The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

Луч галогенового фонаря скользнул по влажной кромке чугунного кольца и провалился в глухую, маслянистую чернь. Эхо упавшей капли донеслось снизу с задержкой в пару секунд — тяжелое, гулкое, словно на дне глубокого колодца. Из круглого жерла тянуло не просто сыростью: ледяной, устойчивый сквозняк нес застарелый запах речного ила, машинной окалины, прели и того особого металлического холода, который десятилетиями копится в закрытых гранитных резервуарах.

— Глубина футов двадцать, — негромко сказал я, перегибаясь через каменный фундамент и освещая вертикальную шахту. — Дальше идет горизонтальная штольня аварийного сброса. Старая самотечная ветка сороковых годов, пробитая еще военными инженерами при возведении плотины Неверсинк. Она уходит под скальный массив в обход основных клапанов.

Ник опустился на одно колено рядом с Алекс, придерживая полу овчинной куртки, и чиркнул лучом своего фонаря по склизким стальным скобам, вбитым прямо в каменную кладку. Две верхние были покрыты свежими царапинами — кто-то спускался сюда недавно, сбивая подошвами тяжелых болотных сапог многолетний налет ржавчины и сухой копоти. Металл в местах сколов блестел тусклым свинцом, еще не успев покрыться рыжим налетом влаги.

— Лезть туда сейчас — можем словить пулю или кусок арматуры в лоб, — подытожил О’Коннор, поднимаясь на ноги. — В этой норе он видит нас на просвет, как мишени в тире. Ни радиосвязи, ни нормального света, а штольни тянутся на мили. Он эти шурфы знает на ощупь, а мы шеи переломаем на первых ста ярдах.

Алекс ничего не ответила. Она стояла у самого края жерла, опустив фонарь вертикально вниз, и я видел, как мелко вздрагивает ткань ее брезентовой куртки на плечах. Не от страха — промозглый подземный сквозняк пробирал до костей даже сквозь толстый шерстяной свитер, а нервное напряжение последних часов заставляло мышцы непроизвольно деревенеть.

— Наверх, — наконец проинесла она, пряча конверт с изъятыми нитями и фольгой от блистера во внутренний карман бушлата. — Запечатать створки, выставить пост. Нужны инженерные схемы горизонтов.

Мы выбирались наружу молча, по узкому зазору между раскуроченным котлом и скальной стеной. Я подхватил тяжелую бухту шлангов от автогена, скрутил редукторы на спарке баллонов и выволок тележку на свет. Стальная входная дверь насосной станции захлопнулась с протяжным чугунным лязгом, отрезая затхлую копоть и ледяное дыхание шурфа.

Морозный воздух после полуподвальной духоты ударил в грудь. С перевала тянуло колючей мелкой крупой, небо наливалось тяжелым сизым свинцом — к полудню предгорья обещали накрыть плотным снегопадом.

Ник первым шагнул по шпалам мимо капота нашего Форда, на ходу вытягивая из кармана пачку сигарет. Чиркнуло колесико его зажигалки, озарив на секунду резкий, профиль и светлые прищуренные глаза. Он не стал задерживаться возле нас —сделав глубокую затяжку, он свернул в сторону стоявшего на развилке второго пикапа, где дежурили Такер и Джим.

— Джим! — бросил Ник, подходя к их приоткрытому окну и выпуская струю сизого дыма на ветер. — Запроси базу по шестому каналу. Передай Бёрку: точку зафиксировали, лаз за котлом подтвержден, колодец открыт. Вход законсервирован. Вы остаетесь на внешнем кольце. Перекройте насыпь, держите сектор у портала станции и не вздумайте соваться внутрь до прибытия окружного резерва. Шериф пришлет смену к трем часам. Такер, вытащи помповик на колени и контролируй подъем от распадка.

Его уверенный, поставленный голос перекрывал шелест ветра в соснах, уводя всё внимание в сторону служебного пикапа. Мы остались у открытого борта Форда вдвоем.

