Испытание (гет)

В начале июня Сальникову подвернулась командировка в Харьков. Дело было несложным и слетать мог любой сотрудник, но Владимир Сергеевич к удивлению Штольмана сказал, что отправится сам. Яков глянул внимательно, но расспрашивать не стал.

Сальников совершенно не хотел волновать Римму на шестом месяце беременности, но и соврать ей в лицо вряд ли смог бы. Поэтому просто сказал, что летит на два дня на Украину, чтобы допросить по одному из текущих дел двух свидетелей, отбывающих свои сроки в Алексеевской исправительно-трудовой колонии. Если бы она спросила, что это ещё за Алексеевка, то пришлось бы признаться, что это район Харькова. Но она не спросила.

Он прибыл в Харьков в четверг, в тот же день решил все рабочие вопросы, переночевал прямо в колонии в комнате для свиданий, а утром поехал к оракулу тёте Зине — Зинаиде Ивановне Величко — на Красношкольную набережную, дом восемнадцать. На первом этаже блочной высотки располагалось агентство Аэрофлота, но Владимиру Сергеевичу туда было не надо, потому что обратный билет лежал у него в кармане пиджака. Подъезд выглядел довольно чистым и ухоженным, как ему и запомнилось с прошлого раза, но лифт не работал, так что на седьмой этаж ему пришлось подниматься пешком.

Два года назад Сальников познакомился с тётей Зиной в поезде: она ехала с Риммой, Мартусей и Платоном в одном купе. Несмотря на расследование, в которое они все волею судьбы и стараниями Платона оказались втянуты, знакомство тогда показалось ему приятным. Когда стало ясно, что он собирается задержаться на три дня в Харькове, Зинаида Ивановна, решительно отметя все возражения, взяла его на постой. Он был занят, помогал Платону и девочкам, так что не так много времени провёл тогда в обществе тёти Зины и её четвёртого мужа, но общались они тепло и расстались по-дружески. А потом оказалось, что назвавшаяся оракулом женщина заявила Римме, что он "не тот".

В мороке этих слов хватило, чтобы запустить цепочку ошибок и трагедий. Но в жизни Римма оказалось упрямей и своевольней, а он сам, наверное, убедительней, поэтому теперь до́ма Сальникова ждала горячо любимая беременная жена, его неимоверное осеннее счастье. Он не успокоится, пока не выяснит, зачем тётя Зина пыталась этому помешать.

Зинаида Ивановна открыла ему дверь сама. За два года она почти не изменилась: невысокая, в теле, но не тяжеловесная, а подвижная, с убранными в пучок седоватыми волосами, с лицом в форме сердечка и выразительным улыбчивым ртом, с паутинкой морщин вокруг умных серых глаз. Сальникова она узнала сразу.

— Владимир Сергеевич? Какими судьбами в наших краях? — искренне удивилась она.

— Приветствую, Зинаида Ивановна, — улыбнулся он. — Да вот, в командировку приехал.

— А в гостиницах наших, как обычно, мест в помине нет, вот вы и вспомнили про тётю Зину. Угадала?

— Не совсем. Я на постой не напрашиваюсь, улетаю вечером. Мне бы вам пару вопросов задать, если позволите, и привет от Риммы передать.

При последних словах она явно насторожилась, даже инстинктивно подобралась, как в минуту опасности. Сальникову подумалось, что он поторопился со своим приветом и сейчас у него перед носом может захлопнуться дверь. Но ничего подобного не произошло.

— Вот как? Выходит, отношения поддерживаете? — спросила она с острым любопытством.

— Есть такое, — согласился он.

— Ну, что с вами делать? Заходите...

В квартире хозяйка провела Сальникова на кухню, где предложила ему стакан клубничного компота из холодильника. Отказываться он не стал, на улице было жарко. Пока пил, тётя Зина внимательно за ним наблюдала, и только поставив стакан на стол, он понял, что в особенности её заинтересовала его рука, точнее, обручальное кольцо на пальце.

— Выходит, вас можно поздравить? — произнесла она со странной интонацией. — И Римму?

Сальников дважды кивнул. Женщина сокрушённо покачала головой.

— А вы, я смотрю, рассчитывали, что Римма к вам прислушается? — поинтересовался Сальников с вызовом.

— Надеялась, — отозвалась она с явственной горечью.

— Почему? С какой стати вы вообще в это полезли? То, что я "не тот" — это ведь была уже не часть предсказания, а ваше личное послание. Зачем вы это сказали?!

