Возвращение легенды (гет)

Подгорный король встретил блудного племянника в Привратном зале, стоило троице прошмыгнуть в приоткрытую по случаю дня створку. Даже до Тронного идти не пришлось или до Пиршественного, как Кили втайне надеялся: не увидься он с Торином до торжественной трапезы, за едой да элем, глядишь, оно бы пошло и глаже.

Сейчас же венценосный родич напоминал собственную долгополую мантию: такую же тяжелую и подбитую исчерна-темным, опасно взблескивающим мехом.

Не глядя ни на Фили, ни, тем паче, на эльфийку, он пророкотал:

— Если бы ты, сбежав, вернулся спустя неделю, я бы выпорол тебя, как щенка, и посадил под замок для вразумления. Но ты возвращаешься через полгода, царапая головой потолок, с косой и, сказывают, героем Средиземья.

И, пока он говорил, его рокот всё понижал тон, скатившись к концу к басовитому гулу подземных недр. Если б орал, сотрясая стены, или хватался за меч (а то и за ремень), Кили было бы проще — со вспышками Торина он знал, как справляться, сызмальства. С этой же рокочущей тяжестью, бередившей совесть, не ведал, что делать, и потому поднял на щит всегдашнее свое средство: попытался пошутить.

— Всего через пять месяцев! И какой из меня герой — последний-то дракон тебе достался!

Торин только отмахнулся.

— Поступай, как знаешь, Кили. Нет больше моей власти над тобой.

И в жесте его скользнула такая обреченная усталость, что Кили дрогнул. Казалось бы — вот оно, Торин не чинит препятствий, ему бы радоваться, не того ли он и хотел, но в горле встал ком, а в носу прокатилась щекотка.

Король повернулся, прочертив шлейфом мантии плиты пола, но юный гном не дал ему уйти. Движимый защемившим внутри порывом, он ухватил родича за плечо — и король развернулся обратно, поднял к его лицу глаза цвета реки Быстротечной под мартовским небом и застыл, тяжко и ожидающе.

— А твое благословение, дядя? — проглотив комок, сказал Кили тем тоном, каким в детстве просил рассказать о подвигах и походах.

— Можно подумать, оно тебе ещё нужно… — проговорил старый гном очень тихо и вновь отвернулся. Как-то не по-королевски поспешно, упрятав взгляд в стыки столетних плит.

— Нужно, Торин, — ответ Кили был тверд и тёпел, точно солнечный склон Горы.

Сказал и замер, гадая: приобретет сейчас или вконец потеряет. Не слово — что ему вправду любое слово после всего. Что-то, что было важнее и раньше слов. Похожее на деревянный меч на широких ладонях, осиянный восторженным взглядом мальчишеских глаз. На безлунные ночи, наполненные глубоким голосом, повествующим о краях, лежащих далеко за порогом. На запах снега и ветра от жесткой шубы, если зарыться в нее лицом.

Торин вздохнул, всколыхнув пушистую оторочку, опять повернулся на лязгнувших металлических каблуках.

— Тогда… вот оно, — та самая ладонь тяжело опустилась на предплечье Кили, не имея возможности достать до плеча. — Пусть оно будет с тобой. Оно всегда было с тобой, сын моей сестры…

И, уже в ринувшуюся навстречу домотканую рубаху добавил, вознеся свой рокот под свод Горы:

— Но вот с ней ты будешь объясняться сам!

— Что? — воскликнул Кили, отпуская дядю.

— Что слышал, — возвращая себе королевский вид, воркотнул Торин. — Дис на пути к Эребору. Двалин с отрядом завтра выезжает навстречу — и, шляйся ты меньше, ты бы об этом знал!

* * *

Октябрь ещё не перевалил за середину, но Предгорье уже укрыл мелкий, словно сомневающийся в себе снежок. Ранняя зима — к щедрому лету, так говаривали на Севере.

Тауриэль накинула на плечо лук и пошла, почти не оставляя следов, вверх по тропе к Горе. Новый лук взамен утраченного для нее передала Гвиритэль — тайком отловила Балина, наведывавшегося в Лихолесье с очередным свитком уточнений к торговому договору, и вручила ему длинный, узнаваемых очертаний сверток. Этот подарок обрадовал Тауриэль несказанно — в оружейных Одинокой нашлось несколько луков, но они были слишком тяжелы и коротки для ее руки.

Обычно они тренировались на стрельбище у подножия вместе с Кили, но нынче он, как и все эреборские гномы, был жутко занят, приводя в порядок всё сверху донизу перед прибытием обоза с женщинами и детьми. Еще с утра вороны возвестили, что поезд, сменивший колеса полозьями, приближается — и в Горе поднялась торопливая суета.