Алекс оперлась спиной о металл кузова, опустив руки глубоко в карманы куртки. Ее пальцы были спрятаны, но я видел, как ее слегка покачивает от усталости — сказывались бессонная ночь над схемами и непрерывная работа мысли. Её дыхание срывалось рваными, короткими облачками пара.

Я молча шагнул к кузову, откинул брезентовый полог и достал со дна сумки массивный литровый "Стэнли" в зеленой шероховатой эмали. Термос приятно ожег ладонь сквозь грубую кожу перчатки. Скрутив помятую металлическую крышку-стаканчик, я выкрутил внутреннюю пробку.

Густая, смолистая струя выплеснула в морозное утро плотный, пряный дух жареного зерна. Горячий пар поднялся к кронам сосен, пахнув настоящим, терпким теплом, совершенно чужим для этого вымерзшего урочища.

— Держите, — я протянул ей наполненный до краев стаканчик.

Алекс медленно вытащила руки из карманов. Пальцы ее без перчаток были покрасневшими, онемевшими от холодного железа револьвера и известковой пыли. Она обхватила жестяной ободок обеими ладонями, жадно впитывая тепло металла, опустила голову и сделала первый, осторожный глоток. И замерла.

Ее длинные темные ресницы дрогнули. Она опустила стаканчик от лица буквально на пару дюймов, вдохнула поднимающийся пар и медленно подняла на меня глаза. В ее взгляде отобразилось тихое, почти ошеломленное узнавание. Она ведь сама купила в бакалейной лавке в Кингстоне ровно две банки этого дорогого колумбийского помола. Одну оставила на кухонной полке в срубе у реки и варила каждое утро, а вторую в прошлое воскресенье бросила на сиденье моего пикапа, отдавая должное за сорванный выходной. Этот глубокий, смолистый вкус с легкой шоколадной горчинкой она знала до мельчайших оттенков. И до нее дошло мгновенно: я не просто налил кипятка из дежурки или насыпал дешевого цикория на заправке. Она сделала еще один глоток, не отводя от меня потеплевших глаз, и произнесла негромко

— Ты заварил тот самый кофе ... из Кингстона.

Пауза повисла между нами, плотная, чистая и прозрачная, как морозный пар.

— Спасибо, Рэй, — добавила она, и в этой короткой фразе прозвучало всё: и за кофе, и за дубовую калитку, и за то, что вчера на трассе я не включил обиду в ответ на ее резкость, а остался стоять рядом, — И за вчера тоже... спасибо.

Я встретил ее взгляд — открытый, без колючей, въедливой резкости.

— Всё нормально, Алекс, — негромко ответил я.

Её имя прозвучало просто, естественно, смывая последние остатки напряжения. Мы замерли у борта чуть ближе, чем положено коллегам, и ни один из нас не сделал шага назад. Словно обоим было важно удержать эту странную, хрупкую паузу.

С насыпи зашуршал щебень. Неторопливым, уверенным шагом возвращался Ник. Он щелчком отправил окурок под колесо, сунул руки в карманы куртки и замер в паре шагов, лениво скользнув взглядом по поднимающемуся от стаканчика пару, по моим рукам и по тому, как Алекс держала жесть обеими ладонями. Его светлые глаза чуть сузились, брови слегка поползли вверх он зафиксировал эту секунду абсолютного безмолвия между нами до миллиметра. Но ничего не сказал вслух, лишь дернул уголком рта в едва заметной, понимающей полуулыбке, убрал зажигалку глубже и переключился на дело:

— Парни на связи. Шериф подтвердил: дорожные посты выставлены, но держать такое кольцо округ долго не сможет. У Бёрка бюджет трещит по швам, люди вторые сутки на ногах, а впереди ноябрь. Дожди со снегом превратят грунтовки в кашу, и через неделю половина патрульных сляжет с плевритом.

Алекс допила остаток кофе, аккуратно вернула мне пустую металлическую крышку и застегнула воротник куртки под самое горло:

— Крэйн не станет ждать неделю. Он знает местность, но он ранен. Без постоянного тепла и медикаментов в этих штольнях долго не протянешь. Его ареал сужается.