— Я сказала правду, — ответила Зинаида Ивановна убеждённо. — Не обязана была, но сказала, пожалела вас. Может, и зря, Римма из на редкость упёртых, таким никто не указ, могут и вовсе наперекор пойти, из принципа. Так что не исключено, что я сглупила и как раз своими словами привлекла её внимание к вам.

Сальникова такая интерпретация Римминого поведения привела в холодное бешенство.

— Вы ошиблись... или соврали, это я не понял пока, — прищурился он, — и чуть всю жизнь нам не искорёжили. Так что я никуда отсюда не уйду, пока не узнаю, зачем вам всё это понадобилось.

— А вы меня не пугайте, — Женщина выпрямилась и упёрла руки в боки. — Я пуганая, не вы первый на меня орёте и глазами сверкаете, потому что предсказание не устраивает. Если хотели и дальше насчёт своего супружества обманываться, нечего было ко мне соваться. А от меня можете только ещё раз услышать, что вы — не тот, кто Римме предназначен, и дело с концом.

— Почему вы так решили? — почти прорычал Сальников.

— Увидела. Я всё, что предсказываю, вижу. Быстро, как калейдоскоп, но незабываемо.

— То есть и Мартусин крестик вы видели и помните?

— Да. Серебряный, чернёный, трилистниковый⁽¹⁾.

— Тогда, может, нарисуете?

Тётя Зина задумалась, потом кивнула. Она вышла из комнаты и вернулась через пару минут с листом бумаги и карандашом. Рисовала она небыстро и довольно примитивно, но то, что у неё вышло, действительно очень напоминало Мартусин крестик, который Владимир Сергеевич незадолго до отъезда рассмотрел во всех подробностях.

— Такой? — спросила она, пододвигая ему листок; он молча кивнул. — Не понимаю я Римму, — продолжила тётя Зина мирно и даже сочувственно. — Вот и крестик нашёлся, стало быть, у неё была возможность убедиться, что я не просто языком молола, а дело говорила. И всё равно она мало того, что ко мне не прислушалась, так ещё и вам зачем-то всё рассказала, так что вы разбираться примчались. Зачем? В таких случаях лучше... честно заблуждаться.

— Это точно не для меня, — покачал головой Сальников. — Значит, и того, кого Римме судьба определила, вы видели и помните?

— Помню, — подтвердила она, — но рисовать не буду, и не просите.

— На Платона похож? — спросил Владимир Сергеевич, уже зная ответ.

— Откуда вы... — начала она после ошарашенной паузы, замолчала, потом продолжила торопливо: — Только вы не придумывайте ничего, не поможет. Даже... убить не поможет. Только уйти.

— Кого убить? — не понял Сальников.

— Соперника.

От изумления он как-то неловко втянул воздух и закашлялся, пришлось ухватить стакан с компотом и выхлебать оставшиеся в нём три глотка.

— Тёть Зина, это вы даже не представляете, какую дичь произнесли, — выговорил он наконец. — Человек, о котором речь — отец Платона, мой лучший друг, почти брат. Только и уходить я никуда не собираюсь, как вы меня ни пугайте. Один раз я уже самоустранялся, пятнадцать лет ходил вокруг да около, а вернулся всё равно к Римме, ну, то есть это она ко мне вернулась, но это не важно, важно, что драгоценное время было упущено. — Зинаида Ивановна смотрела на него со смесью жалости и недоумения. — Кстати, а чем вы мне грозить-то собирались, если не уйду? — осведомился Сальников с иронией. — Рано преставлюсь, раз на чужое позарился? Год с Риммой — мои два? Или три?

— Да почему "грозить"? — возмутилась она. — Есть у вас инстинкт самосохранения или не завезли?! Или вы не верите и надеетесь прикрыться своим неверием как щитом? Так не поможет. Дар всё равно возьмёт, что ему причитается, никого не спрашивая. Нужно совсем дураком быть, чтобы в эти игры играть...

Последние слова она произнесла гораздо тише и отвела глаза. И тут до Сальникова дошло.

— Таким дураком, как ваш четвёртый муж? — спросил он.

Женщина выпрямилась и вздёрнула подбородок.

— Догадались? Ай молодца!.. Да, Владимир Сергеевич, я — чёрная вдова. Поневоле, но тем не менее.

