Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (джен)

В гавани магического Гластонбери гуляли ветра. Они были особенными — эти ветра. Они несли в себе запах не только морской соли, но и влажной земли старых болот, дым священных костров друидов и холод древнего камня. Здесь, в сердце Сомерсета, реальности переплетались, как спиральная тропа, ведущая на вершину холма Тор. Магглы знали это место как овеянный легендами Гластонбери, где призрачная башня старого аббатства парит над туманами в явлении Фата-морганы. Они приходили сюда, чувствуя неясный зов, но не видя сокрытое.

Маги же знали правду. Тот самый холм Святого Михаила с его семью необъяснимыми террасами был не просто холмом. Это был якорь, узел магических линий силы, пронизывающих Британию. В незапамятные времена, когда мир был моложе, а границы между реальностями тоньше, прямо к подножию Тора подходили водные пути, по которым, говорят, можно было пройти к Авалону. Великое разделение, случившееся незадолго до прихода римских легионеров, потребовало жертв, и колдуны, используя всю свою мощь, «отодвинули» водный путь, спрятав его в складку реальности, доступную лишь тем, кто знал, как смотреть. То, что магглы видят как сухую долину у подножия Тора, для мага, стоящего в нужной точке в нужный час, представало тихой гаванью с темной водой, отражающей не привычное небо, а россыпи незнакомых звезд.

Именно сюда, в эту скрытую бухту, раз в тринадцать лет, в ночь, когда граница между мирами истончалась до предела, приходила «Моргана». Корабль-призрак словно вырастал из самой толщи тумана, что магглы называли миражом. Это было место встречи миров — прошлого и вечного, здешнего и потустороннего. Здесь, согласно легендам, Иосиф Аримафейский когда-то скрыл Чашу, наделив землю сокровенной силой. Здесь, как поговаривали, сам Артур искал священные врата. И именно здесь заканчивался один путь и начинался другой — путь в легенду.

Лисса, стоя на небольшом отдалении от пристани, поправила растрепавшиеся рыжие волосы и задумчиво посмотрела на огромный и совершенно мистический на вид корабль. Удивительно, но он был ей смутно знаком: в том своем полузабытом сне-яви, где она, тогда еще Молли Уизли, все бежала и бежала через нескончаемый зеркальный коридор, ей привиделось одно из отражений совершенно другой себя: той, что уверенно стояла на палубе куда-то плывущего корабля. И выглядел он точь в точь как «Моргана»!

Время текло неумолимо, отсчитывая года и сглаживая острые углы, но не стирая память. Прошло двенадцать лет. Двенадцать долгих, насыщенных, порой безумных лет с того вечера в поместье Долохова. Лисса Пруэтт, легким взмахом палочки вызвав Темпус и убедившись, что пока не опаздывает, позволила мыслям унестись в прошлое.

Кто бы мог подумать, что ее новая жизнь сложится именно так? Благополучно окончив Хогвартс и получив более чем приличные результаты по ЖАБА, Лисса, ранее видевшая себя мастером зельеварения, вдруг резко свернула с проторенной дорожки. Ритуал, связавший ее с Реддлом, запутанные расчеты Хаазе, сама природа крестражей — все это пробудило в ней жгучий, абсолютно бузудержный интерес к ритуалистике. Зелья были, безусловно, хороши, но они являлись скорее искусством изменения материи, тогда как ритуалы… ритуалы могли изменить саму ткань реальности, душу, судьбу. После всего пережитого это казалось ей единственной магией, достойной изучения.

Выдержав жаркие и продолжительные споры с родней, Лисса уехала из Британии. Сначала в Швейцарию, к тому самому Альрику фон Хаазе, который так им всем помог. Старый маг, поначалу скептически относившейся к рыжей девице, обивавшей порог его дома, все же впечатлился ее настойчивостью и, протестировав, согласился взять Пруэтт в ученицы. Условия контракта были так себе, но девушка не унывала: в конечном счете, это ведь было именно то, чего ей хотелось, не так ли?! Потом были годы странствий по Европе, изучение скандинавских рунических кругов, кельтских святилищ, средиземноморских алхимических традиций. В Британию Лисса Пруэтт вернулась не просто девушкой из знатного рода, дочерью «того самого Пруэтта», а признанным, хотя и молодым, мастером по защитной и очистительной ритуальной магии.