— Вопрос в том, куда ведут эти штольни, — Ник кивнул в сторону закрытых дверей станции. — У нас есть только общие схемы гидроузла. Подземные горизонты сороковых годов строили военные инженеры, там километры бетона. Я свяжусь с нашими на Плазе: городские архивы водоканала поднимут ведомости смен и чертежи тоннелей Кротона и Неверсинка, но курьер с бумагами прибудет не раньше завтрашнего вечера.

— Это понятно — ровно произнесла Алекс, — Ребята Бёрка и егеря постоянно на ногах в этой каше, спасибо им, что вообще держат периметр на таком холоде. Пока придут бумаги из города, у нас есть окно.

Она повернулась ко мне:

— Врач из Кингстона сказал, что вчера после обеда Карен выписали. Сутки дома, она уже немного пришла в себя. Никаких казенных бланков и протоколов под запись.

— Думаешь, девочка вспомнит что-то по существу? — с сомнением хмыкнул О’Коннор. — Она знала его как обходительного ухажера, от силы два месяца. Такие психопаты не выкладывают жертвам схемы своих берлог.

— Они не выкладывают схемы, Ник, — спокойно парировала Алекс. — Но они продают иллюзию. Создают образ надежного, интересного взрослого мужчины, вплетают правду в сказки о своей жизни. Крэйн не мог не проговориться хоть в мелочах. Только нужно сначала позвонить. Предупредить отца, спросить разрешения. Никакого полицейского прессинга.

— Согласен, — отозвался я. — На развилке у лесничества есть дорожный пикет и полевой коммутатор. Я наберу мистера Миллера сам.

Мы сели в машину и покатили вниз по каменистому спуску. Снежная крупа усиливалась, стуча по ветровому стеклу. У будки лесничества на развилке я притормозил на обочине, зашел в дощатый балок дежурного и снял трубку полевого аппарата. Диск отщелкал номер фермы. В мембране раздались длинные, глухие гудки. На четвертом трубку подняли — голос отца Карен звучал настороженно, натянуто, как струна:

— Алло?

— Мистер Миллер, доброе утро. Это Рэй Хоскинс.

На том конце линии повисла секундная тишина, сквозь которую послышался выдох:

— Рэй... Здравствуй, сынок. Случилось что? Поймали его?

— Ищем, сэр, — спокойно отозвался я, держа ровный, размеренный тон. — Работаем. Карен очень помогла нам с первыми приметами, но сейчас нужно уточнить у нее буквально пару мелочей. Никаких допросов, мистер Миллер. Будем втроем: детектив Флэнаган, я и лейтенант О’Коннор — он ведет дело со стороны города. Вы позволите нам заехать?

Миллер помолчал, видимо, оборачиваясь к жене на кухне, а затем твердо произнес:

— Приезжайте, Рэй. Мы вас ждем.

— Спасибо, мистер Миллер. Будем где-то через полчаса.

Я повесил трубку, вернулся в машину и коротко бросил Алекс:

— Нас ждут. Отец предупрежден, всё спокойно.

Ферма Миллеров встретила нас непривычной, почти пасторальной тишиной. После рева бензорезов на насосной и могильного холода склепа этот деревянный дом за аккуратным белым штакетником казался островком из совершенно другого мира. Над кирпичной трубой ровно струился дымок, в загоне тихо пофыркивали тяжеловозы, а у крыльца стоял старый отцовский грузовик.

Мистер Миллер вышел на крыльцо в поношенном шерстяном жилете. Увидев, что за рулем сижу я, он открыл калитку сам.

— Проходите, — негромко произнес хозяин дома, пожимая мне руку. —Проходите в тепло.

В прихожей пахло сушеными яблоками, восковой мастикой для полов и жареным тестом. Никаких больничных запахов, никаких следов пережитого кошмара — семья изо всех сил пыталась вернуть в эти стены привычный домашний уклад.

— Как Карен? — тихо спросила Алекс, расстегивая куртку.

— Спит много, — вздохнула миссис Миллер, прижимая руки к груди. — Врач из Кингстона сказал, организму нужно время, чтобы восстановить силы. Но сегодня утром сама спустилась к завтраку, бульон поела, с отцом словом перекинулась. Сидит у себя на веранде, в плед закуталась.