— Ну, вот что, Зинаида Ивановна, — Сальников хлопнул ладонью по столу, — давайте начистоту. Начну я сам, зайду с козырей. У нас Риммой будет ребёнок. Она беременна, на шестом месяце, девочку ждёт. Судя по вашему лицу, вы в курсе, что у Одарённых от "не тех" детей не бывает. А это значит, если вы не солгали тогда и не лжёте сейчас — а мне уже кажется, что не лжёте, а "честно заблуждаетесь" — что с вашим предсказанием что-то не то. Может, оно морально устарело или, пардон, протухло, и надо заново предсказывать, потому что кто-то в самых высших эшелонах передумал в нашу пользу или просто мы вопреки всему взяли и свернули на развилке не туда. Или второй вариант, который мне гораздо меньше нравится: может, тот или те, кто в некоторые моменты при помощи вашего Дара говорит через вас, намеренно ввёл и вас, и нас в заблуждение, чтобы направить наши судьбы по определённому пути. Путь этот, Зинаида Ивановна, весной довелось увидеть Мартусе — в красках и ощущениях — так она два месяца болела. Если интересно, могу подробней рассказать и как болела, и как лечили, но сначала очень хотелось бы от вас про "чёрную вдову" услышать...

— Мне было шесть лет, когда я чуть в Орели не утопла. Дети постарше на берегу заигрались и не заметили, куда я делась. Бегали потом, искали — сначала одни, потом со взрослыми, а нашли назавтра только, на одном из островов — два километра ниже по течению. Спала себе на бережку, вся в водорослях. После этого я и начала время от времени пророчествовать. Бабка говорила, что река ребёнка взяла, а водяницу вернула. — Тётя Зина горько усмехнулась. — В детстве-юности это, правда, редко случалось, только накануне совсем уж больших бед. И хорошо, что редко, потому что каждое такое предсказание сопровождалось приступом падучей и глубоким обмороком.

— То есть я правильно понимаю, что Дар у вас — не наследственный?

— Бабка отца тоже падучей страдала — вот и вся наследственность, о которой мне известно. Мне потом говорили, что кто-то свой Дар воде отдал, потому что больше некуда девать было, а я приняла. В детстве это выглядело, как у юродивой или одержимой: я несла странное, выражалась не по-детски, а заканчивалось всё судорогами, пеной изо рта да забытьём. Времена были не те, чтобы к юродивым прислушиваться, но когда я весной тридцать первого года предсказала голод, кроме нашей в город перебрались ещё несколько семей.

А в сорок первом я увидела войну за два месяца до её нача́ла: самолёты с крестами на утро после выпускного, бомбы, горящую землю, эвакуацию в Сибирь, замёрзший и измученный голодом Ленинград, сожжённые сёла и концлагеря... Большую часть я тогда вообще не в состоянии была осознать, поняла только, что отвести эту напасть никак невозможно. И надорвалась, чуть умом не тронулась, после чего Дар то ли отступил, то ли уснул на несколько лет.

Мы эвакуировались в Нижний Тагил вместе с заводом, на котором работали мои родители, а потом и мы с сестрой. В сорок третьем в Сибири умерла наша мать, а год спустя отец женился на другой. Мачеха у нас была хорошая, мне, правда, много времени понадобилось, чтобы ближе с ней сойтись, зато моя младшая сестра вовсю ей "мамкала". Жизнь без Дара мне пришлась по вкусу, несмотря на тяжёлые времена, тем более что прекратились и приступы эпилепсии. Мне понравилось не быть странной, не доставлять хлопот, не вызывать брезгливую жалость... Из эвакуации я вернулась совершенно другим человеком.

Почти сразу по возвращении в Старую Салтовку я познакомилась с Григорием Ореховым. Мимо него в посёлке было никак не пройти: ещё бы, герой-старшина, душка-участковый, косая сажень, кровь с молоком, зычный голос. Как плохо было после войны с мужчинами, вы помните, поэтому он мог выбрать себе почти любую. Я была не самой красивой и даже не самой умной, пожалуй, самой бойкой и языкатой, и ещё я далеко не сразу им увлеклась, "покобенилась", может, поэтому он меня и выбрал. Впрочем, замуж за него я пошла с радостью и жили мы по первости весело, от наших незлобных перепалок дым стоял коромыслом. Но потом вернулся Дар. Я тогда сестре помогала к поступлению готовиться, вот она и разрешила мне задавать вопросы. Я и задала — с математикой никак не связанные, а потом и она мне — такие, какие иначе ни за что не решилась бы. И про её школьную любовь я ей тогда такого наговорила, что мы с ней чуть не рассорились. Она в слезах от меня убежала, и я тоже сидела-рыдала, догадавшись, что всё, закончилась моя "нормальная" жизнь. Впрочем, Дар изменился: он больше не ломал меня через колено, не корёжил в припадках. Задавать вопросы и отвечать на них было всё-таки намного проще.