Естественно, такая партия — умная, красивая, независимая и богатая — не осталась без внимания. Особенно усердствовал Троян Нотт, который после смерти отца возглавил род и по-прежнему видел в союзе с Пруэттами идеальный способ поднять собственный престиж в глазах общества. Его ухаживания были настойчивы, изысканны и совершенно бесплодны. Лисса вежливо, но твердо отшивала как его, так и других претендентов. Брак, семья, дети… Мысль об этом вызывала в ней странную пустоту. Она исполнила свой долг перед семьей, спасла их. Теперь ее жизнь принадлежала только ей. И магии.

В Магической Британии тоже все было вполне неплохо. С исчезновением Тома Реддла его зарождающееся движение «Чистых», которое люди впоследствии окрестили бы совершенно иначе, рассыпалось как карточный домик. Не было харизматичного лидера, не было единой страшной идеи, сплачивающей недовольных. Остались лишь разрозненные группы консерваторов, которые, лишившись радикального стержня, были не столь уж и опасны. Войны не случилось. Не было ночных рейдов в масках, не было «темных меток» в небе. Конфликты, конечно, остались — между консерваторами и прогрессивистами, между старыми родами и нуворишами, — но они вернулись в привычное русло бесконечных, нудных, порой абсурдных дебатов в Визенгамоте, подковерных интриг и бумажной волокиты.

Самый большой сюрприз преподнес Альбус Дамблдор. Лисса, храня в памяти образ фанатичного, манипулятивного стратега из кошмаров Молли Уизли, годами ждала его хода. Ждала, когда он вытащит нового «Темного лорда» из рукава или сам займет его место, преподнося это под соусом добра. Но ход так и не последовал. Казалось, со смертью Реддла из мира ушла не только конкретная угроза, но и сам принцип глобального, манихейского противостояния, в котором директор Хогвартса привык быть главным борцом со злом. Он сосредоточился на школе, на поиске талантливых учеников, на своих алхимических изысканиях с Николасом Фламелем. Его голос в Визенгамоте по-прежнему звучал в защиту магглорожденных и сквибов, но без прежней оголтелой, почти фанатичной убежденности. Не было того, против кого стоило бы бороться не на жизнь, а на смерть. И мир, как ни странно, от этого только выиграл.

Пруэтты, прожив первые годы после «дела Реддла» в напряженном ожидании ответного удара или раскрытия их тайны, наконец выдохнули. Сомнения — а того ли они убили? не сделали ли ошибку, устранив одну угрозу и открыв путь другой? — постепенно рассеялись. Они так и не нашли владельца шестого крестража, того, что был спрятан в Хогвартсе, как, впрочем, не собирались искать и сам крестраж. Но раз мир не рухнул, раз род Пруэттов не был стерт с лица земли, а наоборот — Гидеон и Фабиан сыграли пышные свадьбы, и в Пруэтт-Холле теперь звенели детские голоса, — они решили, что в конечном счете выбор был верным. Том Реддл, с его расщепленной душой и маниакальной жаждой власти, был той самой искрой, что могла разжечь пожар. И они ее потушили.

Лисса выполнила свою миссию. Она спасла свою семью. Она предотвратила войну. Она дала Британии шанс на мирную, пусть и несовершенную, жизнь. Цена была высока, но судьбы сотен людей сложились иначе. Жил-был где-то в Италии Северус Снейп, самый молодой (двадцатилетний!) мастер-зельевар Европы, известный своими эпатажными интервью и одним, но гениальным открытием, не ведая, какая судьба могла бы быть ему уготована. Жили те, кто в другой реальности пал в бою. Магическая кровь, каждая капля которой была бесценна, не пролилась рекой.

А что же Антонин Долохов? Что ж, Долохов, после того злополучного вечера сорвался: пил как не в себя, нарывался на дуэли с первыми встречными и развлекался рискованными авантюрами, лежащими на грани закона. Пруэтты, связанные с ним теперь не только общей тайной, но и чем-то вроде братства по оружию, не оставили его. Дугал и Игнатиус вытаскивали Тони из кабаков Лютного, а Мюриэль, скрипя зубами, приводила в порядок его разгромленное поместье и отчитывала взрослого мужчину, как провинившегося школьника. Вообще, им всем пришлось потрудиться, чтобы замести следы: тетушка провела ювелирную работу с памятью Лестрейнджа и Эйвери, убедив их, что Реддл, разочаровавшись в политике, уехал в длительное путешествие на Восток в поисках древних знаний. Долохов уверенно легенду поддержал, и эта версия сошла за правду.

