Не убей ближнего своего (гет)

Отправившись в командировку на долгие две недели, Гермиона мысленно приготовилась к марафону из цифр и докладов. Скажи ей кто-нибудь, что она будет откладывать утренние министерские отчёты ради переписки с мужчиной, чьего имени даже не знает, она бы покрутила пальцем у виска. Но сейчас она чистила зубы в ванной отеля и ловила себя на том, что ждёт звука входящего сообщения.

Их утренний обмен репликами превратился в негласный ритуал. В один день он мог дразнить ее фотографией идеального эспрессо из своей кофемашины: «Сочувствую вашей отельной бурде». В другой — мрачно заявлять, что ранние пташки заслуживают Азкабана. Иногда экран высвечивал требовательное: «Скажите, что вы тоже ненавидите этот вторник, иначе я перестану с вами общаться». А порой он вдруг совершенно серьёзно спрашивал, удалось ли ей выспаться после какого-нибудь адского приёма.

За всю свою карьеру Гермиона ни разу не позволила себе расслабиться на официальных заседаниях. Коллеги привыкли, что она всегда вникает в каждую смету и задаёт неудобные вопросы. Шотландская командировка не стала исключением — по крайней мере, для окружающих. Со стороны она выглядела идеальным слушателем, пока на коленях, скрытый от чужих глаз, светился экран телефона. Читать безжалостные комментарии соседа и одновременно делать вид, что её крайне волнуют показатели оптимизации оказалось настоящей пыткой. Ей приходилось до крови прикусывать щеки изнутри, чтобы не рассмеяться прямо в лицо какому-нибудь докладчику. За годы министерской рутины она почти забыла, с каким упоением когда-то умела нарушать правила. Взрослая жизнь заставила спрятать ту Гермиону Грейнджер, которая без зазрений совести шантажировала Риту Скитер и варила нелегальные зелья. И теперь это забытое чувство безнаказанности снова пульсировало в венах, опьяняя похлеще выдержанного огневиски.

С наступлением ночи переписка меняла тональность. Анонимность работала как сыворотка правды. Они полночи сцеплялись в жестких спорах о магическом праве, и Гермиона каждый раз убеждалась: этот изворотливый ум не уступает ей ни в чём. Дневной сарказм сменялся флиртом — без грамма пошлости, но с таким градусом напряжения, что под кожей начинало искрить. Это был их сумасшедший виртуальный «медовый месяц». Стоило ему вскользь упомянуть, каким он представляет ее сбитое дыхание или смех, и Гермиону бросало в жар. Они вгрызались в мысли друг друга, узнавая привычки, страхи и слабости, выстраивая между собой связь настолько плотную, что реальный мир начал казаться лишь бледной декорацией.

Накануне отъезда Гермиона зашла в местную крафтовую лавку и почти сразу увидела их. Чёрные, тяжёлые, абсолютно минималистичные кофейные чашки. Просто идеальное попадание в его утренние ритуалы.

Она поставила коробку на кассу, прикидывая, стоит ли вообще вкладывать внутрь карточку, и тут продавец-шотландец добродушно улыбнулся:

— Чудесная пара.

Пара. Она перевела взгляд на две одинаковые чашки, и мозг моментально выстроил логическую цепочку: набор на двоих — это подсознательная заявка на парность. Сигнал, что она уже ментально застолбила место на его территории. Мерлин, она превращается в ту самую пугающую категорию женщин, которые на первом свидании уже мысленно подбирают имена общим детям.

— А можно купить только одну? — с надеждой спросила она.

— Простите, мэм, это неразлучный набор.

Гермиона поджала губы. Можно купить обе, а вторую просто... «случайно» разбить по дороге... А потом она мысленно закатила глаза. Она давно переросла возраст пубертатных драм, чтобы устраивать трагедию из-за куска обожженной глины. Это просто посуда, а не клятва на крови, и она ни к чему не обязывает.

Она спокойно расплатилась и вышла на улицу, решив, что если он захочет найти в этом тайный смысл — это будут исключительно его проблемы.