Грише я сперва ничего про Дар рассказывать не стала. Он заметил, что скрытничаю, заподозрил измену, стал выпивать, даже в драку полез с предполагаемым соперником, хорош участковый! Увидев такое дело, я решилась всё ему объяснить, но он мало того что мне не поверил, так ещё и руки распустил. Колотить себя я не позволила, дала сдачи — поленом, после чего он стал пить ещё больше. Почему мы не развелись тогда, я вам не скажу — ни как женщина, ни как оракул. Сейчас я точно терпеть бы не стала, а тогда... молодая была, жалела, ещё и вину свою чувствовала. В общем, прожили мы ещё три года кое-как, прежде чем он окончательно спился и умер. Я так намучилась с ним за последние месяцы, что даже горевать не могла: помянула как положено и стала дальше жить.

С Сергеем Петровичем Мовчаном я познакомилась после полугода вдовства в паспортном столе, где как раз начала работать. Я вовсе не хотела никаких отношений так скоро после смерти мужа, но Сергей Петрович и не торопил меня никуда, боже упаси. Он взял меня тем, что был совершенно ничем на Гришу не похож: самой простой внешности, спокойный, рассудительный, вдумчивый, до смешного вежливый: он чуть не до самой свадьбы называл меня "Зиночка" и на "вы", после свадьбы — "голубушка" и "душенька", а без "спасибо" или "пожалуйста" вообще рот не открывал. При этом он был простой профессии, трудился стрелочником на станции Харьков-пассажирский, старшим смены много лет. На работе пользовался всеобщим уважением и работал много, но при этом всегда умудрялся помогать мне по хозяйству. Он очень хотел детей, но за то, что у нас не получалось, винил не меня, а себя самого. Говорил: "Видно, старый я для тебя, душенька", хотя, какой старый, у вас с Риммой разница в возрасте, небось, такая же. Я очень уважала его, по-бабьи жалела, поддерживала, заботилась... То, что даже всё это вместе — ещё не любовь, мне в те поры было неведомо. Про Дар Сергей Петрович довольно долго ничего не знал, а когда узнал, сказал: "Бедная ты моя, бедная", тоже пожалел, стало быть... А меня покоробило, не хотела я, чтобы со мной снова, как с больной.

В восьмую годовщину нашей свадьбы у него был выходной, но с работы позвонили, что аврал и помощь нужна. Было лето, много дополнительных поездов. На сердце он никогда не жаловался, но в тот день у него случился инфаркт прямо во время смены, он просто прилёг у рельсов и больше не встал. По нему я много слёз пролила, казалось, что и перед ним я в чём-то виновата.

Через год после смерти Сергея Петровича в моей жизни появился Фима Аранович. Фима был человеком малого роста и типичной внешности, но блестящего ума и огромного обаяния. Пришёл он ко мне за предсказанием, ушёл в глубокой задумчивости, через три дня явился снова кое-что уточнить и... остался, я и сама не поняла, как так получилось. Фиму мой Дар не пугал, а притягивал, он считал его не болезнью, а большой удачей. Он работал в проектном институте и предпочитал жить в рамках закона, но при этом был весьма предприимчив. За полгода он умудрился превратить мой Дар в надёжный источник дополнительного дохода. При этом с вопросами ко мне в основном являлись его родственники, которые у него имелись в несметном количестве, так что "всё оставалось в семье". Денег он ни с кого не брал, брал натурой — книги, вазы, ковры, деликатесы, путёвки... С Фимой мы жили весело и дружно, он был со мной сама нежность, ни в чём мне не отказывал, если ему казалось, что я не в духе или недомогаю, очередной клиент отправлялся восвояси. С Фимой жизнь была лёгкой, приятной и... странной, как будто вообще не моей.

Фима умер на шестом году нашей совместной жизни — просто уснул вечером рядом со мной и не проснулся из-за оторвавшегося тромба. Это было очень неожиданно и страшно. На его поминках с Фиминой двоюродной сестрой, которой я в своё время предсказала пятнадцать лет одиночества, вдруг случилась истерика, она кричала, что я, как вампир, выпила Фимину жизнь, а до того высосала без остатка ещё двоих мужей. После той дикой сцены я вообще зареклась опять выходить замуж. Решила, что вампир — не вампир, но мужики рядом со мной долго не живут.

