меня будет ещё одно условие.

Люциус приподнял бровь.

— Какое?

— Раздеваться будешь ты.

Его взгляд медленно прошёл по её разгорячённому телу, обнажённым ногам и мантии, свисавшей с одного плеча.

— После моей проверки ты всё ещё рассчитываешь уложиться в три секунды?

— Ты только что убедился, что теорию я помню превосходно.

На губах Люциуса появилась медленная улыбка.

— Принимается.

Гермиона встала в центр круга и подняла палочку.

Она всё ещё была разгорячена его прикосновениями. Бретель оставалась спущенной, мантия висела на одном плече, но Гермиона намеренно ничего не поправила.

Четыре Люциуса появились одновременно.

Все выглядели точно так же, как он: светлые волосы были убраны в хвост, рубашка застёгнута, тёмный жилет безупречно сидел по фигуре. Одна иллюзия атаковала сразу. Вторая двинулась справа. Две оставались неподвижными.

Гермиона взмахнула палочкой.

— Протего!

Заклинание ударило в щит и рассыпалось искрами.

Следом она послала короткий раскрывающий импульс.

По трём фигурам прошла едва заметная рябь. Магический отклик четвёртой остался чистым.

Настоящий Люциус стоял слева. Носок его ботинка сдвинул тонкую полоску пыли, а от палочки тянулись нити, поддерживавшие остальные фигуры.

— Экспеллиармус!

Палочка вылетела из его руки. Иллюзии рассыпались серебряным дымом.

Люциус посмотрел на часы.

— Две целых восемь десятых секунды.

Гермиона улыбнулась.

— Теперь ваша очередь, профессор.

— Что ж.

Палочка одним движением вернулась в руку Люциуса. Он положил её на стол рядом с тростью.

Затем снял жилет.

Не отрывая от Гермионы глаз, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом следующую.

Она смотрела, чувствуя, как ожидание, которым совсем недавно мучила его, теперь возвращается к ней.

Люциус прекрасно понимал, что делает.

Каждую пуговицу освобождал отдельно, не позволяя себе ни одного торопливого движения. Белая ткань постепенно расходилась, открывая грудь, светлые волосы и старые шрамы.

Гермионе хотелось подойти и коснуться каждого из них. Провести пальцами по неровным линиям, почувствовать под ладонями тепло его тела и заставить исчезнуть последнюю каплю выдержки, на которой он ещё держался.

Люциус стянул рубашку с плеч и положил её поверх жилета.

— Довольна?

Гермиона неторопливо оглядела его.

— Ещё нет.

— Следовало точнее формулировать условие.

Её взгляд опустился к его брюкам.

— Вы прекрасно поняли, что я имела в виду.

— Я выполнил именно то, что ты потребовала.

— Типичный слизеринец.

— Типичная гриффиндорка пытается изменить правила после победы.

Гермиона подняла мантию на оба плеча и застегнула две верхние пуговицы, скрывая кружево.

Затем взяла сумку.

— Раз отработка окончена, пожалуй, я пойду. Да, профессор?

Невинность прозвучала безупречно, глаза лукаво блестнули.

Она повернулась к двери.

Люциус позволил ей сделать два шага.

На третьем его рука обхватила её за талию и резко притянула назад. Спина Гермионы прижалась к его обнажённой груди.

— Больше я тебя не отпущу.

Она повернула голову и встретилась с ним глазами.

— На это я и надеялась.

Не выпуская её, Люциус протянул руку. Палочка поднялась со стола и легла ему в ладонь.

Один взмах — и свитки пергамента перенеслись на соседнюю парту. Следом туда же переместились осколки, повреждённая сфера, чернильница и трость.

Преподавательский стол опустел.

— После предыдущего раза у меня остались сомнения в его надёжности, — произнёс Люциус.

Гермиона посмотрела на стол, затем снова на него.

— Значит, придётся проверить ещё раз.

Палочка присоединилась к остальным вещам на соседней парте.

Люциус развернул Гермиону к себе, схватил обеими руками края её мантии и рванул в стороны.

Пуговицы отлетели, застучали по каменному полу. Чёрная ткань соскользнула с плеч Гермионы и упала к её ногам.