— Мы буквально на десять минут, миссис Миллер, — мягко заверила ее Алекс. — Никаких жестких протоколов. Только короткий разговор.

Карен сидела в глубоком плетеном кресле в застекленной пристройке, выходившей окнами в яблоневый сад. На коленях лежал толстый шерстяной плед. На скуле еще темнела полоса от содранной ветками кожи, а пальцы на руках были аккуратно забинтованы чистой марлей, но взгляд девочки стал яснее — в нем больше не метался слепой, животный ужас загнанного зверька.

Услышав скрип половиц, она вскинула голову. На Ника в его строгом городском пальто она взглянула с легкой опаской, но, переведя взгляд на Алекс и на меня, слабо, едва заметно улыбнулась уголками губ:

— Детектив Флэнаган... Рэй.

— Здравствуй, Карен, — я подошел ближе, оперся рукой о спинку соседнего стула, стараясь держаться так, чтобы моя фигура не нависала над ней, а закрывала от холодного света из окна. — Ты как?

— Ноги еще ноют, — тихо ответила она, поправляя край пледа. — А так... легче. Дома легче.

Алекс не стала садиться за стол или доставать казенный планшет с бланками. Она опустилась на низкую деревянную скамеечку возле ее кресла — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, сняла перчатки и положила руки на колени ладонями вверх:

​— Здравствуй, Карен. Мы буквально на пару минут. Мы очень рады, что ты дома, правда.

​Плечи девочки чуть опустились. Она спрятала забинтованные пальцы под шерсть пледа, грея их о теплый фаянс кружки.

​— Официальные бумаги и ориентировки сейчас нам мало чем помогут, — негромко, доверительно произнесла Алекс. — Мужчины в форме обычно смотрят на схемы, а мы с тобой знаем, как важны детали. Может быть, ты вспомнишь что-то оособенное из ваших разговоров? Что-то такое, о чем он обронил вскользь?

​Карен чуть нахмурилась, её взгляд скользнул в окно веранды — туда, где мелкая колючая крупа медленно затягивала серые верхушки яблонь. Она прикусила губу, словно осторожно перебирала в памяти те дни, боясь случайно наткнуться на что-то страшное.

— Он... он казался совсем другим. Вежливым. Никогда не распускал руки, не навязывался... Держался как джентльмен. От этого теперь еще страшнее...

Карен поежилась, втянув голову в плечи. Алекс среагировала мгновенно. Не давая ей провалиться в эту липкую память, она плавно накрыла ладонь девочки через ткань пледа:

​— Понимаю. Это нормально — бояться того, чего ты не могла предугадать. Но сейчас ты здесь, в безопасности. Помоги нам, пожалуйста.Вспомни, о чем он говорил? Что рассказывал о себе? Может, куда-то звал поехать?

Карен прикусила губу, вглядываясь в серую крупу за стеклом. В комнате повисла чуткая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков из кухни.

— Прямо он меня никуда не звал, — медленно, сипло начала она. — Я бы испугалась, конечно. Но один раз... в конце сентября, мы после моей смены в аптеке. Я пожаловалась, что устала, что отец замучил придирками по хозяйству, с учёбой сложно. А он посмотрел так... с сочувствием, по-доброму. Сказал, что городские люди ничего не понимают в настоящем отдыхе. И обронил... Я не знаю, важно ли это...

Карен запнулась, виновато взглянув на Алекс:

— Может, это совсем неважно... глупость какая-то...

Алекс мягко подалась вперед, накрыла ее холодные пальцы своей ладонью

— Всё важно, Карен. Каждое его слово, каждая мелочь имеет значение. Говори всё, что помнишь.

Девочка глубоко перевела дух, словно черпая уверенность в ее спокойном голосе:

— Он сказал, жаль, что сейчас уже осень, холодно и дожди. А вот следующим летом, когда я сдам экзамены за второй курс, было бы славно выбраться на рассвете на воду. Сказал, что у него на Западном рукаве озера Неверсинк есть старая лодка. Прямо под берегом, за закрытой дамбой, где каменный волнолом. Он говорил: "Там глухой залив, сосны прямо к воде подходят, тишина абсолютная. Выйдешь на воду в тумане — и будто во всем мире никого нет. Ты бы хоть выдохнула по-настоящему". Он так спокойно об этом рассказывал... словно просто хотел помочь.