Полтора года спустя на майские у меня побежала вода с потолка. Прям потоком, кошмар! Я рванула к новому соседу сверху, у которого, как оказалось, прорвала труба. Сосед мои возмущённые вопли молча выслушал, сказал, что у себя разберётся, а потом ко мне спустится посмотреть на размеры катастрофы. Я ждать не стала, сама помогла ему наверху воду собрать, а потом и к себе его потащила, потыкала пальцем в набухшую штукатурку и мокрые обои. Он мрачно кивнул, сказал, что вину признаёт и сам всё отремонтирует. Я думала, что обещанного придётся три года ждать, но он взялся за дело, как только всё высохло, и за три дня сделал лучше, чем было. При этом человеком он оказался на редкость молчаливым, делал куда больше, чем говорил. Даже когда я его во время ремонта кормила, отделывался "вкусно" и "спасибо". А меня не оставляло зудящее чувство, что я этого Романа Величко раньше уже где-то видела, ну, я и спросила в конце концов, и он ответил: "Да, у Лёли на юбилее десять лет назад знакомились". Лёля — это моя мачеха, Роман оказался её двоюродным братом.

После этого ремонта мы с Романом постоянно сталкивались во дворе и в подъезде — утром, днём, вечером. Без шуток, два десятка раз за месяц. Как-то ехали в лифте, я не выдержала: "Вы что, следите за мной?" — "Нет. А вы за мной?" — "Нет. Ещё чего!" — "В кино пойдёте завтра со мной?" — "Нет!" — "Почему?" И я не нашлась, что ответить, только руками развела. Просто уже знала, что если пойду, то очень быстро опять окажусь замужем. "Понятно, — сказал он на это. — Ну, нет так нет..." — и перестал попадаться мне на глаза! Прям как нарочно, понимаете? Хотя он до сих пор утверждает, что ничего особо не делал и всё само так получилось. Через три месяца мы опять встретились на похоронах моего отца.

Отец мой на пенсии проработал ещё пятнадцать лет, а после, оставшись без дела в семьдесят пять, очень быстро сдал. Не находил себе места, сердился попусту, всё ронял, пытаясь помогать Лёле по хозяйству, а потом острый приступ головокружения прямо с утра, так что не смог встать с постели, госпитализация и... его не стало за три дня. Его смерть я не предвидела и не предчувствовала, и от этого было ещё больнее. После похорон примчавшаяся из Ленинграда сестра осталась с Лёлей, а Роман предложил отвезти меня домой. Я отказалась, хотела пройтись пешком, и он пошёл со мной — через весь город. По дороге за три с лишним часа я рассказала ему всю свою жизнь. Да, и про Дар тоже, была не была. На прощанье он сказал мне: "Поспи, я приду завтра..." — "Нет!" — "Да, приду. А там разберёмся..."

В ту ночь мне приснилось, что я сама задаю себе вопросы. И до, и позже я пыталась, наяву это так не работает, но во сне... Той ночью я узнала про Дар и Одарённых больше, чем за всю предыдущую жизнь. Услышала, что за всё надо платить, в том числе и жизненной силой — собственной или того, кто рядом. Что Дар — не болезнь, но и не курица, несущая золотые яйца, а ежедневный труд души, и те, кто этого не понимает, платят дважды. Что ответы на вопросы нужно давать не любопытствующим или ищущим лёгких путей, а тем, кому необходима помощь. Что эти последние далеко не всегда найдут дорогу ко мне и мой долг искать их самой. Узнала про "тех" и "не тех" Хранителей и что Одарённым, но не умеющим любить, "тех" не положено вовсе...

— Вы рассказали всё это Роману?

— Да, на следующее же утро, с криком и слезами. Я вообще тогда немного не в себе была, в пору идти топиться... в Орели, чтобы круг замкнуть. Он не дал, удержал на краю, и уйти так и не ушёл, как ни гнала.

— Сколько вы уже вместе?

— Двенадцать лет. Нету у него инстинкта самосохранения, как и у вас, похоже.

— Может, потому, что он и есть "тот"?

— Не знаю. Снов мне таких больше не снилось, а Рома задавать подобные вопросы мне как оракулу ни в какую не хочет и считает, что нам решать, кто кому "тот".

— Он прав. Ваш Дар с ним усилился?