Когда острый приступ саморазрушения прошел, Антонин Долохов принял решение: он не мог, не желал больше оставаться в Британии. Он продал часть активов, передал управление оставшимся доверенному лицу и, оставив поместье на недовольного таким поворотом Кузьму, уехал. Куда — не сказал даже Пруэттам. Просто пожал руки мужчинам, сухо поцеловал в щеку Мюриэль, слегка улыбнулся только-только окончившей Хогвартс Лиссе, а затем просто исчез, не отвечая ни на письма, ни на патронусы. Пруэтт тогда подумала, что больше никогда его не увидит. Общее дело закончено, их пути разошлись.

Но судьба — штука забавная. Они встретились снова в 1978 году, на конференции по архаичным защитным ритуалам в Вене. Лисса представляла свой доклад о нейтрализации побочных эффектов сложных многоуровневых ритуалов при помощи задействования кельтских кругов. Антонин стоял недалеко от трибуны, прислонившись к колонне, и слушал. Пруэтт, конечно же, сразу его узнала, отмечая, впрочем, и произошедшие изменения: исчезла былая бравада, сменившись спокойной уверенностью, в уголках глаз залегли морщины, виски тронула седина, но взгляд… взгляд остался прежним. Пронзительным, видящим насквозь.

Долохов подошел к ней после окончания лекции. «Мисс Пруэтт. Ваши выводы о компенсационных петлях впечатляют. Особенно ценны ваши советы для кого-то, кто на собственном опыте познал, что бывает, когда эти петли рвутся».

Так завязался разговор. Оказалось, он все эти годы не сидел сложа руки. Путешествовал, изучая магию разных культур, искал — и, кажется, нашел — какое-то свое успокоение. Поучаствовал в нескольких конфликтах, разразившихся в Восточной Европе, успешно защитился на мастера, и, как шутя признался Антонин, уже был наслышан о «блестящей мисс Пруэтт» и даже читал ее работу о рунической синхронизации. Они проговорили весь вечер, и Лисса с удивлением обнаружила, что общается с ним легко, как со старым, близким другом, которого не видела сто лет. Прощаясь, мужчина обмолвился, что планирует вернуться в Британию. «Поместье стоит, Кузьма скучает. Да и, кажется, пора перестать бегать от призраков прошлого».

Искра пробежала не сразу. Сначала было уважение, затем — дружба, основанная на общих интересах и понимании, которого не найти на стороне. Так началось их странное, неторопливое сближение. Долохов ухаживал не как Троян Нотт — с напором и демонстрацией статуса. Он был настойчивым, но уважительным, остроумным и… настоящим. Он видел в ней не девицу Пруэтт, а Лиссу — такой, какой она и была. От этого жениха Лисса Пруэтт отбивалась уже не так рьяно, все чаще ловя себя на мысли, что его частое присутствие рядом кажется ей уютным и правильным.

Свадьба была назначена на осень 1980 года. Родня с обеих сторон ликовала. Матушка Долохова, уже отчаявшись дождаться, когда сын остепенится, осыпала Лиссу благословениями и фамильными драгоценностями. Сама Пруэтт была счастлива — тихим, взрослым, выстраданным счастьем, которого она даже не позволяла себе желать. Пожалуй, это была не влюбленность, и, быть может, даже не любовь, а что-то большее: тепло, понимание, поддержка, бесконечное доверие и нечто абсолютно необъяснимое и трепетное сплетались в такой тугой узел чувств, что было сложно отделить одно от другого и выразить это словами.

Казалось бы, можно жить и радоваться! Ан нет: судьба-злодейка снова напомнила о себе.

Накануне вечером Лисса, мимоходом глянув в большое напольное зеркало, увидела в нем отнюдь не свое отражение. Напротив нее стояла, поправляя прядь огненно-рыжих волос, незнакомка из прошлого. Та самая, что тринадцать лет назад предложила Молли Уизли сделку.

— Здравствуй, Лисса, — немного напевно и вместе с тем насмешливо произнесла она. — Или все же Молли? Как бы там ни было, пора вспомнить об условиях нашего договора. Время закрывать долги.