Малфой притянул её к себе и поцеловал жадно, почти сердито. Одна ладонь запуталась в волосах, удерживая за затылок, вторая сжала ягодицу и заставила прижаться теснее.

Гермиона ответила с той же жадностью.

Её руки скользнули по его груди, ногти прошли по плечам. Она добралась до ленты в его волосах и потянула. Светлые пряди рассыпались по спине.

Люциус подхватил её и посадил на стол.

Холодное дерево коснулось разгорячённой кожи. Гермиона обхватила его бёдра ногами и притянула к себе, не оставляя ему возможности снова отступить.

Его губы прошли по её шее, спустились к груди. Люциус сдвинул лиф, и Гермиона судорожно вцепилась в его волосы, когда его губы сомкнулись на затвердевшем соске.

— Люциус…

Он поднял голову.

В серых глазах уже не осталось ни преподавательской холодности, ни притворного терпения.

Только желание, которое она разжигала с той минуты, когда расстегнула первую пуговицу.

— Ты именно этого добивалась, — произнёс он.

— Да.

Люциус снова поцеловал её.

Тёмно-зелёное кружево вскоре присоединилось к мантии на полу.

За окнами шёл снег. В пустых коридорах звонили зачарованные колокольчики, портреты дремали в рамах, а защитные чары не выпускали из кабинета ни единого звука.

К разбитым сферам они вернулись значительно позже.

На этот раз стол выдержал.

* * *

Два вечера спустя Гермиона снова сидела в кресле Люциуса.

Днём она, Гарри и Рон почти два часа проверяли старые хранилища в западной части замка. Оба соответствовали условиям поиска: Том мог попасть туда ещё учеником, домовики давно ими не пользовались, а большинство преподавателей едва ли помнило об их существовании.

В первом обнаружились сломанные парты, выцветшие карты и несколько ящиков с рассохшимися метлами. Во втором — старые мантии, испорченные котлы и тяжёлый сундук, оказавшийся совершенно пустым.

Гарри несколько раз доставал рисунок Дамблдора, но знакомое ощущение так и не превратилось в воспоминание. В памяти по-прежнему мелькал лишь потускневший металл под слоем пыли — без места и обстоятельств.

Гермиона вычеркнула из списка ещё два пункта.

Диадема оставалась где-то в Хогвартсе.

До десятого декабря оставалось три дня.

Шарф, предназначенный для Рождества, был готов чуть больше чем наполовину. Гермиона вязала его только у себя и прятала на дне сундука. Но что подарить Люциусу на день рождения, она пока не придумала.

Теперь она устроилась возле камина в мягком джемпере и длинной юбке. На коленях лежала та же книга о взаимодействии щитовых и отводящих чар. Люциус работал за письменным столом, проверяя контрольные выпускников.

К её приходу на столике возле кресла уже стояла чашка чая.

Гермиона ничего не сказала. Люциус тоже.

Она читала, изредка поглядывая на книжные шкафы, письменные принадлежности и редкие артефакты, расставленные в комнате. Всё, что можно было просто купить, у Люциуса уже имелось. И чем дольше Гермиона искала подсказку, тем яснее понимала: среди вещей Люциуса её не найти.

В комнатах было тихо. Потрескивал огонь, шелестели страницы, перо Люциуса негромко царапало пергамент. Иногда он делал короткое замечание на полях, иногда Гермиона возвращалась к особенно сложному абзацу. Им больше не требовалось постоянно разговаривать, чтобы чувствовать присутствие друг друга.

Она дочитала главу, заложила страницу чистым клочком пергамента и положила книгу на столик возле кресла и потянулась.

— Ты снова оставляешь мою книгу здесь, — сказал Люциус.

— Я ещё не закончила.

— Она не первую ночь лежит на моём столике.

— На моей стороне столика.

Он поднял глаза.

— У моего столика нет твоей стороны.

Гермиона устроилась глубже в кресле и взяла другую книгу.

— Теперь есть.

Люциус посмотрел на неё, затем на оставленный том.

Спорить не стал.

Только передвинул лампу ближе к её стороне.