— Больнее стал опять и строже. Жизнь снова очень изменилась...

— К лучшему?

— Конечно.

— А меня вы, выходит, просто пожалели?

— И вас, и Римму. На моей совести трое. Не дай бог кому-нибудь жить с таким.

— Ой, не уверен я, Зинаида Ивановна, что на вашей.

— Вы как Рома говорите. Но нет, тут уж я при своём мнении останусь. Мой грех, мне и отмаливать... Но насчёт вас я, выходит, ошиблась. Не пойму, как так вышло, я ведь действительно видела...

— Верю, что видели. Мартуся вот тоже видела — неслучившееся. А как так вышло, мы сейчас и спросим.

— Вы хотите...

— Да. Задавайте ваши вопросы, Зинаида Ивановна.

— Вы уверены?

— Да. Я приехал, чтобы понять.

— Не пожалеете?

— Всё может быть. Но задавайте, я весь — внимание.

Домой Сальников добрался из Пулково на такси за полночь, потому что рейс задержали. Но свет в кухонном окне горел, его ждали. Он буквально взлетел по лестнице и уже через минуту обнимал жену — взволнованную, соскучившуюся и очень рассерженную.

— Зачем ты к ней поехал? Ну, зачем?!

Она с силой ухватила его за плечи и упёрлась в него животом. Живот в последнее время рос, казалось, не по дням, а по часам. Он поцеловал Римму, а она жарко ответила, а значит, беспокоилась она всё-таки больше, чем сердилась. Он осторожно положил ладони ей на бока и немедленно ощутил возмущённое биение — Ада Владимировна тоже переживала за отца.

— Откуда ты знаешь? Кто-то приходил?

— Никто. Вечером звонил Серёжа Лепешев, просил передать тебе кое-что, когда ты вернёшься из Харькова... Зачем ты поехал? Что ты хотел узнать? Чем тебя Мартусино объяснение не устроило?

— Мне настоящее больше понравилось...

Он увлёк Римму в кухню, где его ждал накрытый салфетками поздний ужин. Есть он не хотел совершенно, хотел успокоить её и спать, спать, спать.

— Что за настоящее?

— Получается, что все вместе мы переупрямили судьбу.

— Вместе?

— Мы с тобой, Яков с Августой и дети. Переупрямили и вынудили её принять наш выбор.

— Скрепя сердце?

Римма как всегда уловила важное.

— Да, раздражение я там услышал, но им главное не эмоции, а эффективность.

— Кому "им"?

— Тем, кто вещает через тётю Зину... Им нужно, чтобы твой — и не только твой — Дар работал с полной отдачей. Предполагалось, что с Яковом и его наследственностью это получится лучше всего...

— Володя-а!

— Тихо-тихо. Говорю, как есть. Им нужно было максимально усилить твой Дар, а ещё — не менее важно — смешать вашу кровь... — Тут он поймал её руки. — Так, не дерись, ты обещала.

— Извини, я... Я не могу это слышать!

— Точно не можешь?

— Рассказывай немедленно!

Он рассмеялся, зная, что и на неё его смех подействует успокаивающе.

— Вы категорически воспротивились — оба, так что не только здесь, но и там, в неслучившемся, по их воле не вышло: ты не отказалась от меня, Яков не смог забыть Августу. Поэтому теперь концепция изменилась...

— Неужели?!

Риммины глаза метали такие молнии, что он залюбовался.

— О да. Твой Дар почему-то принял меня, это факт, но для них неожиданный. А кровь смешают Марта с Платоном, и детей у них будет двое, и у Марты — Дар, прежде неучтённый. В общем, там больше не возражают, что всё стало так, как стало...

— Не возражают? Не возража-ают?!

Сальников прекрасно понимал Римму, ведь и сам не переварил ещё услышанную от оракула фейерическую дичь. Он прижимал жену к себе, усмирял и баюкал, твердил, что злиться бессмысленно, как сердиться на айсберг за то, что он холодный. Уговаривал идти отдыхать, напирая на то, что и сам с ног валится. Целовал руки, губы, а потом и живот, потому что очень хотелось. Но до конца его отвлекающий манёвр не удался.

— Володечка, а какие вопросы тётя Зина задавала тебе?

— Римчик, я всё расскажу, но давай, всё-таки, не сейчас. Потому что, честное слово, это уже совсем другая история...

1) Трилистниковый крест характеризуется утолщениями в виде трилистников на концах.

Вернуться к тексту