— Чего нам ожидать от твоей матушки, мелет нин? — спрашивала, бывало, эльфийка, вечерами стоя вместе с ним на прорубленной в скале галерее, лицом туда, куда уехал недавно Двалин и откуда всё приближались и приближались насельники Эред Луин.

— Мама — это мама, — ширил улыбку Кили, унимая ее тревогу. — Она поймет!

Но при этом невольно потирал взлохмаченный свой затылок, вспоминавший, должно быть, полные любви и понимания затрещины тяжелой принцессьей руки.

* * *

Уже у самых Ворот Тауриэль настиг и почти оглушил звук рога — огромной гнутой трубы, в которую дуть хватало лишь гномьих легких. И то не каждых. В Эреборе к трубе приставлен был Бомбур, как самый объемный не только в области живота.

Из раздавшихся до упора створок посыпали гномы — так густо, что нечего было и думать просочиться сквозь них в обратном направлении или даже выхватить из толчеи одного, возвышавшегося над всеми. Углядеть его Тауриэль углядела — в самой гуще, рядом с Торином и семеняще бегущим Балином, но пробираться к нему не стала, остановилась в растерянности, не зная, куда ей себя деть.

— Таур! — замахала ей Сигрид с бокового выступа у ворот — бывшей монументальной статуи, от которой остались лишь сапоги и до которой ещё не дошли руки мастеров с зубилами и раствором.

Уже больше недели, как она тоже перебралась в Эребор — гроза в лице женихова родича миновала, и ей не хотелось проводить дни вдали от него, тем более в преддверии встречи с будущей свекровью. Бард только махнул рукой, отпуская: знал, что подгорные жители его дочь не обидят. Что же до причины столь поспешного переезда, то королю Дейла, бывшему лодочнику, было побоку на династические интриги, он никогда не пошел бы против воли своих детей. Вышло, как вышло — счастлива дочь, и ладно.

— Что скажет Фили, увидев, что ты лазаешь по камням? — усмехнулась Тауриэль, в два прыжка взбираясь на остов статуи к дочке Барда и косясь на ее живот. Того ещё толком не было — особенно в теплом заячьем полушубке, справленном ей старшим Дуринсоном к зиме, но зоркий эльфийский глаз уже замечал едва уловимые перемены.

— Отсюда зато всё видно, — рассмеялась девушка. Она прикипела к лучнице ещё в Эсгароте, когда та сначала спасала их дом от нашествия орков, а потом их самих — от драконьего пламени в утлой лодочке. Теперь же и вовсе почитала Тауриэль лучшей своей подругой — и то сказать: невесты двух братьев, единственные женщины среди жителей Эребора. Впрочем, последнее должно было вот-вот измениться.

— Боишься? — проницательно спросила Тауриэль.

— Капельку, — не стала отпираться Сигрид, помнившая от мамы только смутный образ. — Говорят, она строгая. И сам Торин старается с ней не спорить. А ты?

— Волнуюсь, — призналась лучница, вовсе не знавшая своей матери.

Сквозь заполонившую площадку за въездным мостом толпу — утесом против волн — наперекор движению пробился Кили. На уступ не полез — с обеими девушками ему б там пришлось тесновато — встал у подножия, сверкнул вверх улыбкой. Показывая: он здесь. Хорошо, а то Тауриэль сейчас чувствовала себя совсем чужой и даже немного лишней.

* * *

— Едут! Едут! Вот они! — запищала Сигрид, захлопав в ладоши — одновременно с тем, как эльфийка развернулась в ту сторону, откуда волной накатывал шум.

Повозок, теперь превращенных в сани, было двенадцать. Половину из них занимали гномы (точнее, в основном гномки), половину — необходимейший скарб, с которым женское сердце не пожелало расстаться. Как уж оно там устроено всё этими мужчинами в только отстроенной Горе — ещё неизвестно, а привычная сковородочка, на случай, всегда под рукой. Увесистая, с хорошо ложащейся в ладонь рукояткой — хоть жарить чего, хоть вразумлять.

Сани тянули внушительные большерогие козлы — обитатели гор, издавна прирученные гномами. Такие же козлы везли на себе тех, кто отправился встретить обоз на пути. Вот они встали, повинуясь натянутым вожжам. Вот с одного из козлов, что замер у первых саней, соскочил Двалин, протянул почтительно руку… вознице. Тот… та откинула капюшон, легко оперлась на руку могучего воина, одарив его теплым взглядом, и сошла на снег. Уверенная, сильная. Царственная. Принцесса Дис рода Дурина, лично правившая головной повозкой. Принцесса, вернувшаяся в родной дом.

Торин только выступил вперед, шагнул к сестре, распахивая объятия, как…

— Мама!!! — заорал Кили и бросился очертя голову (перед ним расступались, чтоб ненароком не посшибал с ног) навстречу.