Мы с Алекс переглянулись. Ник у дверного косяка замер, не донеся руку до кармана, и в его светлых глазах блеснула жесткая, холодная вспышка сыщика.

Западный рукав озера Неверсинк.

Глухой скальный карман за третьей водосливной плотиной, закрытая санитарная зона Департамента водоснабжения, куда запрещен въезд гражданским машинам и где запрещен любой лодочный выпас. Старый каменный причал технического пикета сороковых годов.

— Лодка... — тихо, почти одними губами повторила Алекс, не разжимая ладони Карен. — Карен, ты видела у него ключи от лодки или снасти?

— Нет, — покачала головой девочка. — Но знаете, еще что было. Один раз, когда он принес мне стаканчик с кофе, угостил, то стоял совсем близко у перил аптеки. И от его брезентовой куртки сильно пахло. Речной тиной. Я еще мельком подумала: странно, октябрь на носу, какой нормальный человек в такие холода на лодке возится? Но промолчала.

— Ты нам очень помогла, Карен, — Алекс мягко сжала ее пальцы, поднимаясь со скамьи. — Спасибо тебе. Отдыхай, набирайся сил.

Мистер Миллер проводил нас до самого крыльца. Лицо его было напряженным, но в глазах светилась немая благодарность:

— Есть толк, офицеры?

— Есть, мистер Миллер, — твердо ответил я, натягивая перчатки. — Огромный толк. Двери на ночь закрывайте на засов, но не тревожьтесь: вокруг поселка выставлены патрули штата.

Когда мы спустились к пикапу, снег уже валил сплошной белой стеной, засыпая гравий двора и верхушки сосен. Воздух окончательно вымерз.

Ник захлопнул за собой заднюю дверь "Форда", закурил и выпустил струю дыма в приоткрытое стекло:

— Черт меня дери, Флэнаган. А девчонка-то со светлой головой.

— Западный рукав, — я повернул ключ зажигания, слушая низкий рокот проснувшегося мотора. — Старая аварийная штольня со станции номер один, где мы только что вскрыли колодец, идет сквозь гранитный перешеек прямо к западному заливу плотины. Инженеры в сороковых пробивали ее для сброса паводковых вод в нижний бьеф озера.

— И выход штольни упирается прямо в воду под каменным причалом, — подхватила Алекс, разворачивая на коленях карту водохранилища. — Если у него там спрятана плоскодонка на цепи — это идеальный аварийный шлюз. Он планировал отход заранее: пересидеть облаву в сухом шурфе за котлом, а если прижмут — нырнуть в штольню, выйти через донный люк прямо к лодке и уйти по воде на противоположный берег в Салливан, мимо всех постов на дорогах.

— Вот только он не знает, что котел мы уже вскрыли, — усмехнулся Ник сквозь табачный дым. — И колодец под прицелом помповика Такера.

— Он ранен и теряет время, — Алекс провела пальцем по синей дуге водохранилища. — Штурмовать тоннели сейчас нельзя: если мы полезем в шурф с собаками и фонарями, он услышит шум за милю и сбросит лодку на воду. Мы запечатаем оба конца. Оставим пост на насосной, а на Западном рукаве выставим засаду у воды.

— Это долгая позиционная осада, Алекс, — я включил передачу, и пикап мягко покатил по свежему снегу к выезду с фермы. — Дороги на перевалах уже переметает. В горах начинается настоящая зима.

— Пусть начинается, — негромко, с железной сталью в голосе отозвалась Алекс, глядя вперед сквозь заснеженное стекло. — Мы никуда не торопимся. Он в капкане, Рэй. Теперь он в нашем капкане.

Пикап набрал ход, взрезая мокрый снег и увозя нас обратно к хребту, где над закрытыми штольнями дамбы опускалась глухая, белая предзимняя тишина.