Пруэтт инстинктивно сделала шаг назад и недоуменно приподняла бровь.

— Каких условиях? Все кончено. Я все сделала. Я изменила все, что могла.

— Исправила ошибки, спасла род, предотвратила войну, — скучающим голосом перечислила незнакомка и кивнула. — Да. Ты выполнила первую часть нашего уговора. Но была и вторая. Жизнь, данная тебе взаймы, должна быть возвращена. Или… обменяна.

— Что ты имеешь в виду? — прищурилась Лисса, предчувствуя, что ничего хорошего не услышит.

— Ты должна выполнить мое требование, когда я его озвучу. Так вот, озвучиваю: тебе необходимо подняться на «Моргану» в ночь на Лугнасад. И отправиться на Авалон.

— Что? Нет! — вырвалось у Пруэтт. — Я не могу! У меня здесь жизнь! Семья! Я… я выхожу замуж!

Рыжеволосая женщина в зеркале, как-то смутно похожая на нее саму, смотрела на Лиссу без тени жалости.

— Миленько, — безразлично бросила незнакомка. — Но мне все равно. Дорогая моя, это не просьба. Это твой долг. Ты же помнишь, на что соглашалась, проходя через зеркала? «Судьба на судьбу». Твоя новая жизнь была платой за шанс все изменить. И шанс ты использовала блестяще, поздравляю. Теперь — твоя очередь платить по счетам. Исполнить мое требование, когда оно последует. И оно последовало.

— Я не соглашалась на это! На вечное изгнание!

— Соглашалась, — усмехнулась женщина. — Ты просто не смогла удержать все детали в памяти после перехода. Сейчас вспомнишь, я тебе помогу. Но в любом случае: уговор есть уговор. Если тебя что-то не устраивает… — незнакомка сделала паузу, и в ее глазах вспыхнули опасные искорки, — мы всегда можем вернуть все к исходной точке. К тому моменту, где рода Пруэтт больше нет, где твои братья и родители давно мертвы, где Долохов, твой пока еще жених, носит на руке чужую метку и гниет в Азкабане. Где Британия снова на краю пропасти, а ты — измученная и проклятая Молли Уизли, оплакивающая своих мертвых. Хочешь обратно? Это легко устроить.

Перед глазами Пруэтт поплыли кошмарные видения из прошлой жизни — пепелище вместо Пруэтт-Холла, бесконечные смерти родных и близких, отчаяние и борьба. И Тони… Антонин Долохов в зале суда, с безразличием смотрящий на судей. Нет. Только не это.

— Ты не можешь…

— Могу. И сделаю, если ты попробуешь увильнуть от уплаты долга: помощи у кого-то попросить, например, или искать лазейки. Нет, ты можешь попытаться, конечно, но не рекомендую. Любое твое действие в этом направлении будет расценено, как нарушение договора, и все мигом вернется на круги своя. Мне-то все равно, а вот тебе придется несладко. Так что забудь о том, о чем сейчас подумала, ты даже правду рассказать никому не сможешь. Твой путь один. Корабль. И Авалон. Это цена за их жизни, за их счастье, за твое тринадцатилетнее «взаймы».

И тут Лисса, которая действительно уже прикидывала в уме, как бы ей избежать подобной участи, действительно вспомнила. Вспомнила как сама, будучи Молли Уизли, и вправду согласилась на выставленные условия. Что ж, тогда она считала, что терять ей нечего, а хуже уже не будет.

— Выбирай, — поторопила незнакомка.

Выбора, по сути, не было, и Лисса это поняла. С тяжелым камнем на душе она кивнула отражению в зеркале.

Пруэтт написала письма — Антонину, родителям, братьям, Мюриэль. Без подробностей, лишь о том, что должна уехать по делу, от которого зависит слишком многое, что любит их всех и просит простить. Она знала, что они не поймут. Что она разобьет Тони сердце. Но другого выхода действительно не было.

И вот она здесь. В гавани магического Гластонбери. Ветер треплет ее волосы, а впереди, у причала, колышется на волнах черный корабль «Моргана», паруса которого, казалось, были сотканы из самого лунного света.

Лисса сделала глубокий вдох, решаясь. Она спасла всех, кого любила. Теперь пришла пора заплатить по счетам. И Пруэтт сделала шаг вперед, навстречу пирсу, кораблю и своей новой, неведомой судьбе.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